Нетральная территория

Они материализовались на окраине Убежища — мира, созданного из осколков отчаяния и надежды. Воздух здесь был другим: не стерильным светом Рая и не удушающей серой Ада, а чем-то свежим, неопределенным, полным потенциала. На горизонте возвышались причудливые строения — смесь ангельской архитектуры и демонической практичности. Большую часть времени говорил Вильзивул. Он был в своей стихии: задавал точные, вопросы Ариэлю и Разаэлю о системе управления, о распределении ресурсов, о том, как они решают споры между душами, чьи грехи и добродетели были так причудливо переплетены. Серафим просто молчал. Он стоял чуть поодаль, его сияние казалось приглушенным в этом новом, сером свете. Его взгляд скользил по странным пейзажам, но всегда возвращался к Вильзивулу. Он смотрел, как тот говорит, как жестикулирует, как его фасеточные глаза внимательно следят за реакцией собеседников. Он видел не Повелителя Бездны, а блестящего администратора, поглощенного сложной задачей, и его переполняла странная смесь гордости и нежности. Он почти не слышал слов. Он видел лишь, как двигаются губы Вильзивула, как напрягаются мышцы на его шее, когда он задает особо сложный вопрос. Он обрабатывал информацию, но не о Убежище, а о нем. Каждый жест, каждое выражение лица откладывалось в его памяти, становясь частью того огромного, подовляющие чувства, что он носил в груди. Иногда его взгляд встречался с взглядом Ариэля или Разаэля. В глазах беглецов читалось понимание и легкая, грустная улыбка. Они видели. Они понимали, что настоящая «инспекция» происходила не между ними и владыками, а внутри самого Серафима. Вильзивул, погруженный в беседу, краем глаза отмечал молчание Серафима и его пристальный взгляд. Это было его chance. Ангел был расслаблен, погружен в свои чувства, его защитные барьеры были ослаблены. Окружающая обстановка была чужой, нейтральной, что также работало на руку Вильзивулу. Он дождался, когда Ариэль и Разаэль отвлеклись, показывая что-то на карте своего мира, и повернулся к Серафиму. Его голос, до этого деловой и собранный, стал тише, мягче, но в нем появилась свет. — Они проделали хорошую работу, — сказал он, глядя не на него, а на горизонт, чтобы не спугнуть. — Сложная система. Требует тонкой настройки. Почти как... следить за кем-то, не будучи обнаруженным. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Это ведь требует невероятной концентрации. Знаешь, я тут недавно думал... о том, как легко ошибиться, когда наблюдаешь за кем-то издалека. Можно неправильно истолковать мотивы. Решить, что взаимность возможна, когда ее нет... и запустить необратимые процессы. Он повернулся и посмотрел прямо на Серафима. Его взгляд был не обвиняющим, а вопрошающим. Глубоко вопрошающим. —Ты ведь сказал мне, что твое... состояние... могло запуститься ошибочно. Из-за потенциальной возможности. — Он сделал еще один шаг ближе, сокращая дистанцию. — Но чтобы увидеть потенциал... нужно ведь сначала очень долго и очень внимательно наблюдать. Не так ли, солнышко? Он не обвиняли . Он просто соединил точки воедино. Спокойно. Неумолимо. Загоняя его в угол не силой, а логикой и тихой, настойчивой правдой. --- Резкое торможение и последующая остановка коляски заставили Серафима, погруженного в созерцание Вильзивула, потерять равновесие. Он качнулся вперед, и сияющая мантия, в которую он был облачен в своей человеческой форме (ибо являть свою истинную сущность в этом хрупком мире было непозволительно), зацепилась за что-то. Он чуть не грохнулся на землю, но сильная, костлявая рука в потертом рукаве резко метнулась вперед и схватила его за складки ткани, удерживая на месте. — Осторожнее, светлячок, — проскрипел знакомый голос. Вильзивул тоже был вынужден скрывать свою истинную форму — здесь, в присутствии ангела, он оставался в обличье дряхлого старика. Его хватка, однако, была крепкой и уверенной. — Земля тут не такая уж и мягкая. Серафим выпрямился, смущенно поправив мантию. Его сердце бешено колотилось не от падения, а от внезапности прикосновения и от того, что предшествовало ему — от тех тихих, страшных слов Вильзивула. Они сидели теперь рядом в остановившейся коляске, их колени почти соприкасались. Воздух вокруг сгустился, наполненный невысказанным. Вильзивул не стал продолжать с прежней напористостью. Он видел испуг в глазах Серафима. Вместо этого он сменил тактику. Его голос стал еще тише, почти интимным, несмотря на скрипучую стариковскую оболочку. — Я не сержусь, — сказал он, глядя куда-то вдаль, на серые поля Убежища. — Понимаешь? Я не злюсь, что ты следил за мной. — Он повернул к нему голову, и в его старческих глазах читалась не укоризна, а... усталое понимание. — Мне просто нужно знать. Всю правду. Чтобы понять. Чтобы... — он запнулся, — ...чтобы не навредить тебе по незнанию. Ты сказал, что это может запуститься ошибочно. Но чтобы ошибиться... нужно ведь иметь какие-то данные для ошибки. Что ты увидел, солнышко? Что заставило тебя... надеяться? Он не давил. Он просил. Он открывал свою уязвимость, признавая, что ему тоже страшно — страшно ошибиться и сделать больно тому, кто доверился ему так полностью. Он смотрел на Серафима, и его старый, сморщенный вид делал эту просьбу еще более трогательной и беззащитной. Он был не грозным владыкой, требующим ответа, а уставшим существом, пытающимся найти дорогу в совершенно новом для него мире.--- Движение Вильзивула было стремительным и абсолютно естественным. Он не думал о последствиях, о протоколах, о том, как это выглядит со стороны. Импульс был един — добраться до сути. До правды. Он привстал и опустился на колени перед сидящим Серафимом, их лица оказались на одном уровне в тесном пространстве коляски. Его костлявая, но сильная рука мягко, но неумолимо взяла Серафима за подбородок, заставляя того поднять взгляд и смотреть прямо в его старые, проницательные глаза. — Смотри на меня, — проскрипел Вильзивул, и в его голосе не было приказа, а была жгучая need to понять. — Я хочу знать, что у тебя в голове. Он притянул его лицо чуть ближе к себе, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. И Серафим, подчиняясь, увидел. Увидел не гнев, не отвращение. Он увидел в этих старческих, но таких живых глазах... беспокойство. О нем. Глубокую, неподдельную озабоченность его состоянием, его благополучием. И тогда Вильзивул заговорил. Тихо, чтобы слышали только они двое. —Мне сказали, что для вашего рода это... дар. — Он не сводил с него глаз, ловя каждую реакцию. — Но ты... ты же не знал этого. Ты столкнулся с этим впервые. Ты же не знал, что у такого высшего существа, как ты, может быть подобный... механизм. Правда, Серафим? Он назвал его по имени. Впервые. Не «солнышко», не «светлячок». Серафим. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Имя, произнесенное его голосом, с такой интимностью и пониманием, стало тем самым ключом, что сорвал все замки. Человеческая оболочка Серафима дрогнула и порвалась. Не с грохотом, а с тихим, подобным шелку, звуком. Из его спины высвободилась пара его сияющих крыльев, ударив по стенкам коляски. Его хвост, тот самый предатель, вырвался на свободу и начал медленно, счастливо покачиваться. А из его светящихся волос... появилась еще одна, маленькая пара крылышек, delicate и трепещущих, которые раскрылись и замерли в легком, нервном взмахе. Он был полностью exposed. Не только эмоционально, но и физически. Его истинная, уязвимая сущность была обнажена перед тем, кого он так боялся потерять. И правда хлынула из него, как водопад. —Я боялся! — вырвалось у него, и его голос звучал голоском, полным отчаяния и облегчения. — Я изучал все! Каждую мелочь! Линьку, инстинкты, гормоны... я следил за тобой каждый миг, потому что не понимал, что со мной происходит! Я видел, как ты работаешь, как говоришь с другими, как ты... как ты устаешь. И чем больше я видел, тем сильнее я... — он сглотнул, — ...тем сильнее я хотел быть рядом. А потом мое тело... оно начало меняться без моего позволения! И я испугался, что если ты узнаешь, как одержим я тобой, ты сбежишь! Ты испугаешься меня! И я умру от этого! Потому что я не могу это остановить! Он говорил, задыхаясь, его маленькие крылышки трепетали, а хвост обвился вокруг ноги Вильзивула, цепляясь за него, как за якорь. Он выложил все. Весь свой стыд, свой страх, свою одержимость. И самое главное — свой ужас перед потерей. Он ждал. Ждал, что Вильзивул отшатнется от этого безумия. Поток откровений Серафима, его страх, его обнаженная уязвимость — все это слилось в один оглушительный гул в ушах Вильзивула. Он видел его — настоящего, беззащитного, с трепещущими маленькими крылышками в волосах и хвостом, цепко обвившим его ногу. И в этот миг вся его осторожность, все анализы и сомнения испарились. Остался лишь один, ясный и властный инстинкт — остановить этот поток страха. Успокоить его. Показать ему, что бояться нечего. Он не отшатнулся. Наоборот, его руки, все еще в обличье старика, но теперь движимые силой, не знающей возраста, схватили лицо Серафима. И прежде чем ангел успел понять что происходит, Вильзивул притянул его к себе и крепко, властно поцеловал. Это был не нежный, сонный поцелуй, как тогда. Это был поцелуй-заявление. Поцелуй-притязание. От неожиданности и силы поцелуя мантия Вильзивула сползла с его головы. Иллюзия старика рассеялась, revealing его истинное лицо — бледное, с острыми скулами, с усиками, трепетавшими у висков от возбуждения, и с маленькими, переливчатыми крылышками, беспомощно затрепетавшими в его волосах. Его фасеточные глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на Серафима, а потом медленно закрылись, пока он углублял поцелуй, пытаясь влить в него все свое внезапное, оглушительное понимание и принятие. Серафим замер, его разум онемел. А затем его тело откликнулось само. Его человеческая оболочка, созданная для удобства, имела все соответствующие... функции. И одна из них сработала сейчас, яростно и безошибочно, под пристальным взглядом и поцелуем того, кто был источником всех его желаний. Эрекция была внезапной, болезненно яркой и абсолютно предательской. Серафим аж отпрянул от поцелуя, его лицо залилось густым алым румянцем. —Нет... подожди... — он попытался оттолкнуть руку Вильзивула, которая, как он почувствовал, опустилась вниз и легла на его бедро, опасно близко к тому месту, что выдавало его с головой. Но Вильзивул был неумолим. Его вторая рука мягко, но твердо удерживала его за подбородок, не давая отдалиться. А та, что была внизу, не убралась. Наоборот, она легла на выпуклость в его одеждах, не нажимая, просто... ощупывая, констатируя факт. — Тише, солнышко, — прошептал Вильзивул против его губ, его голос был низким и густым от новообретеный власти и нежности. — Не убегай. Я же сказал, я не злюсь. И тогда его пальцы слегка пошевелились, легкое, почти неуловимое движение через ткань. Дразнящее. Игривое. Совершенно демоническое. Серафим вздрогнул всем телом, издав сдавленный стон. Его хвост забился в экстазе, а маленькие крылышки в волосах затрепетали с бешеной скоростью. Он был полностью в его власти, смущенный, возбужденный и пойманный с поличным. Вильзивул смотрел на него, и в его открывшихся фасеточных глазах читалось не торжество, а обожание и какая-то дикая, хищная нежность. Он любил это. Любил дразнить его, любил видеть его таким — сияющим, могущественным и абсолютно беспомощным от его прикосновений. И в этот миг, в тесной коляске, среди серых полей, он понял, что это не просто интерес или ответственность. Он сам был пойман. Влюблен. Безнадежно и безвозвратно. И его демоническая натура требовала заявить об этом не словами, а именно так — через власть, через игру, через прикосновение, которое сводило с ума его ангела.--- Резкий стук колес о каменную мостовую ознаменовал конец их пути. Коляска остановилась. Магия момента развеялась, как дым. Вильзивул отстранился так же резко, как и начал. Его выражение снова стало невозмутимым, профессиональным. Иллюзия старика сомкнулась вокруг него, как броня, скрывая его взъерошенные усики, трепещущие крылышки и собственное, яростное возбуждение. Он вышел из коляски, выпрямив спину, словно только что провел обычную деловую встречу. — На этом, полагаю, инспекция завершена, — прозвучал его скрипучий, безразличный голос. Из глубины коляски донесся тихий, жалобный звук. Похожий на стон щенка, у которого только что отняли любимую игрушку. Это был звук чистой, неудовлетворенной фрустрации. Серафим остался сидеть, весь горящий от стыда и невыносимого, обрывающегося возбуждения. Его тело, еще секунду назад трепещущее от обещания чего-то большего, теперь ощущало ледяную пустоту. Его разум лихорадочно работал: А чего? Чего я ожидал? Он же демон. Он дразнит. Это его природа. И тут до него дошла вторая, еще более унизительная мысль. Он, Архитектор Реальности, изучивший теорию любви, влечения и инстинктов досконально... абсолютно не знал, что делать дальше. Он изучил эмоциональную составляющую, но практическая, физическая часть... секс... оставалась для него инкргнито. Он сознательно избегал этих знаний, боясь, что не выдержит их, если они будут связаны с Вильзивулом. И теперь он чувствовал себя идиотом. Возбужденным, смущенным и абсолютно беспомощным идиотом, которого дразнят, а он не знает, как ответить. Обида, острая и горькая, подступила к горлу. Почему он остановился? Почему не продолжил? Он ведь видел, видел, как он готов, как он хочет... С силой воли, которой он направлял галактики, Серафим заставил свое тело успокоиться. Он поправил одежды, сгладя следы своего позора, и вышел из коляски следом за Вильзивулом. Его лицо было маской холодного, отстраненного достоинства. Но внутри все кипело. Он бросил короткий, тяжелый взгляд на спину демона, который уже что-то говорил Ариэлю и Разаэлю. Хорошо, — промелькнула у него мысль, острая, как лезвие. — Хочешь играть в эти игры? Он мысленно поставил себе новую задачу, более urgent, чем все остальные: ПРИОРИТЕТ: Изучение практических аспектов совокупление и половой акт. Анализ методов ответного воздействия и эскалации. Он понял одну простую вещь: дразнить дикого зверя, у которого начался период течки (а именно так он теперь воспринимал свое состояние), — дело крайне опасное. Рано или поздно зверь перестанет быть объектом насмешек и станет охотником. И Серафим намеревался изучить все, что нужно, чтобы на следующей «инспекции» быть готовым. Чтобы уже не краснеть и не стонать, а отвечать. И, возможно, даже диктовать условия. Он подошел к группе, его сияние было холодным и контролируемым. Но глубоко внутри, в самых потаенных уголках его существа, тлела новая, опасная искра — не только любви и страсти, но и решимости больше никогда не оставаться беспомощной игрушкой в руках того, кого он любил. Исследования Серафима погрузили его в пучину информации, которая была одновременно шокирующей и пьяняще интересной. Он узнал о механике, о ролях, о бесконечном разнообразии практик. Мысли метались: а что, если принять женскую форму? Или использовать иллюзии, магию? Но больше всего его поразило открытие, что союз возможен не только между мужчиной и женщиной. Что двое мужчин тоже могут... и что есть активная и пассивная стороны. Это заставило его задуматься глубже, не о механике, а о себе. А кем бы я хотел быть? Мысль была пугающей и невероятно интригующей. Он уснул в своем гнезде, окруженный выпавшими перьями, с этими вопросами в голове. Его крылья, почти завершившие линьку, уже не болели. Теперь на самых кончиках самых крупных маховых перьев проступал яркий, переливчатый, почти алый кант — знак завершения трансформации, готовности. И тогда его сон стал не просто фантазией, а чем-то ярким, осязаемым, феерическим. В нем он был не беспомощной жертвой. Он был... охотником. Он видел Вильзивула таким, каким никогда не видел — не уставшим правителем, а существом, извивающимся в страсти, с запрокинутой головой и полуоткрытыми губами, издающим тихие, хриплые стоны. И это был он, Серафим, причинял ему это удовольствие. Его пальцы скользили по бледной коже демона, сжимали его грудь, заставляя того выгибаться и мурлыкать что-то нечленораздельное. Он чувствовал свою силу, свою власть над ним в этом танце. Это было... прекрасно. Головокружительно. А потом сон сменился. Он увидел себя. Не в человеческой форме. А в своей истинной, сияющей сущности. И к его изумлению и дикому, жгучему стыду, он увидел... это. Половой орган. Явный, твердый и совершенно недвусмысленный, проявившийся в лучах его собственного сияния. Его реальная форма, оказывается, имела все необходимое для... продолжения. Он проснулся с резким вздохом, сердце колотилось, как бешеное. Одеяние из перьев было беспорядочно сброшено. И он чувствовал... себя. Тот самый, только что увиденный во сне атрибут, был реален. Он был здесь, часть его, твердый и горячий, и абсолютно предательский. Серафим застыл, охваченный волной такого смущения, какого не испытывал никогда. Он чувствовал себя мальчишкой, застигнутым за чем-то постыдным. Его щеки пылали, а сияние мерцало неровно. Он медленно, почти боязненно, опустил взгляд. Да. Это было правдой. Его ангельская, божественная форма была... полностью функциональной. Готова к тому самому «дару», о котором говорил ангел. И самое ужасное было в том, что после того сна, после видения Вильзивула таким податливым и стонущим, мысль о том, чтобы использовать это новое... оборудование... вызывала не отвращение, а прилив такого острого, животного желания, что у него перехватило дыхание. Он был больше не невинным, незнающим существом. Его сон и его пробуждение стерли последние границы. Он знал. И его тело хотело. И он с ужасом и восторгом понимал, что его пассивная роль в фантазиях могла легко смениться на активную. Очень активную. Он лежал, пытаясь совладать с дыханием и с новым, пугающим знанием о самом себе, чувствуя, как алый кант на его крыльях подрагивали в такт его бешеному сердцебиению. Охота, похоже, начиналась по-настоящему.