Хрупкое. Этой стороной вверх

Между ними всегда находится кто-то, кто им мешает. Или что-то. Локлан чувствует это буквально на физическом уровне, будто между ним и братом пролегает нечто вроде ваты или пенопласта, такого, которым прокладывают хрупкие посылки, чтобы не поломались при доставке. Удивительное дело, раньше он сам был такой прокладкой в их семье. Самый младший, он старался лавировать между всеми членами большого и важного семейства Рэтлифф, потому что сам пока не знал, какое место среди них занимает. Он лавировал между Саксоном и Пайпер, такими же разными, как лето и зима. Поддакивал брату, когда тот рассказывал, насколько важно Локлану поступить в Дьюк. Кивал, слушая рассказы сестры о том, что буддисты давно поняли, как сосуществовать в гармонии с нынешним обществом перепотребления. Обещал отцу, что сможет найти себя в этой жизни и без фамильного состояния. Уверял мать, что сделает все, что нужно, чтобы поспособствовать повышению престижа Рэтлиффов в их консервативном обществе. Это время кажется теперь столь далеким. Все они изменились с тех пор, как вернулись в Северную Каролину. Да что там… Они безвозвратно изменились уже тогда, когда отец вернул им телефоны, едва они ступили на борт яхты, которая должна была доставить их в аэропорт. Сам Локлан изменился еще раньше. Когда валялся в одиночестве в бреду на террасе их виллы, вероятно. Когда понял, что на самом деле ничто из декларируемого его родными не имеет ничего общего с реальностью. Локлан больше не флюгер, который поворачивается за каждым из тех, кого любит, в ожидании одобрения, принятия и указаний необходимого вектора. Локлан теперь — сам сторона, у которой и принципы в наличии, и убеждения, и вера. Вот только… да, между ним и человеком, с которым нужно поговорить больше всего на свете, вечно кто-то болтается. Например, прямо сейчас — это грузчики, снующие туда-сюда в их новом доме, расположенном милях в ста от предыдущего. — Мэ-ам, а, мэ-ам! — кричит один из них над ухом, небрежно бросая на грязный дощатый пол большую, но, судя по виду, легкую коробку. — А эти длинные — куда заносить-то прикажете? Локлан наклоняет голову влево на максимум и только тогда у него получается прочитать перевернутую вверх тормашками надпись «Хрупкое. Этой стороной вверх». Господи… Мама, стоящая тут же, в паре-тройке шагов от него, поворачивается на звук голоса и сдвигает на нос огромные солнцезащитные очки. На ее лице написана брезгливость и возмущение, и это хорошо, думает Локлан. Хорошо, что там не паника, не горе и не апатия. — Вы что, не умеете читать? — взрывается мать, замечая надпись, и начинает на чем свет стоит ругать рабочих. Дальше он не слушает. Смотрит на Саксона, который говорит с кем-то по телефону, укрывшись в нише между кухней и лестницей, ведущей на второй этаж. С тех пор, как отца задержали, Саксон вечно говорит с кем-то по телефону. Иногда он кричит, но чаще — вот как сейчас — тон у него извиняющийся, оправдывающийся, такой, словно они все виновны в том, что сделал отец. Локлан закипает, когда слышит эти заискивающие нотки в голосе брата, потому что Саксон — последний человек, кто виноват хоть в чем-то из того, что сейчас происходит. И тот факт, насколько тот одинок в своем старании сделать для семьи — для своих женщин и младшего брата — хоть что-то, что поможет им выплыть из этого дерьма, убивает Локлана. У матери хотя бы лоразепам есть. У Пайпер — этот ее буддизм, в который она снова ударилась по возвращении в Штаты. У самого Локлана есть убежденность, что если решения не найти, то и черт с ним — отпустить ситуацию нахрен и не рвать жилы в попытках вернуть все как было. А что есть у Саксона? У Саксона — четыре часа сна ночью (вряд ли больше), отец в тюрьме, звонки эти вечные, увольнение с работы с позором и без выходного пособия, мать и сестрица, не привыкшие жить не то что бедно — умеренно, и стыд вперемешку с виной. Случившееся на вечеринке в Тайланде они ни разу не обсуждали, но Локлан видит — знает — стыда у Саксона наберется на целый гребанный Эверест. Может, и на два. Он думает об этом всем, механически выполняя мелкие распоряжения матери, подбадривая Пайпер, то и дело бросая взгляды на брата. Взгляды уже и не заинтересованные даже — обеспокоенные. У Саксона под глазами залегли такие тени, которые не прогонишь восьмичасовым сном, приемом гиалуронки внутрь или внезапным избавлением от всех долгов. Вечереет быстро. Грузчики заканчивают заносить коробки и мебель в районе десяти часов вечера. За окном — уже непроглядная тьма, и, подойдя ближе к Саксону, который стоя пишет что-то в ежедневнике, Локлан замечает строчку под номером восемь: вкрутить лампочки на веранде. — Сакс, — тихо говорит он. — Ну вот только этого тебе не хватало. Саксон поднимает на него пьяный от усталости взгляд и усмехается, как кажется Локлану, через силу. Мама и Пайпер поднялись на второй этаж некоторое время назад, и сейчас в гостиной они совершенно одни. Локлан все еще чувствует эту противную вату между ними, которая мешает подойти близко-близко и кожей почувствовать долгожданное тепло, но хотя бы вокруг никого. Тихо. И то хорошо. — Саксон, — начинает он снова, — нам бы поговорить. Тот вытягивается струной моментально, его спина деревенеет, и Локлану так жаль, что именно он является еще одним поводом для напряжения и без того напряженного брата. Ему кажется, что тот на раз-два понимает, что разговор планируется не об их новом материальном положении, суде над отцом или сходящей с ума матерью. — Локи, лучше уйди, — с заметным предостережением в голосе просит Саксон. Он открывает рот, чтобы возразить, как вдруг со второго этажа доносится крик. Саксон бросает ежедневник на пол и кидается из гостиной вон в сторону лестницы. Локлан спешит за братом. Кричит мама. — Три спальни! Здесь всего три спальни, Саксон! У Локлана запускается пару секунд назад остановившееся сердце. У Саксона, судя по виду, та же ситуация. Тот стоит, схватившись за перила, но так и не успев взбежать по ступенькам. Мать продолжает причитать, хотя и тише, стоя на небольшой площадке между этажами. — Мам, — зовет Сакс, — а куда тебе больше? И мать взвивается по-новой. — Три! Всего три, — повторяет она, как заведенная. — Это невозможно, Саксон, дорогой, просто невозможно! За кого они нас принимают? Нас! Одна для нас с вашим папой, — мама начинает загибать пальцы, и Локлана передергивает на слове «папа», — вторая — для Локи, третья — для Пайпер, а… — А я все еще живу в городе, мам, — заканчивает за нее Саксон, но мать не слушает. Она продолжает жалеть себя, вынужденную переехать в дом в сельской местности, в котором — о, ужас! — всего три спальни на них четверых. — Она принимала сегодня лоразепам? — спрашивает Саксон, и Локлан не сразу понимает, что вопрос адресован ему. Брат не обращался к нему с самого… Да он вообще не помнит, когда в последний раз Саксу было что-то от него нужно, и вот теперь, когда тот сам наконец заговорил с ним, Локлан и слова сказать не в состоянии. Брат отворачивается, смотрит туда, где Пайпер уже подошла к матери и обнимает ее за плечи. Теперь они обе сидят на верхней ступеньке деревянной лестницы. В руках у Пайпер стакан с водой и пузырек с таблетками. Значит, не принимала. Или сестра решила, что переезд из фамильного особняка площадью в 1200 квадратных метров в эту почти халупу на окраине штата — достаточный повод для самоличного увеличения дозы без дозволения врача. — Кстати, о трех спальнях и моей квартире, — бормочет Саксон и хлопает себя по бедрам, будто на что-то решаясь. — Поеду-ка я к себе. Сегодня был длинный день. Мама? Он смотрит на заплаканную мать. Она уже приняла свои таблетки и теперь выглядит просто капризным ребенком, которому пора спать, но он противится этому как может. — Они разбили мой сервиз, сынок, они разбили мой Ленокс. А Диор? Куда они занесли Диор? Это, что ли? — Мать звучит плаксиво, протягивая вперед руку, указывая туда, где стоит коробка с перевернутой надписью «Хрупкое. Этой стороной вверх». Локлан думает, что надпись эта — идеальная метафора для их нынешнего положения. Вот жили они себе… Чудесно, спокойно жили, как составленные в ряд чашки и блюдца в коробке, даже пенопласт в наличии имелся, чтоб не разбилось ничего. А потом отец зачем-то решил, что если пенопласт убрать, а их перевернуть совсем немножко, поставить, скажем, на торец — то ничего плохого не случится. Случилось. Разбились. Локлан не уверен, получится ли теперь склеить осколки хотя бы в какое-то подобие их прежней семьи. Он не слышит, что говорит Саксон матери, которая начинает рыдать громче. Локлан очухивается, когда хлопает входная дверь. С минуту он в ступоре смотрит на сестру, а когда она наконец кивает ему, срывается с места и убегает в ночь. — Сакс! — кричит он, несясь сквозь кромешную тьму. А у самого в голове рождаются нехорошие образы того, что может учудить мама, оставшись в одиночестве. «Она не одна, — успокаивает он себя мысленно. — С ней Пайпер, а значит, ничего плохого не случится. Лоразепам подействует быстро, и она уснет, просто уснет». Он повторяет это мысленно на все лады, а потом вдруг видит — прямо перед собой — свет, зажегшийся в салоне машины, силуэт брата, мелькнувший и вновь скрывшийся в темноте, и фары, двумя широкими лучами, прорезающие ночь. — Саксон! Черт тебя дери, да стой же! Локлан подскакивает к пассажирскому сиденью в последний момент — еще немного и его, вцепившегося в ручку дверцы, протащило бы по дороге. Но у старшего брата отменная реакция. — Чего тебе? — спрашивает Саксон грубо, но за грубостью этой Локлану слышится страх, недоверие и вселенская усталость. — Я же сказал — надо поговорить. Локлан дергает ручку, но она не поддается — брат заблокировал двери. Что ж, придется как в детстве. Он отпускает дверцу, просовывает голову и верхнюю часть туловища в открытое окно и, помогая себе руками, лезет внутрь. — Господи, Локи, — негодует брат, но в негодовании этом больше смирения, чем реального желания остановить — Саксон даже рук вперед не вытягивает, так и держит на руле. Локи плюхается на пассажирское сиденье, кое-как умещая ноги, и с победным выражением на лице смотрит в глаза брату. Спесь с него никто не сбивает, она сходит сама, когда он понимает, что, в общем-то, совершенно не знает, что сказать. Он не готовился, и он, очевидно, не готов. Так они и молчат на протяжении нескольких минут. Просто смотрят друг на друга. Несмотря на отсутствие плана «А», план «Б» рисуется в голове как-то до неверия быстро. Локи снова прет напролом, во второй раз за последние несколько минут, и это — уже на два больше того, сколько раз он поступал так за всю свою жизнь. Он подается вперед, хватает Сакса за грудки и прижимается губами к губам. Локлану кажется, что брата начинает трясти еще до того, как он накрывает его рот своим. Саксон не сопротивляется, нет — его просто трясет. Да и чему бы сопротивляться — Локлан не двигается абсолютно, просто вжимается в него всем собой, и продолжает сминать в кулаках воротник светлого поло. Когда у него начинают болеть губы, и он уже хочет отстраниться, Саксон отмирает. Он перехватывает его поперек спины обеими руками — да, все еще трясущимися — и легко, словно Локлан ничего не весит, перекидывает на заднее сиденье. — Пристегнись, — велит Саксон, бросая последний взгляд на их новый дом, и что есть сил давит на педаль газа. Локлан пристегивается без вопросов, и не зря. Проселочная дорога, ведущая от дома до трассы, вся в выбоинах. В какой-то момент его подкидывает так, что он ударяется виском о стекло и тут же ловит взгляд брата в зеркале. — Порядок, — говорит Локлан и отворачивается, чтобы посмотреть назад. В доме свет горит теперь только в одной из комнат второго этажа. Этот маленький очаг тепла с каждой секундой становится все меньше и меньше, пока не скрывается за деревьями, когда машина заворачивает куда-то вправо, проезжает несколько метров и останавливается. Саксон отстегивает ремень безопасности, и он делает то же самое. Брат еще с минуту неподвижно сидит на своем сиденье. Локлан переводит взгляд с его напряженного лица на высокую траву и кукурузное поле поодаль, выхваченное ближним светом фар. А потом Саксон щелкает чем-то на приборной панели, и все вокруг погружается в кромешную темноту. Локлан слышит, как брат перелезает на заднее сиденье и опускается справа от него. Он не видит — пылающей кожей чувствует, как Саксон смотрит. Некстати в дальнем углу сознания всплывает мысль, что вообще-то им нужно поговорить, но голова пустеет, как только под футболку пробирается чужая холодная ладонь. Надо же, на улице такая духота, а пальцы холодные. Отсутствие источника света делает ощущения в сотни раз ярче, и он несдержанно стонет в полный голос, ощущая, как по позвоночнику ползут мурашки. Спустя несколько секунд под футболкой движутся уже две руки. Глаза закрываются сами собой, он откидывает голову назад, и в тот же миг ощущает на шее губы брата. Голые инстинкты — ничего иного. — Только скажи, и я остановлюсь, — шепчет Саксон ему в ухо. — Я так скучал по тебе, Сакс, — говорит он вместо этого, а дальше ему договорить не дают. И не спрашивают ничего больше. Саксон рычит, когда тянет его на себя, беспорядочно целуя и кусая везде, куда может дотянуться. Оказавшись у него на коленях, Локлан не церемонится больше ни секунды. Рывком избавляется от ремня, расстегивает ширинку и накрывает рукой возбуждение брата. Саксон крупно вздрагивает, и Локлан понимает — услужливый мозг подкинул ему воспоминания о той вечеринке на яхте. Хотя, честно говоря, общего у той ночи и этой мало. Кроме его руки на члене старшего брата — и вовсе ничего. Они оба теперь другие, и Локлану хочется верить, что если прошлая их близость стала концом прежней жизни, то эта — вполне может стать новым началом. — Все хорошо, Сакс, все хорошо, — шепчет он в губы брата, притираясь всем телом, расстегивая и приспуская собственные брюки насколько позволяют широко разведенные ноги. Саксон тут же обеими руками хватается за его обнаженные ягодицы и вжимает в себя, начиная двигать бедрами так, словно они и вправду занимаются сексом. От этой простой мысли и от того, в какой позе и на ком он сидит прямо сейчас, кидает в жар, и Локлан благодарен темноте ночи за то, что брат не видит его лица цвета переспелой вишни. Когда Саксон, сбиваясь и запинаясь, начинает шептать его имя на все лады — Локи… Лок… Локлан… — для него все заканчивается. Он утыкается Саксону в изгиб шеи, словно прячется, пока между их телами разливается густое и теплое — слишком много для него одного, значит они сделали это вместе. — Мне так хорошо с тобой… Он поднимает голову и ведет ею вверх и влево, коротко проходясь щекой по щеке брата. Саксон хватает его за плечи и почти отшвыривает от себя с такой силой, что спиной Локлан впечатывается в дверцу. Это странно, конечно, обидно и неприятно, но гораздо сильнее его заботит нечто совершенно другое. Он медленно поднимает руку, слушая шумное прерывистое дыхание напротив, и дотрагивается до той щеки, которой только что касался брата. Мокрая. Какого черта его щека мокрая! — Сакс? У Локлана щемит в груди от звука, который издает брат, когда тишину прорезает его имя. Этот сдерживаемый изо всех сил, задушенный всхлип выжигает всю обиду, успевшую прорасти в сердце за какие-то жалкие десять секунд. И на ее месте в груди расцветает нечто совершенно новое, для чего только еще предстоит подобрать подходящее слово. Но это «что-то» толкает его вперед, заставляет сжать брата в объятиях и не обращать внимания на то, что его отпихивают от себя с такой силой, будто и правда никогда больше не хотят видеть. — Саксон, послушай меня. Сакс… Все будет хорошо. Все в итоге будет хорошо. Я знаю, тебе сейчас так не кажется. Ты думаешь, что все ужасно, а мы с тобой только что сделали еще хуже, но на самом деле это не так… — Да что ты можешь знать? — кричит Саксон сквозь рыдания, которые уже нет смысла скрывать. — Что! Ты! Вообще! Знаешь! — Я знаю, что ты живой. И я тоже. И родители, и Пайпер, — Локлан морщится от собственных речей, отдающих какими-то глупыми детскими книжками, но других слов у него все равно нет. — И мы со всем справимся. Вместе справимся. Только позволь мне помочь. Пожалуйста, не беги, не взваливай все это на одного себя! Локлан продолжает крепко держать его. Он не давит, не бьет по щекам, пытаясь прекратить истерику, он просто держит, шепча одно и то же, ни разу никому на самом деле не помогшее, дурацкое это «все будет хорошо». Ну просто нужно же что-то говорить! И в какой-то момент Саксон сдается. Валится бесформенным грузом как есть — зажатым в кольцо рук и ног. Локлан тут же ослабляет хватку. Потому что, оказывается, Саксон хрупкий, такой хрупкий. Он уже поломан. Поломан этими бесконечными судами над отцом, долгами, подсевшей на таблетки матерью и собственной разрушенной до основания карьерой, а еще — той ночью в Тайланде, когда они перешли черту. На мгновение Локлану становится жутко, невыносимо страшно — а что, если он прямо сейчас своими руками окончательно доломал брата? Что, если теперь действительно никогда не будет не то что хорошо, но даже сносно? И следующее жалкое «все будет хорошо» он говорит громче и увереннее — себе самому говорит. — Все будет хорошо! К удивлению Локлана Саксон подтягивается выше и садится прямо. — Задушишь, — хрипит он, скидывая руку со своей шеи. — Тогда тебя точно не ждет ничего хорошего. А потом они просто сидят, не пытаясь говорить. Первые несколько минут Локлан мечется между желанием прикоснуться к брату, подобрать наконец какие-то идеальные слова, способные по мановению волшебной палочки сделать все проще, и стыдным порывом открыть дверь и сбежать. Спустя еще минут десять он начинает получать странное тихое удовольствие от ночного воздуха, заполнившего машину, стрекотания цикад и неизбежного умиротворения, приходящего на смену возбуждению и тревоге. А сколько времени проходит между последней мыслью и пробуждением, он не знает. Просто чувствует, как в какой-то момент Саксон трясет его за плечо, и открывает глаза. — Поехали домой, — говорит Саксон, касаясь его лица. — Я что, уснул? Спросонья он не в состоянии понять, что имеет в виду Саксон, куда именно он собрался ехать — в свою квартиру или в новый дом — но это и не важно. Брат молча перебирается на водительское сиденье и выруливает с обочины. Локлан смотрит, как поле кукурузы остается позади, а из-за деревьев показывается крошечная светящаяся точка, парящая на высоте полутора этажей от земли. Точка все приближается и приближается, обретает очертания трехстворчатого окна, и он позволяет себе смежить веки. Это был длинный день. Длинный и тяжелый. Но завтра… Завтра все будет иначе, теперь он точно знает.