Наследие Вольтури

Цитадель Вольтури никогда не была теплой. Вечный полумрак, мрамор, холодный как сама вечность, и тишина, нарушаемая лишь шепотками заговорщиков и шелестом плащей стражников. Но был в этой крепости один уголок, где холод отступал. Личные покои Кайуса. Вернее, не его самого, а их. Здесь пахло не пылью веков и не кровью, а лавандой и масляными красками. Здесь на стенах висели не портреты устрашающих предков, а легкие, наполненные светом акварели, написанные рукой Ареты. Она была человеческой женой Кайуса. Его слабостью. Его тайным счастьем. Его вечным летом посредь бесконечной зимы. Она не боялась его ничтожности, его скуки, его ядовитого сарказма. Она видела в древнем правителе того, кем он мог бы стать, если бы мир не сточил его в идеальную, холодную грань. Она смеялась, и этот смех звенел в каменных залах, как колокольчик, заставляя даже Аро на мгновение задуматься о чем-то далеком и светлом. И этот смех оборвался. Кайус вернулся с совета. Пустяковое дело — какая-то провинность молодого вампира на юге Франции. Он уже составлял в уме язвительную реплику, чтобы поделиться ею с Аретой, предвкушая, как она укоризненно покачает головой, но глаза ее будут смеяться. Он вошел в покои. И остановился. Тишина. Не обычная,comfortable тишина ожидания. А густая, звенящая, мертвая тишина. Воздух был тяжелым и неподвижным. — Арета? — его голос, обычно столь уверенный и насмешливый, прозвучал чуть громче шепота. Никто не откликнулся. Его взгляд упал на мольберт у большого окна. На нем была новая картина — вид на сады цитадели, залитые лунным светом. Но часть холста была испорчена — через него будто прошел шквал когтей, разорвав ткань и смахнув банки с красками на пол. На мраморе у мольберта лежала темная, почти черная лужица. Он почувствовал ее запах. Кровь. Человеческая кровь. Сердце Кайуса, веками небившееся, словно сжалось в ледяной ком. Он не дышал. Не двигался. Его сознание, острое как бритва, уже знало правду, но душа отказывалась верить. Он пошел по каплям, алым жемчужинам на сером камне. Они вели вглубь покоев, к потайной двери, что вела в небольшую оранжерею, где Арета выращивала розы. Дверь была распахнута. На пороге лежал изящный серебряный кинжал — подарок Кайуса жене для защиты. Лезвие было чисто вытерто. А в оранжереи… Цветы были помяты. Горшки разбиты. И на лепестках темно-бордовых роз, ее любимых, алели свежие брызги. А посреди этого хаоса… Он упал на колени. Мрамор треснул под его весом. Его белые перчатки вцепились в камень, пытаясь найти опору в мире, который внезапно перевернулся и рассыпался в прах. Он не кричал. Не рыдал. Звук, который вырвался из его груди, был похож на предсмертный хрип раненого зверя. Глухой, раздирающий. Он собрал ее на руки. Ее тело было еще теплым, но жизнь, тот яркий, ослепительный свет, что жил в ней, угас. Ее шея была искалечена одним точным, безжалостным ударом. Кайус прижал ее к своей груди, качаясь на коленях, как маятник, отмеряющий последние секунды его прежней жизни. Он шептал ее имя, умолял, проклинал, но единственным ответом была тишина. Он не знал, сколько просидел так. Но когда поднял голову, его глаза, обычно медленные и скучающие, горели холодным, абсолютным пламенем ярости. Ярости, смешанной с болью, такой всепоглощающей, что она грозила уничтожить его самого. Он осторожно, с бесконечной нежностью, положил тело жены на разбитую землю и поднялся. Его фигура, всегда казавшаяся несколько хрупкой, теперь была наполнена смертоносной, нечеловеческой силой. поднял серебряный кинжал. На рукояти, в запекшейся крови, он почувствовал чужой, едва уловимый запах. Чужую ауру. Чужую магию. Кто-то проник в самое сердце его власти. Кто-то осмелился тронуть то, что принадлежало ему. Кто-то отнял у него его солнце. Тишину цитадели разорвал его голос. Не крик, а низкий, вибрирующий гул, полный такой древней и беспощадной ярости, что даже стены, видевшие тысячелетия, содрогнулись. — Найти! Это было не приказание. Это был обет. Клятва, данная вечности и мести. И где-то в глубине души, в той ее части, что умерла вместе с Аретой, Кайус Вольтури знал: он никогда больше не будет прежним. Его лето закончилось. Наступила вечная зима.