Сообщество дам и господ.

21 Июля 1886г.       Пишу поутру. Рассвет выдался на редкость ясным, пишу без света. Чудно, мне снова снилась та беседка. Уверен, у тебя был бы ответ на это, кажется, я повторяюсь. Просмотрю прошлые записи – освежу память и, быть может, найду хорошие воспоминания. 22 июля       Я ожидал этого, но не думал, что будет именно так. Я не помню, откуда взялись многие записи, не понимаю скрытое значение пометок, которые я оставлял. Мои ли они? О, была бы ты здесь! Конечно, я начну писать разборчивее, но скрытие симптомов не лечат. Я содрогаюсь от одной только мысли, что смог бы забыть тебя также, как и всё остальное, не будь я одержим мыслью о тебе. Одержим! Только ты держишь меня здесь. Я помню твое негодование в сторону людей слабых, которые шли на поводу своих чувств. Будь триклят я, если обманул твоё мнение обо мне, оказавшись таким же несчастным. Но я задержался, мне нужно тушить свет. 5 августа       Что за неделя! Я словно взрастил крылья… но буду краток. Меня пригласили провести вечер в кружке, как прилежного редактора и близкого друга Бэзила. И что это был за вечер! Конечно, я ловил косые взгляды, когда с восторженностью отзывался о давно минувших днях, о Бонапарте и Вильгельме, но ты знаешь – ничто не может испортить мне настроения в такие моменты. Не знаю только, позовут ли меня впредь, но Бэзил остался доволен, а более меня ничего не волнует. 12 августа       Удивительно, ровно неделя прошла с моей последней записи. Славный был день. Разумеется, неделей ранее, не этой. Дни последующие не могут быть лучше минувших, я уже в этом убедился. И ты, конечно, могла бы меня переубедить, но теперь что толку! Тебя нет, и я теряюсь. Хватит об этом!… 7 сентября       Не знаю, что меня тревожит больше: нетерпение или хандра. Скорее, первое, раз меня бросает в горячую дрожь от мысли об этом. Да, именно горячая дрожь! Спину не ласкает более сквозняк – в ней копится жар, и он перетекает во все остальные конечности. Ноги отстукивают дробь, руки норовят сломать перо, глаза, ставшие причиной замечаний, мечутся между предметами и лицами. Но почему? Сам дивлюсь этому вопросу… но бог мой, разве не Бэзил был тому причиной? Я не рассказывал… и не буду. Тебе это знать не за чем. Далее было зачеркнуто предложение: "хорошо, что… бог мой, не здесь!" 24 сентября       Всё больше задумываюсь о покупке мышьяка. Как странно, что эта мысль наводит на меня спокойстаие. Никогда ещё мысль о смерти не внушала мне что-то кроме страха. Не значит ли это, что то моя судьба? Или я просто сдался? 27 сентября       Меня немало волнуют вести о родине. И почему бы это должно было волновать англичан? Не знаю, порой я чувствую непреодолимую пропасть между мной и этим остекленевшим народом. Но не моя ли это проблема? Не может же весь мир сойти с ума. Определенно, со мной что-то не так, хотя и не могу понять, почему. Чем мой примитивный характер так отделяет меня от других? Во мне нет гения, а более причин и не должно быть. 1 октября       Здравствуй. Пишу ввечеру, после размолвки. Нехорошо вышло, но ничего уже не изменить. И всё же, как это гнусно, как нечеловечно, жить чужим мнением и относить к… неважно! 3 октября       Знали бы, знали бы они, какую гадость мне сделали, выдворив меня за дверь под предлогом отпуска. Какой там отдых! Оставаться одному невыносимо, и во всей столице нет человека, равному мне. Я не говорю достойного, потому что многих недостоен сам. Но неужели, неужели некому понять меня! Я так ещё молод, хочу быть молодым, но не могу! Будь я проклят, если примкну к этим "новаторам"! И давно ли в моде доверять судьбы людей в безрассудные руки? А может и всегда было, да только сейчас слепота отступила. А может, они и знают? 20 декабря       О, что за провидение! Нашёл замечательного собеседника, даже успели приложить руки! Давно я себя так не чувствовал. В конце он даже поблагодарил меня, дескать, пробудился ото сна. Но сейчас он спит в номере, который я ему любезно снял, и, вероятно, мне скоро нужно будет собираться на встречу, которую я же и назначил. 21 декабря       Наконец. Выдался пасмурный день, но на душе у меня было на редкость светло. Что за чудак этот Генри, однако! Юношеский пыл и безрассудство граничат со старческим презрением ко всему новому. Хотя он и утверждал обратное, я слишком хорошо знаю это возраст, сам ведь был таким. Но вот как всё было.       Я хотел было пригласить его в парк, но пустые кроны деревьев не смогли бы скрыть нас от дождя, а в силу своей рассеянности разговаривать с зонтом в руке очень утомительно, поскольку всё моё внимание обычно обращено на стук капель о зонт, поэтому за место встречи я взял старое заведение, название которого врятли сказало бы вам что либо, поскольку испанская речь не воспринимается английским слухом.       "En vano" — холодно сказал он при встрече. "Тем лучше — просто ответил я, тем самым избавившись от глупого спора. Войдя внутрь, Генри дрогнул от сквозняка. Кабак не пользовался популярностью и был на грани разорения, потому даже на топку не хватало денег. — Раздеваться вовсе не обязательно," — заметил я. Он ничего не ответил. За стойкой меня окинули довольным взглядом – приводить новых посетителей было почетным делом. "Мы можем продолжить в столь приятном месте?" Он согласился. "Хорошо, что никто не поймет на английском ни слова." — "Вовсе нет. И почему вас это волнует?" — "Потому что вы, по всей видимости, настроены на приватный разговор." — "Милостивый государь! С чего вы взяли? — спросил я в недоумении, хотя и сам начал догадываться о двусмысленности этой встречи. — Я лишь хотел развлечь себя новой компанией и уверен, что вы не откажете мне в этом." — "Откуда в вас столько уверенности? Я могу уйти прямо сейчас." — с вызовом сказал Генри. "Тогда мы бы не встретились тем вечером." — заверил я. По лицу моего нового знакомого можно было догадаться, что такой ответ его не устраивал. — "Так что же вас привело туда?" — "У меня разболелась голова," — капризно сказал он, игнорируя вопрос. — "Давайте пройдемся." — "Погода нелётная" — холодно заметил я. "Это не займёт много времени." — смягчил он тон. Я понял, что он был себе на уме, и согласился. Он быстро вышел; я сказал несколько слов заведующему и пошел за Генри. "У вас нет зонта." — спокойно сказал он. "Тогда не будем терять ни минуты." — бодро ответил я. Он молча кивнул.       Мы вышли на аллею. Подул сильный ветер. " Вы легко одеты." — заметил я. "Я редко выхожу." — небрежно ответил он. "Тогда могу ли я поинтересоваться…" — "Можете — остановился он, обернувшись через плечо. — Можете интересоваться также, как я могу игнорировать ваши расспросы." — с презрением сказал он и продолжил путь. Не могу утаить, что в ту минуту мне хотелось прекратить с ним всякое общение, развернуться и пойти в противоположную сторону улицы, пусть даже мне было не по пути. Я был уверен, что моя пропажа нисколько не расстроит его; сейчас же я знаю, что, пусть его нельзя было назвать расстроенным, но могу поклясться, что его скверный характер тогда вошёл в противоречие с самим собой. Говорю я это потому, что его нетерпимость ко мне была коренной – в ней была непоколебимость. Но в немой мольбе, этой потребности в общении читался страх и неуверенность. Уже тогда, пусть и в меньшей степени, я заметил эту трансформацию, она же меня и удержала. Отмечу, что к этому добавлялось и моё собственное одиночество, которое я всё же считаю слабостью, но надеюсь только, что оно не погубит меня.       Генри вел меня по наиболее темным, узким, и бедным улицам, где то и дело случались разбои. Уверен, выбрал он такой путь не просто так, ведь, хотябы я и не рассказывал ещё про своё отношение к несчастным, нетрудно догадаться, что хорошего было мало. Я поравнялся с ним, как нам преградил путь бедняга, вышвырнутый из кабака. "Жалкое зрелище." — процедил он, и спокойно двинулся дальше. "Вы правы – от жалости разрывается сердце." — "Тогда у меня нет сердца, потому что ничего, кроме презрения, жалость у меня не вызывает." — "Но стоит только задуматься о судьбе человека…" — "Как сразу понимаешь, что он сам в ней повинен." — "И вы вправду считаете, что можете контролировать свою жизнь, судьбу, её события?" — "Нет, я cчитаю своей судьбой только то, что от меня зависит. А зависит от меня моя жизнь." — "Но это одно и тоже!" — с негодованием ответил я. "Может быть. Но мне достаточно не взваливать на свои плечи судьбы других, чтобы управиться со своей." — "Так говорят люди, которые никогда не влюблялись." — "И хвалиться здесь будет бесполезно – всё равно не поймёте." — "Но есть в жизни вещи очевидные и субъективные." — "Лицемеры. Малейшее отклонение от общества становится предметом косых взглядов, но в сущности это две стороны одной медали. Ещё двадцать два года назад мы лицезрели публичные смертные казни. Их перенесли в тюрьмы, а все радуются так, будто что-то изменилось." — "Чем же вас так обидел свет?" Генри бросил на меня недовольный взгляд: " Тем, что он слепит."       Далее мы шли молча. Путь вышел длинным: не помню, чтобы я охаживал эти улицы после твоего ухода. Но стоит ли мне обращаться к тебе? Я не чувствую более, что монолог мой останется известен только нам. Да, можешь смеяться, но Генри внушает мне страх. Не безумство пугает меня. Он силен. Не физически, но духом. А ты знаешь, как легко я теряю свою волю перед людьми, которыми восхищаюсь, и не хочу вновь испытывать эти болезненные чувства.       Остановился Генри внезапно, у непримечательных руин. Я спросил: "Задумались?" — "Нет. То есть да, но мы пришли." — "Вам знакома эта лечебница?" — "Я ей заправлял." — Так вы тот са́мый Генри. Человек без единой фотографии, родственников и прочих связующих. Человек, чей-" — "Век ушёл" — закончил он за меня строчку. "Не знал, что вы тае молоды." — "Не знал, что вы читаете газеты, которым от нечего делать приходится писать столь незначительные события, которые случаются ежедневно. Зачем же на это обращать внимание?" — "Затем, что газету читают в меньшей степени молодые. К тому же, я сам настоял на удержании этих строк: надо порой напоминать людям и о чем-то вещественном." Генри молча развернулся и начал осматривать руины через врата, не тронутые пожаром. Спрашивать о нужде визита было также глупо, как спрашивать людей, пришедших на могилу. Тем не менее, тишина нервировала меня. Генри, не поворачиваясь, бросил: "Разрази меня гром, если я вернусь в это место." И его услышали. Не знаю, какие ангелы или дьяволы (что всего более вероятно) подслушали нас, но за много миль от участка но в тоже время как бы перед ним ударила молния, ослепившая и ошарашившая меня. "Сдается мне, граф, судьба в самом деле мне неподвластна." — усмехнулся он перед моим ухом, ибо глаза ещё были застланы. Наконец, нас нагнал гром. Когда пелена отступила, я обнаружил, что нахожусь один.