Заходит как-то столичный бакалавр в бар

1. Даниил просыпается в гробу. В метафорическом смысле на пятнадцатый день эпидемии весь этот Город один большой гроб, только этот гроб не метафора. Он настоящий, на скорую руку сколоченный из самых дешевых досок, а Даниил зачем-то прилег в него отдохнуть.   Но шокирует не это — доводилось ночевать и в более странных местах, даже в ванной у Петра Стаматина. Не то чтобы покойный архитектор был против уступить Даниилу свою кровать, просто в его берлоге творческого человека она отсутствовала как факт. Шокирует то, что Даниил в упор не помнит, как оказался не только в гробу, но и в этом доме. Это не Омут, хотя определенно Каменный Двор — в окно виден кусок Горхона.    Он перелезает через низкий деревянный бортик, поморщившись от боли в мышцах. Болят не только они — грудная клетка охвачена огнем, а во рту стоит какой-то мерзкий привкус, будто его зубы растворились в кислоте и вся эта дрянь осела на языке. Или какая-то тварь помочилась ему в рот, пока он спал. Оба ощущения подходят.   На какую-то секунду Даниил даже допускает мысль, что он заражен, но тут же отпускает ее. В Каменном Дворе нет болезни — он, черт возьми, позаботился. А принести ее на себе из зараженных районов у него попросту нет возможности — солдаты покойного Блока стоят рядом с каждым мостом. Через баррикады не проскочит и тарбаганчик. По крайней мере, Даниилу очень хочется в это верить.   Комната крошечная и темная, не считая гроба и небольшой тумбочки, на которой сидит жутковатая кукла в синем платье — черные глаза-пуговицы пронзительно смотрят на Даниила — в ней ничего нет, даже паласа на полу.    Тусклый свет одной-единственной лампочки наполняет ее углы хищно прыгающими тенями.    Даниил выходит в узкий коридор и замечает первую странность.    С обратной стороны двери мелом написано огромное слово “Нет”. Даниил хмурится — он порядочно сбит с толку, но не до такой степени, чтобы не узнать собственный почерк. Вот только что сподвигло его оставить этот странный запрет и кому он был предназначен?    Что здесь произошло? Да, в последнее время Даниил очень много работает, но очень мало спит, еще меньше ест, но память от этого вроде как не отшибает.    На первом этаже его встречает Спичка. Ну, хоть этот факт не вызывает у Даниила никакого удивления — он забрал его к себе, после того как Бурах… как Бураха… Не важно. Забрал бы и ту маленькую диковатую девочку из Сырых Застроек, но в вагончике ее не было, в Берлоге тоже, и даже Ноткин не знал или не хотел говорить, где ее искать. Впрочем, на поиски Даниил бы вряд ли пошел — в Городе огромное количество тайных мест, и он просто не мог позволить себе роскошь обшарить каждое. Но она вроде как пережила первую вспышку чумы. Оставалось только надеяться, что судьба или, как говорят степняки, мать Бодхо ее любит.    — Ты проснулся? — Спичка нервно проводит рукой по волосам. — Хорошо. Беда у нас.    —Удиви меня, — мрачно вздыхает Даниил.   — У Черныша отец заболел. Не песчанкой — просто. Ты бы посмотрел его, а? Тут недалеко, через два дома всего. Только клювам не говори. А то знаем мы их, крючьями подцепят, да и в изолятор потащат.    — Это уж я сам решу, песчанка или нет, — спокойно перебивает его трескотню Даниил. На свете и правда много других болезней, но сейчас ему нужно быть настороже как никогда. — А клювы делают полезное дело.   — Говорю я тебе, что не песчанка же, ну! — аж подпрыгивает Спичка.   — Лошадке своей нукать будешь, — слегка повышает голос Даниил. — Побольше уважения к старшим, юноша. Появится хоть один разносчик — все в изолятор отправимся, и я и ты. А может и сразу в яму. Хочешь в яму?    Они все боятся одного и того же.    А ещё этой ночью ему снился сон, не сон даже, кошмар. Дом был полон зараженных трупов, в соседней комнате его встретил огромный черный бык (кто и как провел его на второй этаж), он дрался с разгневанным мужчиной, а потом появился мортус и спросил его…    Дальше Даниил не помнил. Ладно, к черту сны, в последнее время ночь без кошмаров означала для него ночь без сна.    — Тут еще какое дело, — деловито отвечает Спичка. — Судья приходил, тебя искал. Растерянный, как будто его пыльным мешком стукнули. Я ему сказал, чтобы позже зашел.    Даниил тоже чувствует себя так, будто его ударил пыльным мешком проходивший мимо человек-невидимка. А потом вернулся, чтобы добавить. Обычно Каины вызывали его письмом или, если произошло что-то из ряда вон выходящее, присылали курьера. Какие события могли заставить Георгия покинуть свой особняк и собственной персоной явиться на Шейную, было страшно представить.   — Судья был здесь, а ты меня не разбудил? — ледяным тоном уточняет Даниил.   Спичка пожимает плечами. Сил никаких нет на этого паршивца.    — Жалко стало. Ты вчера домой еле приполз — прямо живой покойник.    Если бы Даниилу кто-то сказал, что шпана из Сырых Строек даст от ворот поворот главе последней из правящих семей — а Каины это все, кто остался, Сабуровы мертвы, Ольгинские исчезли всем кланом — Даниил обязательно бросил бы ему в лицо что-нибудь язвительное и, возможно, предложил бы померить температуру. Но это было до знакомства с такой выдающейся личностью, как Спичка.    Даниил глубоко вздыхает и мысленно произносит: “Invictus maneo”, одно из его любимых изречений на латыни. Он повторяет его так часто, что Серафима начинает угрожать, что вышьет эту фразу на всех его рубашках.   Invictus maneo.   Остаюсь непобежденным.    Он не позволит гневу взять верх над собой и не станет кричать на мальчика, который потерял человека, ставшему ему за десять дней вторым отцом. Потерял отчасти по вине Даниила.    — Малыш, у нас новое правило. Если меня хочет видеть Судья — ты меня будишь. Если Белка пришла просить орехи — ты меня будишь, потому что их можно обменять на порошочек. Даже если под окнами горит помойка — ты меня будишь. Ты ведь понимаешь, чем мы рискуем?    — Если порошочек надо — так я тебе дам, — Спичка, сосредоточенно сопя, роется в карманах и торжественно извлекает на свет небольшую плоскую коробку, отдаленно напоминающую сердце — в Столицах в таких продают леденцы, а в Городе хранят адскую смесь из толченых таблеток. Чуму она выжигает, но и здоровье подрывает порядочно. — На тебе, доктор, порошочек.   Даниил внимательно смотрит на коробку, охваченный непонятным сомнением.    С начала эпидемии он не держал в руках ни одного порошочка — мокроносая братия охотнее меняется с Бураком, а в игру в секретики — поговаривали, что заветные коробочки можно найти в детских схронах — его не берут. Не помогают ни изюм, ни кольца, ни бритвы, ни даже обещание показать настоящий микроскоп. Глотать эту адскую смесь он, конечно, не станет, но изучить ее любопытно.    Когда он протягивает руку, человек-невидимка снова проявляет себя — Даниила будто кто-то толкает под ребра и говорит: “Не бери”, хотя опасное лекарство определенно стоит изъять — мало ли кому его предложат в следующий раз.   — Так бери, без обмена, — неправильно истолковывает его молчание Спичка.    Даниил забирает у него коробку и качает головой.   — Традиции есть традиции, — он вручает Спичке бритву, слишком старую и тупую, чтобы порезаться. — Вот. С этой вещью я передаю тебе немного здравого смысла, чтобы больше не прогонял важных гостей.    — Да он недавно заходил — и часа не прошло, — оправдывается Спичка, торопливо хватая подарок. —  А потом, наверное, к себе пошел, в Горны, а до них пять минут быстрым шагом, даже три, если короткой дорогой через дворы. Я тебе покажу, идет? Только сначала к Чернышу, ладно? Я ему слово дал.   — Ты давал — тебе и держать, — Даниил надевает плащ и подмечает еще одну странность — в доме невероятно жарко, хотя на дворе конец сентября, а никакого отопления в Городе, разумеется, нет, даже в Каменном Дворе. Только печки или камины, но в доме на Шейной отсутствует и то, и другое. Только бы не подхватить сейчас банальную простуду. — Ладно, сейчас зайду к твоему Чернышу. А ты сиди дома, потому что, во-первых, ты общался с зараженными, а во-вторых вдруг Судья вернется. И не смей гнать уважаемого человека, понял? Лучше чаю ему предложи.   — Так нету чая, — Спичка понимает, что гроза прошла мимо, и стремительно веселеет, — А тебе чего снилось такое? Орал так, будто черти в ад волокли.   Даниил трет виски. За эти две недели он орал на разных людей больше, чем за всю свою насыщенную неприятными событиями жизнь, но чтобы во сне? Какой позор.    — Примерно это и снилось, — он вспоминает череду ночных кошмаров, особенно комнату с трупами — мужчины, женщины, дети. Лучше и вовсе не спать, чем так. — Что в район проник разносчик.    — А быка там, часом, не было, в этом твоем сне? — Спичка не просит подробностей, да Даниил и не стал бы ему рассказывать. Ни про патрульного, испустившего дух у него на глазах, ни про мелькающие в воздухе хлопья заразы. А про быка почему бы не рассказать?    — Был, и довольно жуткий. А бык у вас означает, что сон вещий?    — Точно, — Спичка сначала вздрагивает, а потом удивлённо кивает, — только тебе про такое знать не положено. Бурах рассказал?    И теперь вздрагивает уже Даниил. Они не говорят о Бурахе. Такого правила нет, просто они никогда о нем не говорят, и все.    — К сабе тебе надо, — быстро, словно желая стереть свою оплошность, добавляет Спичка. — Она умеет толковать вещие сны.    — Поглядим, — расплывчато отвечает Даниил. Во-первых, толковать там нечего, во-вторых, ему не до сабы, что бы это слово ни значило.    — И вот еще что, — Спичка водит по доскам носком ботинка. — Ты Белке орехов-то не давай. Я тебе затем порошочек и отдал. Ладно?    Даниил неопределенно качает головой. С Белкой — бойкой девочкой из Углов — его юный подопечный очень даже дружит. Может, через пару лет начнут гулять за ручку.  Поругались, выходит.    — Почему? Белки любят орехи, — он пытается перевести все в шутку, но Спичка не улыбается.   — Просто не давай, и все. И еще. Мне очень жаль. Я не специально. Простишь меня?    — Прощаю, — Даниил совсем перестает понимать о чем речь, но у Спички слишком виноватый вид. Может, что-то утащил из его карманов, пока он спал? Даниилу не жалко — детей, с которыми можно меняться, в Городе почти нет. Та же Белка, для которой Спичке почему-то жалко орехов, наверняка давно сидит в Многограннике вместе с остальными подопечными Хана. А про Судью они, вроде, прояснили уже.   Странный день. Как говорят местные, дурная суббота, злая суббота.    И самая последняя странность терпеливо дожидается его в гостинной — причем дожидается в прямом смысле слова. Рядом с напольными часами возвышается  внушительный силуэт мортуса.   У санитаров Города есть разрешение являться к Даниилу в любое время суток, но он совершенно точно не давал никому из них ключ от дома. Спичка пустил? А Судью нет?    Ладно, это можно списать на какое-то подобие классовой солидарности. Бурах (не говорить о Бурахе!) тоже недолюбливал аристократов Каинов, а вот мортусы из простого люда — заводские рабочие, дружинники Сабурова, даже пара актеров из распавшейся трупы Бессмертника, хотя эти обычно предпочитают черные трико и белые маски.    — Новости? — спрашивает Даниил. Вечером они со Спичкой поговорят о том, как правильно расставлять приоритеты в вопросах гостеприимства.  Мортус наклоняет голову. Из-за его облачения этот жест смотрится довольно жутко.    — Новости? — рокочет он. — Пожалуй, да. Ты прав в своих догадках, бакалавр. Утром эти улицы кажутся такими чистыми, такими спокойными. Но где-то уже прячется первый разносчик. К вечеру Город будет в агонии. И какие бы решения ты ни принимал, ты этого не изменишь.    — Подробности! — они совершенно точно не пили с этим типом на брудершафт, но Даниила волнует только информация, которую он только что узнал. Грудь перехватывает железный обруч. Только не сюда, только не здесь. Жертва Бураха (не упоминать Бураха!) не должна быть напрасной. — Где? Как давно? При каких обстоятельствах?    Из головы даже вылетает тот факт, что санитар почему-то не представился, а это обязательно — в костюмах они все одинаковые.   —- Чуму разносят блохи, — говорит мортус. Желтые глаза маски ярко горят в полумраке комнаты. — Чуму разносят крысы. Ты построил прочный заслон, но я уже здесь. Это конец, доктор. Ты хорошо сражался, но ты проиграл. Человеку не по зубам такой противник, как я. Ты не исключение. Я пришел спросить тебя — ты и в самом деле готов пойти со мной?    А Даниил понимает еще кое-что. Мортусов всего тридцать шесть — тридцать пять мужчин и одна женщина. Их могло быть две, но кандидатуру Доры Фейгель пришлось деликатно отклонить. В отличие от богатырши Натальи, которая работает в Бойнях — про Тяжелого Влада можно сказать много плохого, но он не сексист — Дора не сможет таскать трупы, взламывать двери и заколачивать дома с беженцами из зараженных районов. Но важно сейчас другое.   Голос у мортуса незнакомый. Он не мужской и не женский. Он просто есть.   У Даниила исключительная память на голоса, и он лично собеседовал кандидатов,  проводил инструктаж, да что там — он беседует с каждым во время ежедневного обхода и принимая их вечерние доклады.   — Ты пьян? — брезгливо спрашивает он. Многие в Городе топят страх в твирине, но не его подчиненные, хотя у них для этого больше всего оснований.    — Ты всю свою жизнь изучаешь смерть, но готов ли ты к встрече с ней? — продолжает мортус. — Или как ребенок будешь закрывать глаза, чтобы спрятаться от чудовища? Подумай хорошо, доктор. Смерть так страшна, смерть так темна.    Точно пьян, хотя запаха спирта не слышно. Но в Городе есть и другие способы затуманить себе сознание.   — Благодарю. Не в моих привычках уходить со свадьбы без драки, — рука Даниила сама собой ныряет под плащ в поисках револьвера. А может, он вовсе не сумасшедший, а просто наслушался разговоров про то, что чуму сюда столичный доктор и принес — слышали и такое.   — Будет тебе свадьба, — обещает мортус. — Прямо сегодня и будет. Только ты не порадуешься.   Даниил до рези в глазах всматривается в обтянутые черной сеткой очертания лица.   Чей это голос? Кто там под плащом?    — Сними маску, – требует он. — И назови свое имя и номер. Я подам на тебя рапорт, санитар.    — Санитар? О, так ты решил, что я один из вас, — хрипло смеется мортус, — хотя, в каком-то смысле определенно санитар, да. Знаешь, у этих костюмов определенно есть один существенный недостаток. Они неудобны для важных бесед. Если тому, кто внутри, нужно будет подтвердить свою личность, он действительно будет испытывать определенные затруднения. А что касается рапорта, безусловно, все медики военнообязанные, но кому, позволь поинтересоваться, ты собрался его подавать? Блок мертв. Судья, если верить слухам, а поверить стоит, повредился рассудком. Может, тебе все же согласиться на мое предложение, доктор? Может быть, настало время выйти из игры? Я ведь не просто так пришел к тебе вчера ночью.   И тут в дверь стучат. Даже не так, молотят кулаками со всей силы.   А потом Даниил слышит голос мертвого человека и цепенеет.   — Ойнон! — кричит с улицы Бурах. — Ойнон, ты там, внутри?    — И этот никак не набегается, — с досадой цокает языком мортус. — Как же вы не поймете, что бороться бесполезно. Что я везде!   Но Бурах уже набегался. Четыре дня назад, в семь часов вечера. Эта дата навсегда врезалась в Даниилу в память. Она — и холодные веки под пальцами.    — Ойнон, я не хочу высаживать двери в чужих домах! — дерево дрожит под напором мощных ударов. — Лучше открой сам, слышишь! А морду я тебе и так и так набью — это уж будь спокоен. Раньше сядешь, раньше выйдешь!   Охваченный нелепой и совершенно необоснованной — он вот этими вот руками закрывал глаза Бураху, но не видел, как унесли тело — надеждой Даниил отодвигает засов. Перед тем как шагнуть на залитую солнцем улицу, он все же оборачивается. Спичка не первый год выживает на улице, но оставлять его одного с очевидно сумасшедшим никуда не годится.    Только мортуса в гостиной уже нет.   *    А на площадке перед домом, конечно же, нет никакого Бураха. Перед Даниилом стоит очередная птица-санитар.   — Григорий Горький, номер шестой, доктор, — говорит он, прежде чем Даниил успевает открыть рот, — пришел к вам к отчетом согласно расписанию.   — Слушаю, — Даниил еще раз оборачивается на пустую гостиную и приводит мысли в порядок. Похвально, что хоть кто-то соблюдает регламент.   — В целом все благополучно, — отчитывается Григорий Горький. — Никаких признаков чумы, ни одного заболевшего. Так что мы отправляемся за реку — там работы больше. Только, с вашего позволения, сначала немного отметим вашу победу. Если желаете присоединиться в качестве почетного гостя — ступайте на Мыс, наши рядом со склепами собрались.    Даниил качает головой. Скрип его зубов должно быть слышно в Многограннике. Поспешил, однако, с регламентом.   — Никуда вы не отправляетесь, пока я не скажу. Ничего вы не отмечаете. Вы остаетесь и прочесываете каждый дом так, чтобы мышь не проскочила. Мы что-то упустили. Я знаю.   Повисает тяжелая пауза.   — … так почти все ушли уже, — слегка неловко произносит Григорий. — Кое-кто и вовсе по домам отправился. Полно вам, доктор. Закончена ваша работа. Да вы на себя посмотрите — краше в гроб кладут. Поспать бы вам.   Даниил, который только что вылез из гроба, отбрасывает все попытки быть вежливым.   — Когда мне потребуется совет по спасению Города, вы будете первым, к кому я приду, Григорий. Так значит, мортусы дезертировали? И вы стоите здесь и говорите, что все хорошо?    — Но ведь делать больше нечего, все чисто, — мортус номер шесть будто бы искренне не понимает, что не так. — Впрочем, кое-кто остался на своих местах. Стоят там, где было замечено подозрительное, а без вашего приказа уходить не хотят. Выслуживаются, если желаете знать мое мнение.    Даниил не хочет.   — Хоть у кого-то совесть на месте, — с презрением бросает он. — Идите. Ищите повсюду. Чуть что заподозрите — сразу ко мне. У нас каждый час на счету. Сколько их там… отмечающих?   Все, что у него есть, это бредни безумца и приснившийся этой ночью кошмар. В отличие от… того, кого нельзя упоминать, он не верит в вещие сны, но им нужна постоянная бдительность. Возможно, он сумеет спасти от заражения Каменный Двор — последний район Города, куда не проникла смерть.    — Пятеро, — докладывается Григорий. — Четверо рядовых и десятник.    — Я им попирую, — обещает Даниил.   Но сначала мальчик по имени Черныш и его отец. Может быть, разносчика даже не придется искать.  2.   Каменный Двор считается самым богатым районом города, но дом на Шейной больше похож на общежитие для рабочих. Мебель в прихожей простая и дешевая. Пахнет лекарствами и почему-то свежими щами. Капусту Даниил ненавидит еще сильнее, чем баранину. Большинство дверей заколочены мортусами, на некоторых мелом написаны даты и фамилии — значит, там беженцы. Три дня заточения более чем достаточно, чтобы понять, болен человек или нет.    Больной находится в самой дальней комнате на первом этаже. Мужчина средних лет — судя по одежде, заводской рабочий — лежит на застеленной кровати прямо в ботинках. Рядом растерянной тучкой маячит темноволосый паренёк — ровесник Спички. Надо думать, тот самый Черныш. Для Даниила городская шпана в основном на одно лицо.    — Отец твой? — спрашивает он.   — Это не песчанка! — паренек вскидывается, смотрит, как настороженный зверь, еще не решивший для себя — цапнуть или броситься наутек. — Не нужны нам тут твои поганые клювы!    Даниил невесело ухмыляется. A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est.   — Откуда тебе знать, что не песчанка?   — Признаки разумеем, — упрямо дергает подбородком Черныш. — От песчанки слепнут, глохнут и чешутся. А он утром, как домой пришел, так упал на кровать и забылся. Я к нему с водой, а он меня не узнает.    — Поглядим, — Даниил подходит к кровати и понимает, что глядеть тут уже не на что.   Мужчина на кровати точно мертв. Для того, чтобы это понять, не нужно быть бакалавром — достаточно просто иметь глаза. Рука сжимает ворот рубашки, губы застыли в предсмертном оскале.    — Ты прав, это не песчанка, — Даниил поворачивается к Чернышу. — Это сердечный приступ.   — Зачем ты это сделал, ойнон? — с укоризной спрашивает знакомый голос, и Даниил вздрагивает всем телом.   Позади мальчика стоит Бурах, таким, каким он остался в памяти Даниила.   Правый рукав робы пропитан кровью, на виске ссадина, под глазами чернота. Из-за голенища сапога выглядывает перст менху, а из котомки — стебли твери. На груди темнеет пятно — след от пули, которая отняла его у Города.    Даниил позволяет себе пару секунд на панику, а потом успокаивается. Все хорошо, он не сошел с ума. Просто у него не было времени погоревать, вот мысли и цепляются за знакомый образ. В том, что тот вдруг обрел голос и, так сказать, визуализацию, тоже нет ничего удивительного — если вторую неделю спать урывками, закидываясь от случая к случаю кофе, таурином и антибиотиками, еще и не такое померещится. Спасибо, что сюда не явился Тельман или тот клоун, который до полусмерти напугал его в детстве.   Бурах мертв. Вместе с Каиными, Сабуровыми, Ольгимскими и тысячами других жителей Города. Просто надо держать это в голове, и ничего не случится.    Поэтому, когда Даниил отвечает призраку, он не чувствует себя глупо:    — Veritas amara est, sed necessaria.   — Ни дня без латыни, иначе язык отсохнет, так? — Бурах улыбается так широко и знакомо, что Даниил готов отдать порошочек — на секунду кажется, что и Город тоже отдаст — за возможность его обнять. — Я не об этом, ойнон.  Зачем ты это сделал? Чего тебе не хватало? Вот просто ответь.    Даниил теряет нить разговора.    — Что именно?    С точки зрения горожан, он сделал много достойного осуждения. На двенадцатый день он распорядился отрезать Каменные Дворы от остальных районов, хотя там еще оставались живые и, возможно, даже здоровые, организовал изолятор, закрыл все лавки, запретил жителям выходить на улицу. Но Бурах бы эти меры одобрил. Кроме, может быть, последней — стрелять по зараженным, которые из ночи в ночь пытались взять штурмом кордоны, уверенные, что в Каменном Дворе есть лекарство. Уже даже без предупредительного выстрела — патроны были не бесконечными.    — Вы с кем разговариваете, ваше благородие? — в комнату, наклонив голову, пробирается очередной мортус.    Голос у него обычный, хриплый, мужской, вполне себе узнаваемый, но Даниил все равно требует:    — Имя и порядковый номер! Или вы забыли, как ко мне обращаться?!   Даниил обводил взглядом комнату. Их в ней трое — мортус, пока еще безымянный, осиротевший Черныш и он. Четверо, если считать труп. И никакого призрака.    — Владимир Пескарь, номер тридцать первый, ваше благородие. Явился сюда, потому что слышал: человек умерши. Мы свои обязанности блюдем.   — Тебе известно, не отправлялся ли кто-то из твоих коллег с докладом ко мне домой? Не считая Григория Горького, — спрашивает Даниил.    — Не могу знать, ваше благородие. Мы группами работаем, только друг дружке и докладываемся, кто куда и зачем. Из моей, вроде, никто в Шейный не собирался.    Даниил раздраженно прочищает горло. И что ему делать? Носиться по городу и заглядывать под маски Исполнителям? Какой бред.    — Вы сами-то себя хорошо чувствуете? — участливо интересует мортус. — Бледные с лица, глаза черные. Трудитесь как каторжный, света белого не видите. Отдохнуть бы вам. Поспать, да подольше.   — На том свете все отоспимся, — Даниил оборачивается к мальчику, как его там — Черныш. Он всегда думал, что клички только у беспризорников. Впрочем, мальчик теперь сирота. — Ступай ко мне домой. Третий дом на Шейной улице. Вечером подумаем, куда тебя определить.   Определять особо некуда — Дом живых Лары Равель, как и все прочие постройки за рекой, стал домом мертвых. Видимо, Даниилу, как и покойному Бураху, предстоит обзавестись своим детским садом.    Приют… в голове шевелятся какие-то темные мысли, связанные с этим большим, печальным домом, но Даниил гонит из прочь. У него есть работа. Все остальное — потом.    — Позаботься о теле, — велит он мортусу, — а мне надо обыскать дом. Инструменты вам выдали?    — Выдали, только позвольте заметить, ломкие они очень. На три двери хватает, много на четыре.    — Это лучше, чем ничего. Давай сюда.   В руки Даниила ложится отмычка.    — И, уж простите за панибратство, а только еще одну рекомендацию вам дам — не тратьте зазря ресурс, по крайней мере, в этом доме. Мы вчера ещё все комнаты, которые пустыми стояли, проверили и замки новые повесили. А ночью Михаил Гоба, значит, в дозоре стоял, а мимо него не то что чумоносец — мышь не проберется.    Даниил молча кладет отмычку в саквояж.    Он человек науки, с дипломом, с высшим образованием, с собственной — пока еще — лабораторией, и у него нет привычки лазить по чужим домам. Но Чума по правилам не играет. И он тоже не будет. Разносчик может прятаться где угодно. И Даниил до него доберется.    Теперь на Мыс. * Поднимаясь по убегающей к склепам Хозяек тропинке, Даниил думает, что и сам бы охотно выбрал это место в качестве последнего приюта для дорогих ему людей. Оказавшись тут, он будто погружается в царство тишины и покоя.   Небо высокое и чистое, ветер шумит в деревьях, и пахнет здесь травой и какими-то цветами, а не серой твирью, от которой болит и кружится голова.   — Ага, — голос Бураха раздается в голове Даниила, но самого его что-то не видно, — а если пройти вон по той тропинке, то откроется захватывающий вид на вымерший Сердечник. Костры, трупы, крысы, разрушенные дома — красота. Зато Чудо сохранили, да, ойнон?    — Замолчи, — вполголоса отвечает Даниил.   Под ногами хрустят ветки.    Наверняка в мирное время здесь приятно просто погулять, предаваясь своим мыслям. Даниил этого не узнает уже никогда — если битва с мором все-таки закончится его победой, он уедет первым же поездом. Уйдет пешком через степь, если будет надо. У него есть причины стереть этот город из памяти, как страшный сон.   Мортусов он находит ровно там, где сказал искать Григорий — на поляне недалеко от склепов. Пять фигур стоят у высокого костра и о чем-то беседуют. До Даниила долетают только обрывки фраз.   — Судья, значит, постановил…   — …а лавку-то когда?    — …кто ж ему доктор, этому Чибису?    — Я доктор, — зловещим голосом произносит Даниил вместо приветствия. — И ваш непосредственный начальник. Только не помню, чтобы я прописывал вам моцион, да еще и в рабочее время. По какому поводу собрание?    Мортусы, все как один, поворачиваются к нему, и на какое-то время в воздухе повисает тишина — неловкая, неуютная. Примерно такая была на выпускной пьянке, когда в кабак внезапно заявился преподаватель, которого никто не звал.   — Так распоряжения ваши более силы не имеют, — говорит наконец один из мортусов. — Тут такое дело, ваше благородие — преставился бакалавр столичный. Отмучился страдалец, прибрала его песчаная язва.   Даниил коротко смеется. Он не против положить конец своим мучениям, но не так. Пуля в лоб, и вся недолга. Но это успеется.    — Вас должно быть тридцать шесть, — он обводит честную компанию тяжелым взглядом. Интересно, хоть у кого-нибудь хватает совести опустить глаза? Жаль, под костюмами не разберешь. — Вместе с вами я видел восьмерых. Чем заняты остальные?   Отзывается все тот же мортус:    — Не можем знать, ваше благородие. Кто посмелее — таскают трупы за реку. Осторожные по домам сидят. А мы отмечаем.    Даниилу очень хочется вытащить пистолет и прицелиться ему лицо. Они отмечают! Чума наступает на Каменный Двор со всех сторон, если не считать степи, а они отмечают!    — Бездельники! Дезертиры! Мерзавцы!   — Да вы, ваше благородие, не шумите, не беспокойте зазря наших Хозяек, — снисходительно, как родитель, заставший ребенка за рисованием на обоях, говорит мортус. — Чем воздух сотрясать, лучше выпейте с нами за упокой души столичного бакалавра. Оно ему лишним не будет. Беспокойный был человек.   — А ничего, что я стою прямо здесь? — ядовито спрашивает Даниил. Взять бы протянутый ему стакан да разбить о чью-то башку, чтобы мозги встали на место — только ведь маска убережет, да и сотрясаться там, судя по всему, нечему. — Или, по-вашему, я привидение?    — Не можем знать, ваше благородие, — вежливо отвечает мортус — А только бумага у нас имеется. Мало ли кто себя бакалавром называть будет.   Как будто в Городе найдется хоть один охотник принять на себя его полномочия.    — Какая еще бумага? — окончательно выходит из себя Даниил.    — Да, вот, позвольте, я зачту, — из недр балахона появляется свиток. Мортус разворачивает его, откашливается и читает. — В руки дать не могу. Официальный документ-с. Значит так, “вчера, в десять часов вечера, ненадолго придя в сознание после продолжительной лихорадки, в доме на Шейной скончался столичный бакалавр Даниил Данковский, став первой и последней жертвой песчаной язвы в Каменном Дворе”.   — И на ней, надо думать, моя подпись стоит?    — Мертвецу за свою смерть расписываться не положено, — с достоинством отвечает мортус. — Теперь Судья всем распоряжается. Он нас всех и распустил.    На мгновение Даниилу кажется, что это он повредился умом, раз стоит здесь и доказывает подчиненным, что еще жив. Поэтому когда откуда-то из-за спины мортуса появляется Бурах, это даже не вызывает особого удивления.   — Давай я его подержу, а ты ему врежешь? — предлагает он. — Оборзели вкрай, скажи, ойнон?    Даниил разворачивается и идет прочь.    3. У детской площадки его останавливает мужчина. Даниил уже многих знает не только в лицо, но и по именам. Дора, Окунь, Ласточка, Марат. Этого зовут Ворон. Даниилу он не нравится.    — Доктор! Когда Собор жечь будем?   — Вы воинствующий атеист, уважаемый? — вскидывает брови Даниил. — Иначе зачем жечь Собор?    То, что воинствующий, точно. Лицо у Ворона такое, будто вот-вот кинется в драку.    — Так ведь там эти… чумоносцы, — Ворон напряженно хмурится. Он занят непривычным для себя делом — думает. — Правильно вы их в одном месте собрали, доктор, я всегда говорил, что столичный бакалавр — большого ума человек.    Даниилу хочется его ударить. И ведь Ворон не один такой. С каждым днем в горожанах остается все меньше человеческого.    — Твои приятели думают так же? — спрашивает он. — Всех в огонь?   — А как же, — энергично кивает Ворон. — Жалко их, конечно, страстотерпцев, только мы-то живы, а они все равно до конца дня дух испустят, да ещё и в муках. Мы им, можно сказать, милосердие оказываем, хоть и берём грех на душу. Как по мне, лучше сгореть, чем сгнить заживо.   — Милейший, да вы святой, — умиляется Даниил. — Разрешите к вам прикоснуться?   Врезать бы ему, ох врезать.    — Вы, доктор, не бойтесь, вам рук пачкать не придется, сами сдюжим, — отмахивается Ворон. — Вы только скажите когда поджигать.   Даниил ухмыляется краешком рта. Интересное у него представление о чистоте рук.   — У меня встречное предложение, уважаемый, — почти весело бросает он. — Жечь предметы архитектуры мы не будем. Мы будем жечь поджигателей. Как вам такой перформанс?    — Чего? — удивленно моргает Ворон. — Такого у нас нету, а доски, керосин — все мужики приготовили. Прикажете принести?    Даниил ускоряет шаг, оставляя его позади.    Хорошо, что Собор охраняет минимум четыре взвода. Даниил ненавидит армию и все, что с ней связано, но сейчас он рад, что она здесь. Был бы ещё жив Блок.    — С огнем играешь, ойнон, — с легкой укоризной произносит Бурах. — Без всяких метафорических вывертов. Зря ты ему угрожал. Как бы и тебя в костер не кинули.    — Я не того пола, чтобы кидать меня в костер. Рассказать вам анекдот, который я только что придумал? — спрашивает Даниил.    Нет, его совсем не беспокоит, что он разговаривает с мороком. В детстве он часто беседовал сам с собой — перепуганная мать протащила его по всем столичным психиатрам. Никакого воображаемого друга у Даниила, конечно же, не было — просто это был его собственный способ привести в порядок мысли.   — А рассказать! — энергично кивает Бурах. — Я люблю хорошую шутку.   — Заходит как-то мертвый  бакалавр в “Разбитое сердце”... — начинает Даниил.   Встретившаяся ему женщина не смотрит на него с удивлением — она вообще на него не смотрит, у нее лицо человека, который сам не знает, куда идет и зачем. В Каменном Дворе такие лица сейчас почти у всех. За вычетом тех, кто бегает в поисках керосина, разумеется.    — …а бармен ему и говорит: “Живой водой не торгуем!”   По слухам, Андрей Стаматин еще жив и скрывается где-то в чумных районах. Впрочем нет, не так — после смерти брата он двигается, разговаривает и дышит. На этом всё. Даниил понимает, как это работает. А ведь он и представить себе не мог, что именно в этом забытом богом городке первый раз в жизни с разбегу влетит в сильное чувство.    Бурах не смеется.   — Тебе нравится? — спрашивает он и смотрит требовательно, как будто Даниил должен ему денег.   — Что? — в очередной раз не понимает Даниил.    — Быть мертвым?    Даниил пожимает плечами.   — Не знаю. Когда умру, спросите меня еще раз.   Положа руку на сердце, ему все равно, когда он умрет — сегодня ночью или в старости, глубоким стариком. Главное закончить дело. Даниил перехватывает саквояж поудобнее. За последние дни он сильно полегчал — большинство антибиотиков перекочевало в карманы горожан, да и бинты со жгутами больше без надобности. Наступающая со всех сторон смерть сделала то, что не получилось у дружинников Сабурова и даже у солдат Блока — она прогнала с улиц всех молодчиков с ножами, предпочитающих ночные смены.    — Уговор, — со странным лицом кивает Бурах. — И вот еще что, ойнон. Это ты, конечно, большой молодец, что говоришь со мной. Это правильно. Но не стоит делать этого слишком часто.   Подчиняться указаниям морока — самая нелепая вещь на свете, и все же Даниил кивает.   *   — Здравия вам, господин бакалавр, — радостно приветствует его мортус, несущий вахту на Закатной улице. — А я вас ждал, не верил. Михаил Гоба, номер второй.    Ага, тот самый Михаил, мимо которого не проскочит мышь.   — Слухи о моей смерти сильно преувеличены. И все же хотелось бы знать — я действительно умер от песчанки?    — Вот этого не знаю, — слегка тушуется Михаил. — Сказали — не припомню кто, не гневайтесь, ваше благородие, — что вчера в десятом примерно часу вечера сгорели вы от работы непрерывной. Чуму сюда не пустили, а сами надорвались. Наши все сразу отправились к Судье, спросили, будут ли еще какие указания, а он: ваше место за рекой. Там, мол, и работайте. А здесь больше дома больше заколачивать не могите, потому что нет заразы.    — Судья отменяет мои приказы? Это что за новости?    Мортус отвечает слегка растерянным молчанием. Мучать его дальше нет смысла.    — Ладно. Докладывай обстановку, Михаил Гоба.   — Докладываю. Извольте видеть – Закатный один, слева, где дым из трубы. Там укрылась Эспэ-Инун, местная шарлатанка. Уклад ее почитает как святую. Говорят, она тайное средство от чумы знает, потому ее хворь не берет. Потому что и тянутся к ней людишки известные. Больные… Это же такой шустрый народец, через любые заслоны просочатся, и вы их не остановите. Да вы сами посмотрите.   Даниил смотрит. У дома действительно собралась небольшая толпа — в основном степняки. Мужчины, женщины, пожилые, разве что детей не видно. У детей свои чудеса.   — И заметьте — утром их еще больше было, — многозначительно произносит Михаил.    — Не знает саба никакого средства, — вмешивается в разговор Бурах. — Но знает много чего другого. Ты сходи к ней, ойнон, сходи, она тебе много интересного может рассказать.   Даниил, помня о данном несколько минут назад обещании, оставляет его совет без комментариев.    — А справа Закатный дом два, — продолжает Михаил. — Во дворе подозрительные дети, пялятся на окна. Не было бы беды.   — Не мракобесничай, — морщится Даниил. — От детей какая беда?    — Примета такая есть, верная, — охотно делится своими мыслями Михаил, — Если дети где собрались, значит, жди беды. Такие уж у них игры недобрые. Не удивлюсь, если и чуму нам они наиграли.    Даниил закатывает глаза.    — Ну пошел врать. Двадцатый век на дворе, а ты в магию веришь, как бабка дремучая?   — В магию не веруем-с, а вот шарлатанку эту я бы на вашем месте прояснил, — без смущения отвечает Михаил.   — Благодари бога, что ты не на моем месте, — мрачно советует Даниил. — Ладно, неси свою вахту.    С одной шарлатанкой, выдающей себя за святую, Город его уже свел. Пришло время взглянуть на вторую.  4.   — Ну и кто последний на исцеление?    Как и в случае с мортусами, появление Даниила гасит все разговоры, но степняки смотрят на него без опаски или неловкости.    — Я пришел первым, — равнодушно бросает мужчина, сидящий на ступеньках крыльца. — Но ты иди вперед. Я что-то никак решиться не могу.   — Ты болен?    Мужчина мотает головой.    — Нет. Хочу, чтобы саба истолковала мне сон. Мы все за этим пришли.    — И что же тебе снилось? — Даниил вспоминает свой кошмар.   — Это дело мое, — вежливо, но твердо отвечает степняк. — Тебе с пересказа толку не будет. Из моего рассказа ты узнаешь только сонную ложь. А саба может сама увидеть твой сон, неважно, как ты его расскажешь.   Даниил раскрывает саквояж. Вот беда, никто ничего не делает даром. Даже для докторов.    — Можешь взять любую вещь. Только расскажи, — повторяет он и без сожаления наблюдает, как его новые часы отправляются в карман к новому хозяину. Интересно, он время-то по циферблату определять умеет?    — Я видел страшное. Я видел Город, захваченный болезнью. А саба умеет отличать сонную ложь от сонной правды.   — Занятный дар. Спасибо за рассказ, и за то, что уступил мне место, но вам все же придется поискать другое место для встреч с этой особой.   Дом, в котором Эспэ-Инун толкует сны, кажется Даниилу самым мрачным из всех, где ему доводилось бывать. Большинство окон разбиты, стены в трещинах и каких-то пятнах — слава богу, не тех, которые характерны для чумы. Пахнет пылью и стоялой водой.    — Заходит как-то столичный бакалавр в “Разбитое сердце” и просит погадать на кофейной гуще, — говорит Даниил, поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж, — бармен говорит: “Кофе в меню нет”, а бакалавр ему и отвечает: а у меня с собой.   Таинственная провидица, столь уважаемая степным народом, оказывается женщиной неопределенного возраста — вроде бы ей тридцать, а вроде и все пятьдесят. Короткие волосы топорщатся неопрятными клочьями, да и одета она в какое-то рубище. Почему все эти целители, ведуны и святые люди вечно рядятся как юродивые? Чтобы люди не заподозрили, что на них наживаются?    — Ты, значит, тут всех исцеляешь? — Даниил без приглашения заходит в пустую комнату и оставляет дверь открытой нараспашку. Историй о том, как врачам приходится спасаться бегством от сумасшедших, он еще в студенчестве наслушался на всю жизнь вперед. Поди угадай, не прячет ли она в своем балахоне нож и не пустит ли его в ход, потому что так приказали мудрые зеленые чертики, которые живут в пятнах на стенах.    Женщина смотрит на него неподвижным, тяжелым взглядом и наконец отвечает.    — Исцеляешь ты, доктор. Я толкую сны. Что тебе сегодня снилось?    Голос под стать хозяйке — не молодой и не старый.    — Разное, — уклончиво отвечает Даниил, — я должен тебя осмотреть.    — Мне нужен крючок для твоего сна, — велит   Эс… Эн… господи, язык сломаешь, пусть будет саба. — Вспомни деталь, которая показалась тебе самой важной. Только ничего не сочиняй и не додумывай. Тогда я увижу твой сон как собственный.   — Мне показалось, что я встретил чуму в костюме мортуса. И она спросила, готов ли я умереть.   Про Бураха он не рассказывает. Это только для него.   Саба смотрит на него как на неразумного ребенка и качает головой:    — Нет, доктор. Не чума к тебе приходила этим утром, но смерть. И если бы ты согласился на ее предложения, ты бы просто перестал существовать. Тебе это не интересно. Ей, кстати, тоже. Вот и не пустила она тебя к себе раньше срока… пока. Умирать надо правильно.    Даниил приглушенно смеется. Он всю жизнь изучает смерть, но этой степной дикарке, конечно, виднее, как и когда ему нужно умирать.   — Правильно это как? — уточняет он. — Разъясняй, раз уж взялась.   — Отчего же не разъяснить, — легко соглашается саба. — Сейчас в дверь постучат. Открой.    Даниил оборачивается. Дверь плотно закрыта, хотя в комнате нет и намека на сквозняк. Впрочем, у шарлатанов свои фокусы. К гадалке не ходи — кто-то прячется в коридоре.   Дождавшись короткого, отрывистого стука, Даниил раскрывает дверь и лицом к лицу сталкивается с сабой.    — Вот видишь, — медленно произносит она. — Я умерла правильно.   Даниил оглядывается, хотя прекрасно знает, что увидит в комнате распростертое на полу тело. Терять драгоценные минуты на то, чтобы проверить пульс у этого “трупа”, определенно не стоит.   И впрямь шарлатанки, причем без особой фантазии, но местным, наверное, сойдет и так.    — А самоубийцы растворяются в пустоте, — продолжает саба. — Это неправильный переход порога. Такая смерть ничему не учит.    — А давай-ка, голубушка, на “бис”, — ухмыляется Даниил. — Еще раз и помедленнее. Только дверь я закрывать не стану.   — Это довольно мучительно, — даже если эта саба понимает, что над ней издеваются, ее это не беспокоит.    Даниил удовлетворенно кивает — кто бы сомневался.   — Вам с сестрой бы в Столицу, на заработки. Спиритические сеансы и прочая мистика сейчас в большой моде среди экзальтированных дам из высшего общества. Или местные дурачки подают больше?    — Она тебе другое пытается сказать, — за спиной сабы вырастает Бурах. — Умирать надо правильно, ойнон. В свой срок и в своей постели, а не так, как пытаешься сделать ты.   Даниил раздраженно морщит лоб. Если еще и морок заведет эту песню про запавшие глаза и необходимость отдыха, он за себя не отвечает.   — К черту вас, — он в сердцах машет рукой. — Только время теряю.    Он не собирается умирать. У него есть незаконченное дело. Или как минимум незаконченный разговор.   5.   На улице его хватает за рукав незнакомая женщина:   — Лавку когда откроешь, отец наш и заступник? — последнюю часть фразы она произносит с неприкрытой издевкой, практически выплевывает.    Даниил уже привык к постоянной ругани и претензиям.   — По какому-такому праву клювы твои моего мужа в изолятор увели? Он и простудой-то не болел никогда. А кашляет от угольной пыли! Он машинист!   — Куда прикажешь этих беженцев селить — себе на голову? У нас и так яблоку некуда упасть, так ты еще и из дому выходить запретил? Ты вон в Шейном один барствуешь, словно аристократ какой, забирай их всех себе, раз такой добрый.   — Вели солдатам пропустить меня через Жилку. Сестра у меня в Седле и дети ее, младшему и пяти нет. Сердца у тебя нет что ли, столица?    С каждым днем в этот недовольный хор вплетаются новые голоса, и если раньше эту ношу можно было разделить с Бурахом, Рубиным, Сабуровым, то теперь Даниил принимает удар на себя.    — Заходит как-то столичный бакалавр в “Разбитое сердце, а все остальные выходят, — вполголоса произносит он.   — Чего ты там бормочешь? — хмурится женщина. — Надумал с ума сойти — так сходи, кто тебе запретит, а только нам лавку открой! Что нам есть? Чем нам детей кормить?    Даниил, вчера подписавший приказ упразднить талоны Лилич и раздать провизию местным, отлично помнит, что ее должно хватить минимум на три дня. На неделю — если затянуть пояса потуже. У нее что — семеро по лавкам? По возрасту не скажешь, молодая совсем.   — Когда надо будет, тогда и откроем.    — А может, ты сам с этой лавки кормишься? — женщина щурится и неожиданно толкает его в плечо — не сильно, но ощутимо. — А ну-ка говори правду! На особом довольствии сидишь, да нас объедаешь? Креста на тебе нет!   — Без бутерброда с черной икрой утро не начинаю, голубушка, — Даниилу очень хочется произнести это вслух. Он понимает, что нельзя — хор недовольных голосов и так слишком быстро превращается в рык, но он устал. Он смертельно устал успокаивать одних, запугивать других, находить нужные слова для третьих.    А ведь это даже не его город, не его люди. Его люди — в столице. А., Серафима, Платон.   Прав Григорий Горький — ему надо поспать.    — Если вам угодно поменяться со мной местами, то это можно устроить. Пойдемте к Судье вместе, — предлагает он женщине. — Только учтите — к моим мнимым привилегиям прилагается ответственность за борьбу с чумой.    Их пикировку неожиданно прерывает пожилой мужчина в потрепанной куртке и с уставшим лицом.    — Охолонись, Анна. Разве похоже, что переедает наш доктор? Как по мне, так наоборот. Но лавку все же откройте, — теперь он смотрит на Даниила. — Не доводите до греха. Люди от голода звереют. Чума же ушла, чего осторожничать?    — Кто же вам сказал, что чума ушла? — любопытствует Даниил. Он отлично знает кто — к сабе не ходи.    — Ну как же — Судья Каин ведь карантин снял, — даже удивляется мужчина. — Изолятор открыл, трупоносов распустил по домам. Так пусть теперь и лавку нам откроет. Деньги у нас есть, талоны инквизиторские тоже приберегли, а там пшена три мешка, мука была! Люди видели!   — Я спрошу у Судьи, что можно сделать, – обещает Даниил.   Он спросит. Он за все спросит.  * — Панкрат Лихобор, бакалавр, — представляется мортус, стоящий у входа в Горны. — А номер свой запамятовал. Две беды у нас. Уж и не берусь судить, какая хуже.    У них у всех одна большая беда.    — Первая, надо думать, Судья? — мрачно предполагает Даниил.    — Нет, первая — степняки. Ушли из лагеря за собором этой ночью, а те, что остались, собрались кого-то хоронить. А Судья — тут, к сожалению, ваша правда. Лишился рассудка наш правитель. Карантин отменили, — мортус оглядывается по сторонам и переходит на шепот, — и думается мне, разносчика заразы у себя укрывает.    — Как давно?    — Да когда бы не с прошлой ночи.    — С этого надо было начинать! — резко бросает Даниил. — Ты не номер свой забыл, Панкрат Лихобор, ты голову свою потерял!   — Обижаете вы меня, господин бакалавр, – укоризненно отвечает мортус. — Если бы я небрежно относился к своим обязанностям, разве стоял бы тут?  Наши то сказали: шабаш, Судья всех по домам распустил, а бакалавр нам больше не указ.   — В каком смысле не указ? — Даниил слышит об этом не впервые, но все равно впадает в ступор. —  Совсем с ума посходили? Судья, возможно, и ваш правитель, но по чуме главный пока что я!   — Вот я им ответил ровно тоже самое. Судья всегда был честным человеком, во всем вас поддерживал. В здравом уме он бы такого сделать никак не мог. Вы уж помогите ему, бакалавр. Капель каких дайте или кровь отворите.    Даниил оставляет эту просьбу без комментария. Если Судья действительно укрывает разносчика, чья-то кровь точно прольется.   — Ладно, поговорю с ним. А тебе, Панкрат Лихобор, за бдительность твою присваиваю первый номер. Иди, отдохни. Костюм только пока не сжигай — пригодится.   *   Мастерскую Судьи Даниил посещает с особым удовольствием. Большое, залитое светом помещение очень напоминает его собственный кабинет в “Танатике”, хотя никаких книг, реактивов и оборудования здесь, само собой, нет — только длинный стол, на котором сейчас лежит крепкая ветвь разлапистой березы и камни самых разных форм и размеров. Для правителя города у Судьи занятное хобби. Даниил практически уверен, что статуя дикой Нины, украшающая территорию поместья — его работа.    Но его нервы напряжены до предела. Он обшаривает взглядом помещение, почти готовый увидеть призрак Бураха, скорчившегося в углу больного, а может быть, даже уже и труп — Панкрат говорил, что посетитель явился к Судье ночью; сейчас второй час дня, значит, времени было более чем достаточно.    Но не считая стоящего у окна пожилого мужчины, мастерская пуста.    — Вы в порядке? — вежливо интересуется Георгий Каин.    — Я пришел, чтобы задать этот вопрос вам, — Даниил даже и не пытается быть вежливым. — Что вы себе позволяете?    Наверное, глупо говорить в таком тоне с пусть и формальной, но властью, но он не собирается сдерживаться. Все его усилия идут прахом из-за безумных фантазий пожилого человека.   С другой стороны — Даниилу, потерявшему человека, успевшего стать ему близким, мерещится призрак. Почему бы Судье, похоронившему всю семью, не тонуть в своих собственных фантазиях, в которых зараза ушла и опасности больше нет?    Но нет. Даниил вредит только себе. А Георгий ставит под удар весь Город. Вернее, то, что от него осталось.    — Я заходил к вам на рассвете. Хотел предупредить, что собираюсь сделать, но ваш маленький помощник попросил вас не будить. И я рассудил, что лучше дать вам выспаться. Беда уже пришла, и чтобы встретить испытания сегодняшнего дня, вам понадобятся все силы.   — Значит, вы тоже полагаете, что чума уже здесь, и зачем-то пустили весь мой труд псу под хвост? — недоверчиво спрашивает Даниил. — Где разносчик?    — Ах да, — произносит Судья голосом человека, весь день искавшего свои очки и обнаружившего их на лбу. — Утром у меня просил защиты испуганный и потерянный человек. Я его отпустил.   Даниил ушам своим не верит. Даже весть о собственной смерти переварить было легче.   — Да как так?    — Я же Судья, — зачем-то напоминает Георгий. — И по общему признанию человек неглупый. Однако я вижу, что вы готовы растерзать меня на части. Не торопитесь, уймите свой гнев. Как говорил один прославленный грек: “Бей, но выслушай”.   Даниил не командующий флотом спартанец Эврибиад, но он после недолгой внутренней борьбы все же кивает:    — Я слушаю.   — Вы, бакалавр, человек неистовый. Вы крестоносец, сражающийся со смертью. Я знаю, я читал ваши статьи и следил за вашими успехами в Столице. Вы много лет пытаетесь истребить феномен смерти, и в нашем городе вы продолжаете свою борьбу. Я же предлагаю вам взглянуть на эту эпидемию иначе. Как на экзамен, который выдерживают лишь достойные.    — Новой формой жизни пусть восхищаются вирусологи, — отрезает Даниил. —  А я буду смотреть на это как на беду, которая пожирает Город. Какой к черту экзамен?   — Город… — Судья бросает задумчивый взгляд за окно. —  Действительно, я его строил. Согласитесь, он очень необычен. И эта невесомая башня, Многогранник, венец его развития. Надеюсь, вы не допускаете мысли, что он мне безразличен?    — Нет, не допускаю, — легко соглашается Даниил. — Тут бы больше подошло слово “ненавистен”.   — Города похожи на людей, бакалавр. Кто-то зауряден — и доволен своей заурядностью. А кто-то пытается преодолеть свою природу. Стать чем-то большим. Дотянуться до небес, если угодно.   Даниил чувствует, как между лопаток растекается холод. Судья не просто безумен — он примеряет на себя роль бога.    — Вы знаете, сколько погибло людей? — хрипло спрашивает он. — Я вам скажу. Пятнадцать тысяч человек. Ваших сограждан, Георгий. Ваших подопечных.    — Не торопитесь с выводами, — качает головой Судья. — Вы разве сами не видите разницы? Экзамен можно сдать и двигаться дальше. То, что мы хотим построить, можно сделать с теми, кто прошел. Кто научился не бороться со смертью, как вы, а встраивать ее в себя. Использовать. Ведь научились же мы использовать закон земного притяжения. Когда-то люди не могли подниматься в воздух. Но научились.    Даниил смотрит на его спокойное, даже умиротворенное лицо и думает — вот он, подходящий момент для кровопролития. Любой камень сгодится.    Только это уже ничего не изменит, разве что он отведет душу.    — Я бы предложил вам озвучить эту изящную теорию тем, кто лежит сейчас в братских могилах по ту сторону реки, — бросает он на прощание. — Только вот жалость — они вас не услышат.    *   Неладное он замечает уже на подходе к Собору. Из шестнадцати солдат на своих постах остались лишь четверо. На ступеньках маячит мужчина в длинной шинели офицера. Вот и вся защита для изолятора, где находятся — Даниил очень надеется, что пока находятся — все потенциальные больные, которых вывезли из чумных районов. И те, кто с ними контактировал. Все с подозрением на песчанку.    — Ну что, уходим, что ли? — окликает его один из солдат.    Никакого “господин бакалавр”, никакого “разрешите обратиться”, но Даниилу наплевать на церемонии.    — Для оцепления было задействовано четыре взвода, где остальные?    Это что же получается — не только за мортусами теперь бегать, но и за военными?   — Собор-то открыли, — солдат машет дулом винтовки на массивные двустворчатые двери. — Все разбежались, только наш взвод и остался. Чибис говорит: “насмерть стоять будем”, только кого охранять-то теперь, если все по домам сидят?    У Даниила в груди будто разворачивается колючая проволока.    — Старший лейтенант Чибис, господин бакалавр, — вот у руководства с манерами все хорошо. — Вопреки распоряжению представителя местной власти оставил свое отделение в оцеплении. Жду ваших указаний.   Лейтенант Чибис годится Даниилу в младшие братья. Он скорее всего и бриться-то не начал, а если начал, то совсем недавно.   И он, Даниил, заперт здесь с этим ребенком в военной форме, спятившим Судьей и горсткой выживших. И с призраком Бураха.    — Как же вы допустили, чтобы эти люди ушли из Собора? — устало спрашивает он. — Каждый из них сейчас все равно что бомба замедленного действия.   — Со вчерашнего дня ходят слухи, что чуму остановили, — у лейтенанта Чибиса лицо человека, который изо всех сил старается, но все равно не может поверить в то, что говорит. — И другие — что какие-то люди собираются жечь Собор прямо со всеми, кто внутри. Народ стал собираться на площади, чтобы вызволять своих. Я в гражданских стрелять не хочу, бакалавр. И своими людьми рисковать тоже. Вы когда-нибудь видели, что бывает, когда поднимается толпа? Они бы нас смели и не заметили.   Достойная смену генералу Блоку растет. Если выживет, конечно.   — Бесконечно уважаю ваши принципы, но все же — почему вы сами тогда не ушли? — интересуется Даниил. — Какой смысл стеречь пустой Собор?   — Так кто вам сказал, что пустой? Остался тут кое-то. Все разбежались, а эти сидят. А раз сидят, значит, динамиты. Чумоносцы. Или на ногах не держатся, или сознательные. Я не проверял и людям своим запретил. Чудик там ваш остался, стережет.    — И правильно, — одобряет Даниил. — Я сам проверю. А вам, лейтенант Чибис, благодарность за сознательность. И он не чудик, а трагик.  6.   Собор встречает его тишиной и разрухой. Непонятно, как слухи о поджоге просочились внутрь, но люди явно покидали это место в спешке и панике, побросав личные вещи. Даниил подбирает с пола потрепанную вязаную куклу в синем платье — из-за глаз-пуговиц кажется, будто ее лицо искажено ужасом — и после недолгих размышлений сует ее в карман: мало ли, вдруг получится встретить хозяйку, а если нет — поменять на что-нибудь полезное.    На деревянной скамье сидят двое — мужчина и женщина. В женщине Даниил узнает Дору Фейгель, и его сердце обрывается.  Впрочем, ничего удивительного. Выживают такие, как Вар или Анна Ангел, а к хорошим людям беда приходит раньше срока.    Вот с Маратом Раниным возможны вопросы. Даниил не торопился бы называть его хорошим человеком, хотя он и помогал в Театре-госпитале — таскал больных и доставлял из аптек медикаменты. Но один раз они сильно сцепились — Даниил уже и не помнил, как небольшая перепалка переросла в обвинения в том, что такие, как он, в подворотни не ходят, у них один маршрут “Главная улица — Главная площадь”. Даниил, успевший обшарить весь город, пару раз выхватить по лицу от агрессивных мясников и лишиться любимого галстука, вспылил, Марат с готовностью ответил, в общем, Бураху пришлось их разнимать. Он тогда с серьезным лицом обещал, что выкинет из театра обоих.    — Здравствуйте, доктор, — Дора поднимает голову и устало улыбается. — Вы только брата не слушайте. Марат решил, что у него песчанка, а только я точно знаю, что нет. Это чахотка.     — Не знал, что за те два дня, что мы с нами не виделись, вы успели получить диплом врача. И что же нам, коллега, делать с этой эпидемией? — Даниилу уже совестно, эта маленькая, но такая сильная и отважная женщина точно не заслужила таких слов, но ему нужно на ком-то сорваться, а она так удачно оказывается рядом. — Впрочем, давайте сначала осмотрим вас. Взгляните на свет.   — Бакалавр, вы оставьте нас здесь, наверное, — просит Дора —  Я хочу еще немного побыть с братом.   С братом, да. Вот кого бы Даниил охотно оставил в Соборе. Если бы не болезнь — пусть бы и не песчанка, он бы наверняка был среди тех, кто сейчас заготавливает керосин.   — А теперь, если вы не против, я потрогаю ваш лоб.   Дора быстро кивает, даже стягивает свой берет, чтобы Даниилу было удобнее. Из симптомов песчанки у нее только испарина и неестественная бледность, а блуждающий взгляд и неестественную рассеянность можно списать и на нервное напряжение. Сложно.   Даниил направляется к Марату.    — Я знаю, что болен, — угрюмо говорит тот. — Я останусь здесь. Или вон к солдатам выйду. Пусть расстреливают.    “Хотел бы — давно бы вышел”, — думает Даниил.    — Слышать ничего не желаю. Если останетесь здесь, то умрете.   Его не сильно беспокоит судьба Марата, но Дора без него не пойдет.   — Умрем? — оскаливается Марат. — Доктор, вы по сторонам-то оглянитесь — это жизнь, что ли?    — Песчанки у вас нет, — говорит Даниил после беглого осмотра. — Но к солдатам за эвтаназией обращаться крайне не рекомендую — они сейчас в таком состоянии, что охотно вам ее выпишут. Если вам плевать на свою жизнь, то подумайте о сестре.    — И что же прикажете делать? — угрюмо спрашивает Марат.    — Ждать. За вами придут и проводят ко мне на квартиру. Самостоятельно по городу не передвигаться. Вечером поглядим, — распоряжается Даниил и спешит к выходу.    — Ну что, доктор? — спрашивает Чибис. — Оно?    — Скорее всего нет. — Ну слава богу, — Чибис изо всех сил старается выглядеть спокойным, но напряжения в его голосе — хоть ложкой черпай. — У меня к вам, доктор, просьба будет. Личного характера.   Личного? Это что-то новенькое.   — Я слушаю, — отвечает Даниил.   — Антибиотиков бы нам. Все-таки непонятно, были эти, которые сбежали, больными или нет, а ребята нервничают. И перевязочных материалов бы на всякий случай, а то ружья, конечно, при нас, да только народ звереет — бутылками кидаются, ножами бьются. Есть у вас антибиотики?    Никакие антибиотики не спасут, если болезнь уже есть, но растолковывать лейтенанту Чибису очевидные вещи почему-то не хочется.   — У меня нет. А почему бы вам не заслать гонца в аптеку? Снимите кого-нибудь с поста, я разрешаю.   — Не положено ничего из аптеки брать, — на лицо Чибиса ложится тень. — Я вот и подумал, что может быть, вашим именем…    Как будто оно что-то значит, это имя.   — Ладно, — соглашается Даниил. В конце концов, после смерти Евы и Бураха в городе осталось не так много людей, которые были бы ему симпатичны. — Будут вам антибиотики.  *   Даниил уже подходит к аптеке, когда из-за стены высовывается лохматая неопознанная голова.   — Дядь бакалавр, а, дядь бакалавр, — шепчет ему мальчишка возраста Спички, — а подь сюды. Разговор к тебе имею!   Даниил мрачно улыбается — уже и дети командуют. Впрочем, от его авторитета все равно остались одни лохмотья, так почему бы и нет?    — Слушаю вас, молодой человек, — говорит он, заворачивая со своим новым знакомым за угол.    — Ты же у них главный, да? — шмыгает носом мальчишка.    — Ну хоть кто-то в это еще верит, — Даниил растягивает губы в мрачной улыбке.    — А давай мы с тобой это… альянс заключим? В общем, это… там в аптеке еще порошочки остаться могли, лекарства всякие. Не могли же местные все растащить. Только там этот стоит, солдат который. Стережет, сволочь. А порошки нужны до смерти.   Даниил аккуратно высовывается из-за угла. И правда стоит. И правда стережет. Что же они не пускают своих?   — Тут ты прав — некоторые и правда до смерти, — соглашается Даниил. — Ты здоров, зачем тебе порошки? А если заболел, то пойдем со мной.    — Неа, — мальчишка на всякий случай отступает на несколько шагов назад. — Нету у меня этой песчанки проклятой, хочешь — землю есть буду. А вот тетка за рекой — есть. Ей переправлю. Да и тебе они будут не лишние. Я, значит, предлагаю вот что — солдат тебя пустит. Ему с тобой спорить смысла нет никакого. А ты, что внутри найдешь, в окошко выкини, там окно есть, разбитое. Я поймаю, а потом пополам добычу разделим? По рукам?    — Поделит он, — хмыкает Даниил. — Я себе что нужно сам достану. А ты солдат не дразни, а то пристрелят тебя, дурака. Тетка твоя плакать будет.   — Не веришь мне, что ли? Кого хочешь про меня спроси, тебе сразу скажут, что Курочка парень правильный и слово его твердое, — мальчишка оскорбленно крестит сердце. — Если сказал, что дождусь, значит дождусь. У тебя курить есть?    — Дождешься — будет тебе покурить, — вздыхает Даниил, — Ну, давай попробуем твою авантюру.   *   — Здравия желаю, ваше благородие, — порицаемый Курочкой солдат бодро отдает честь. Голос у него доброжелательный, но вот взгляд цепкий.    — Лишним не будет, — кивает Даниил. — Я с инспекцией.   — С инспекцией можно. А вот выносить ничего нельзя. Приказ. Мы вас уважаем, но под трибунал не хотим.   — Чей приказ? — уточняет Даниил. — Я не подписывал такого распоряжения, а генерал Блок мертв.   — Чего пуля не смогла, с тем песчанка эта поганая справилась, — печально отвечает солдат. — Капитан Лонгин принял командование. Он и распорядился. Говорит, тут всякие споры заразные изучали. Так что вы не серчайте, а только карманы ваши я на выходе проверить обязан.   — Спасибо за службу. — отвечает Даниил и входит внутрь.   В аптеке пусто и тихо. Вар или пополнил ряды мертвецов, или сбежал в спешке, после того как Бурах вскрыл его авантюру с бальзамированием трупов. Даниилу плевать на его судьбу. Гораздо важнее то, что он ничего не взял с собой, в кассе полно денег, в буфете бутылка молока и краюха черствого хлеба, а полки шкафов ломятся от антибиотиков и перевязочных средств. Даниил кривится — вот же барыга — и берет пару блистеров с таблетками, ампулы морфия и упаковку бинтов. Справа от прилавка есть неприметная дверь, и толкнув ее, Даниил оказывается в небольшой комнате. На столе его ждет настоящее сокровище — склянка с бордовой жидкостью. Очень похожая на те, что показывал ему Бурах — в какой-то другой жизни.    Даниил замирает, не веря своим глазам. Откуда она у Вара? Бурах не продал бы ее за все деньги мира.    — Заходит как-то столичный бакалавр в “Разбитое сердце” и требует стакан панацеи, а владелец ему и говорит: “у нас тот бармен уволился”, — бормочет себе под нос Даниил, разворачивая бинт и осторожно заворачивая в него бутылку.    — Пощади, человек-анекдот, — Бурах выбирается из шкафа, подходит к нему и смотрит на драгоценный сосуд без особого трепета. — У нас этой панацеи хоть залейся. Она не нужна уже. Мор закончился.   — Вас покусал Судья, Бурах? — спокойно спрашивает Даниил.    — Надо же, ты фамилию мою запомнил! — восхищается Бурах. — Верной дорогой идешь, ойнон. В метафорическом смысле. А в прямом — не туда.   — А куда мне надо? К вам — на тот свет? — язвительно спрашивает Даниил. — Там, где никто не болеет песчаной язвой?   Он бы не отказался. В какое бы место он ни отправится, если пустит себе пулю в лоб, оно его устроит, если там будет Бурах и не будет проклятой чумы. Даниил прикрывает глаза, прислоняется к стене и только сейчас осознает, как чудовищно устал за все эти дни.    — А ты по-твоему сейчас где, ойнон? — голос Бураха доносится до него словно через толстый слой ваты, но когда Даниил открывает глаза, морок уже успевает развеяться.   Он дает себе слово, что сегодня ляжет ровно в десять, как привык делать это в Столице, и возобновляет поиски.    Костюм Исполнителя, обнаруженный в шкафу на втором этаже, Даниил после некоторых раздумий набрасывает себе на плечи. Не такой уж он и тяжелый, как кажется на первый взгляд, а пригодиться может, особенно если он найдет клятого разносчика.    Разбитое окно действительно есть, карауливший под ним Курочка тоже никуда не ушел. Даниил отправляет в полет все, что он обнаружил, в том числе порошочек Спички и заветную склянку, и с замиранием сердца ждет звука разбившегося стекла, но слышно только шелест листвы и радостный возглас Курочки.    — Доктор, я предупреждал… — солдат отводит глаза от неловкости, и Даниил решает облегчить ему задачу: он лично раскрывает саквояж и поднимает руки.    — Спасибо за сознательность, — проверяют его основательно, видимо, у Лонгина не забалуешь. — Хорошего вам дня.   Даниил спешит на встречу со своим юным подельником — день сегодня и правда хороший, вернее, практически вечер.    Курочка встречает его виноватым взглядом, от которого радостно бьющееся в горле сердце проваливается куда-то в желудок.    — Дядь, я уже все посчитал. Ампула морфина только одна была, забирай ее себе, ты все-таки больше рисковал, а у тетки все равно шприцов нету. Только банка твоя… в ней чего-то ценное было? Короче, разбил я ее случайно.    — Врешь! — коршуном нависает над ним Даниил. — А ну карманы вывернул, живо!   Мальчишка смотрит на него как на умалишенного, переводит выразительный взгляд на осколки, но карманы выворачивает. Мысль, что с психами спорить себе дороже, очень явно проступает на его лице, но Даниилу плевать.    — Дядь, твоя доля, — говорит мальчишка и протягивает ему бинты, таблетки и морфий. Даниилу хочется смеяться. Кого они спасут?   Он все-таки выхватывает их у Курочки и заталкивает в карман плаща, а потом приказывает:    — Пошел прочь с глаз моих.   Он бросил судьбу всего Города прямо в руки этому поганцу, а тот ее уронил.   Мальчишка не заставляет просить себя дважды и мгновенно исчезает за углом.   — Полегче с детьми, ойнон, — укоризненно произносит под ухом Бурах. — Ты не представляешь, как многим им обязан.   * Даниил бредет обратно к Собору как воин, вернувшийся из тяжелого боя, но не выполнивший свою миссию. Он живет, дышит, но не ощущает по этому поводу совершенно ничего. Панацеи в той бутылке хватило бы, чтобы вылечить минимум троих, а теперь... куда им вообще двигаться? Даже если Каменный Двор еще чист, это все равно Пиррова победа.    Он отдает пакет с антибиотиками лейтенанту Чибису и отстраненно кивает в ответ на слова благодарности.   На противоположной стороне улицы маячит фигура Панкрата Лихобора, и… — Ойнон, — в этот раз Бурах встречается ему на тропинке, ведущей в степь. Просто вырастает из земли, как какой-нибудь савьюр. — Не надо тебе быть здесь. Вернись, ойнон, слышишь.  — Полагаете, Уклад ненавидит меня до такой степени? — выгибает бровь Даниил, — Я думал, это почетное место занято Рубиным.  Рубина последний раз видели в лагере Блока, и с тех пор от него не было ни слуху, ни духу.    — Я про лагерь. Хватит, ойнон. Погулял и будет, — Бурах смотрит на него с какой-то затаенной тревогой, как будто в лагере степняков его ждет чудовище — огнедышащий ящер, или, с поправкой на местный фольклор, огнедышащий одонг.   — Значит, и вы не верите, что у я найду разносчика? — ожесточенно спрашивает Даниил. — Спасибо, Бурах. За самое сердце взяли, честное слово.   — Ойнон, – Бурах без труда обгоняет его и заступает дорогу. — Нет никакого разносчика.    — Да, да и песчаной язвы тоже нет. — Даниилу очень хочется проверить, можно ли стукнуть морок, — А все эти люди по ту сторону реки просто нас разыгрывают. А как же сон с быком?    — Это не настоящий сон, ойнон. Это сонная ложь, как и говорила саба. Настоящим был мой. Помнишь, что я тебе рассказывал тогда в Омуте?   У Даниила почему-то ноет челюсть. Не было никакого разговора в Омуте! Не было!    — От вас, помнится, был совет поменьше вступать в дискуссии. Я собираюсь ему последовать. С дороги! — ледяным голосом требует он.    Но Бурах успевает исчезнуть раньше. На его месте стоит миниатюрная женщина с короткими темными волосами. Травяная невеста. Или твириновая? Даниил так и не разобрался, как правильно, а спросить теперь и некого.   — Ты врач, — говорит она, ничуть не смущенная его словами. — Мы тебя ждали.   — И правильно делали, — хватил ее Даниил. — Кого хоронить собрались, сердечные? И почему такая секретность? Дайте мне сначала взглянуть на него, что ли.   — Похорон не будет. Будет свадьба, — без всякого выражения произносит невеста. — Мой муж болен. Он не хочет, чтобы ты его лечил. Отказывается жить. Но нам нужно, чтобы он жил до вечера. Ты поможешь.   Даниил не может сказать, что не понимает этого мужа. Любой нормальный человек утопится в Горхоне, пообщавшись со степняками хотя бы неделю.   — Крепко ты любишь своего мужа, — усмехается он. —  Значит, до вечера, а потом пусть помирает?    — Я его не понимаю, — невпопад отвечает женщина и ее равнодушное, будто из камня высеченное лицо впервые отражает какие-то эмоции. — Он слишком любит свою сестру. Больше своего народа. Так нельзя. Мать Бодхо этому не учила.  Дальше Даниилу откровенно не интересно. Трупа нет. Есть больной, который, предположительно, не доживет до рассвета, а значит, поиски разносчика, возможно, закончены.   — Показывай дорогу.   Однако женщина не двигается с места.   — Он в юрте. Туда иди. Ты поможешь.   — Заходит как-то столичный бакалавр в “Разбитое сердце”, а бармен его спрашивает:  “Твирин или джин?" Пожалуй, джин, отвечает бакалавр, от него хотя бы не бывает галлюцинаций. А бармен ему и говорит: “А вот и не угадали — твирин”, — говорит Даниил, шагая в сторону лагеря, — как приятно, когда все решают за тебя.    На входе в лагерь его встречает пожилой степняк с недобрым выражением лица.    — Смотрите, братья, — говорит он, хотя рядом нет никого из соплеменников, — Вот идет человек-змея. Будем называть его могой.   Даниил пожимает плечами. В своем плаще он скорее человек-птица. Хотя могой, безусловно, звучит выразительно.    — Заходит как-то столичный бакалавр в “Разбитое сердце”, а бармен ему и говорит: “Со змеями нельзя!” — отвечает он степняку и идет дальше.    Людей в этом на скорую руку разбитом лагере совсем мало, и они практически не интересуются Даниилом.   Серое небо затянуто тучами, с неба уже срываются первые холодные капли, но они ничуть не беспокоят травяную невесту, танцующую между шатрами.  Даниил на секунду замирает, наблюдая за ее плавными, выверенными движениями — в этот момент ему хочется ни о чем не думать, а просто смотреть на красивое. Но его дергает за рукав подкравшаяся сзади женщина.    — Сегодня свадьба, — испуганно шепчет она. — Нельзя смотреть!   — Свадьба, — повторяет Даниил. — Счастливый день, значит. Ну, как говорится, совет да любовь. Где ваш раненый?   Женщина отчего-то смотрит на него с ужасом, но указывает в сторону ближайшего шатра.   Отдернув тяжелый полог, Даниил испытывает смесь разочарования с облегчением.    Одонг не болен. Одонг ранен. На боку темнеет колотая рана.   Даниил опускается перед ним на колени и раскрывает саквояж.    — Не ты, — хрипит одонг. На его губах пузырится кровавая пена. — Тебе нельзя. Ты чужак. Ты не знаешь Линии.   — А ты сейчас умрешь от потери крови, — Даниил достает бинты и морфий. Ладно, хотя бы одну жизнь он сегодня спасет.    Похоже, рану он нанес себе сам. Невеста чужая приглянулась, что ли? Не вынес, что выбрала другого? Если бы у Даниила была такая жена, он бы не смотрел на других женщин — хотя бы просто из уважения.   — Нет, — глаза одонга сверкают бессильной яростью. — Оставь. Дай умереть. Если умру — свадьбы не будет. Мало нас осталось.   — Тем более повод выжить, – назидательно произносит Даниил, перебинтовывая рану. — Детишек с женой наплодите.   Все эти пятнадцать дней он только и занимается тем, что растолковывает людям очевидные вещи, и хоть бы один сказал “спасибо”.    Рана оказывается неглубокой, зашить такую дело одной минуты.    — Ты враг… — одонг смотрит на него с такой ненавистью, что от нее скручивает желудок. — Ты помешал. — Зачем? — спрашивает он. — Благодарность пациента — лучшая награда для уставшего врача, — Даниил стягивает с рук перчатки, комкает их и швыряет в недра саквояжа.-- До вечера ничего не пить и не есть и желательно не вставать. Провожать не надо, я сам найду дорогу.    Снаружи его встречает разношерстная толпа из степняков и тех, кого Бурах называл детьми Бодхо. У их ног лежит мертвая Травяная Невеста. Та самая, танцем которой он любовался. В ее груди дыра, и Даниил, повидавший на своем веку столько вскрытых трупов, что хватило бы на все столичные морги, чувствует, что его вот-вот вывернет.   Отделившийся от толпы одонг протягивает ему окровавленное сердце.    — Свадьба удалась, — говорит он. — Это твоя доля. Отказываться нельзя.   Даниил отгоняет желание ударить его по руке. Зверье. Зверье, все до единого. Он не верит в карму, но сейчас ему думается, что мор пришел на эти земли не зря.    — Вы его только заверните получше. Как я с ним по городу пойду?    — Нельзя отказываться, — повторяет одонг. — Она решила. Она выбрала. Она породнилась с землей. Свадьба удалась.   — Зачем же отказываться от вещественных доказательств, — бросает ему Даниил. — Солдаты оценят. *   Солдат, которым можно вручить кровавую улику, у Собора нет, зато на площади появились новые фигуры. Четверо трагиков в неизменных черных трико и белых масках.    — Доброго дня, эчеленца, — приветствует Даниила их лидер. — Который, осмелюсь заметить, вот-вот перерастет в добрый вечер.   Остальные продолжают репетировать свою странную пантомиму. Даниил, да и другие люди на площади, интересует их не больше, чем булыжники, которыми вымощена мостовая.   Вот уж кому все одно — что мор, что война, что конец света. Даже немного завидно.    — Все хочу спросить, — медленно произносит Даниил, — что значит титул, которым вы меня изволили наградить.   — Все зависит от точки зрения, — вежливо отвечает трагик. — В данный момент он значит “человек, который пытался, но так и не смог побороть песчаную язву”.   — Это тоже зависит от точки зрения, — возражает Даниил. — Если не сумел, то почему ты еще живешь и дышишь?   Не удержавшись, он бросает к ногам трагика монету, и тот благодарит его изящным поклоном.    — Вы тоже живете и дышите, но это временно, эчеленца, временно. Этим вечером  вам предстоит важная, но воистину ужасная встреча, и вы не выйдете из нее победителем. Секрет победы нам известен, но увы, чтобы им воспользоваться, нужно горячее живое сердце, а нам известно, что свое вы отдали мертвецу.    — Ничего страшного, — Даниил открывает саквояж. — У меня есть другое.    — Какая мерзость! — восхищенно отвечает трагик. — Нельзя же все воспринимать так буквально, эчеленца.    — Обещал — говори, — ухмыляется Даниил. За билет уплачено — пусть даже символически, а значит, стоит досмотреть представление до конца.    — Охотно. Как я уже обещал, вам предстоит важная встреча. Вы встретите того, к кому так отчаянно стремится ваша душа. Но кто именно это будет — решать только вам.    — Это маловероятно, — возражает Даниил. Одного из тех, к тому стремится его душа, он встретил еще утром, а вторая… он может только надеяться, что спрыгнув с Собора, нежная Ева все же обрела покой. — А совет?    — Сделайте выбор.   — И все?    — Сделайте правильный выбор.    — Ойнон, — под ухом раздается знакомый голос. — Зачем ты отдал сердце мертвецу, ойнон?    Даниил отворачивается. Руки сжимаются в кулаки. И снова возвращается это чувство — он бы отдал все что угодно, лишь бы просто прикоснуться.    — А зачем вы умерли, Бурах?    Это происходит утром девятого дня. В Омут прибегает абсолютно белый Спичка — он рассказывает о том, что в дом Исидора опять забрались бандиты — то ли в поисках поживы, то ли чтобы отомстить за товарищей. Даниил бросает очередное исследование, хватает саквояж и летит через весь город так, словно за ним гонятся все черти преисподней. Но все бесполезно — возможно, в современной столичной больнице в окружении опытных хирургов у Бураха был бы какой-то шанс. А так Даниил успевает только принять его последний вздох. А вместе с ним умирает и знание о панацее. Правительственного инквизитора Аглаю Лилич, единственную, кто мог что-то знать, той же ночью расстреливают лонгиновские мятежники.    — Серьезно? — Бурах заглядывает ему в лицо. — Ты так это помнишь?    Его обрывают истошные крики, доносящиеся с другого конца улицы. Крики и выстрелы, и рев огня.   Даниил забывает обо всем и несется на помощь. Рука сжимает револьвер Сабурова. Осталось три пули — какая-никакая, а подмога. Стоп, почему три? Было же четыре. И он ни в кого так и не выстрелил за эти одиннадцать дней. Не выстрелил же?    Но когда он прибегает, все уже кончено.   Воздух пахнет порохом и кровью. Дверь в лавку сорвана и висит на одной петле. У порога, привалившись спиной к стене и будто бы охраняя вход, сидит труп мужчины в военной форме.    Четверо его сослуживцев, которым повезло чуть больше, стоят рядом с другим телом.  Женщина, которая попрекала Даниила его привилегиями, лежит посреди улицы, раскинув руки и ноги, словно кукла, которую уронил ребенок. Вокруг головы расползается кровавое пятно. Рядом валяются две банки с консервированной фасолью.    — Бакалавр, — один из солдат отделяется от группы и решительно направляется к нему. — Вы — бакалавр? А это то же самое, что доктор, да?    Его челюсть ходит ходуном, глаза в прорезях маски сияют чистым безумием, и Даниил собирает всю свою волю в кулак, чтобы не шарахнуться прочь.    — Не всегда, но в моем случае — да. Доктор, – коротко отвечает он. — Вы ранены?    — А раз так, то дайте мне справку. Я не стрелял! Дайте мне справку, что я не стрелял. Я матери покажу!   Даниил моргает. Череп взрывается такой болью, что на какое-то мгновение он не может дышать.   Выстрел… Его не было? Или был. Он запутался. Ему тоже нужна справка, жаль, что обратиться за ней не к кому.    — Как же так? —  растерянно спрашивает Даниил. —  А кто тогда стрелял?    “Не вспоминай!” — вскрикивает кто-то внутри, уже слишком поздно. Воспоминания сносят все кордоны, которые он так тщательно выстроил в памяти, и врываются в голову потоком запахов, образов, голосов.    Дом Лары Равель.   (не вспоминать Бураха!) Запах пыльных гардин, от которого кружится голова.    (не вспоминать Бураха!)   “Ты же не убийца, ойнон”   (не вспоминать Бураха!)    Четвертая пуля, которая должна быть в барабане.    — Я думал, в воздух сейчас выстрелю, они и разбегутся, а этот подскочил и мне по руке… — рослый солдат, кажется, вот-вот расплачется, как ребенок. — Я не хотел!   — Вы не хотели, — повторяет Даниил. — Да, вы определенно не хотели. Я вас понимаю.    Он достает из саквояжа блокнот, вырывает страницу и размашисто пишет:    — То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства.    — Спасибо, доктор, — солдат, не знакомый с творчеством Дюма, дрожащими руками убирает бумагу в нагрудный карман.   Даниил неопределенно кивает и сворачивает в просвет между домами. Оказавшись на небольшой детской площадке, он молча ложится на землю и закрывает глаза.   Прошлое обрушивается на него, словно тонна кирпичей.   Он похоронил тот день. Он заново придумал тот день. Он попытался спрятаться от чудовища. В тот день в Приюте не было никакого чудовища.    *   Часы в Соборе бьют полдень. Тревожный колокольный звон слышно даже здесь, в Седле.    Воздух прохладный и пахнет пылью. Одной рукой Даниил сжимает заветную папку, а второй отчаянно шарит по карманам в поисках спичек.    Он бросил курить два месяца назад. Если бы знал, что так все обернется — никогда бы не бросил. Или, по крайней мере, не менялся с детьми на спички.   Ладно, есть много способов уничтожить эти бумаги. Закопать в саду, выбросить в Горхон, да даже оторвать ту часть листа, на которой красуется подпись проклятой Лилич — без нее генерал Блок никогда не примет эту бумагу.   В этот момент дверь открывается, и на пороге вырастает Бурах.   — Вы ранены? — машинально спрашивает Даниил.   Бурах равнодушно смотрит на окровавленный рукав.    — До свадьбы заживет. Ойнон, а ты здесь зачем? —  его взгляд цепляется за папку с документами.    Даниил молчит. Он, конечно, может сказать, что делает обход — Приют находится в зараженном районе, но даже в его голове это звучит жалко.   — Ясно, — коротко произносит Бурах. — А курьер?    — Покинул дом вашей подруги детства после нашей короткой, но результативной дискуссии о целесообразности сноса Многогранника. И вам советую поступить так же. Я не отдам вам документы.   — Ойнон, —  Бурах делает шаг вперед, а Даниил — шаг назад. — Аглая отдала жизнь за эти документы.   Даниил растягивает губы в улыбке. Он доверился ей, рассказал все, что ему удалось выяснить о чудесной башне, а она из союзника превратилась во врага. Не в его привычках радоваться чьей-то смерти, но сейчас он сам не свой.    — Я не допущу уничтожения Чуда.   — Твое чудо убивает Город, — безо всяких эмоций отвечает Бурах.   Даниила не сильно трогают эти слова. Сколько его осталось, того Города?    — Можно построить новый.   — Ойнон, ты себя слышишь вообще? — Бурах делает еще шаг вперед, Даниил еще шаг назад — словно они танцуют какой-то нелепый танец. — Новый город для кого? Для трупов? Им и ямы хватает.    — Их уже не воскресить. Какая разница?    — Отдай документы, — Бурах угрожающе наклоняет голову. Даниил не знает, есть ли у него оружие. Даже если и есть, пустить его в ход он не спешит. — Прошу по-хорошему.   Даниил достает револьвер.   — Уходите. Прошу по-хорошему.   Курьер, только увидев нацеленное на него дуло, бросает сумку с приказом Инквизитора и убегает. Но Бурах не такой. Даниил знает, что он не побежит. И что нажимать на курок придется в любом случае. В более ранней молодости он увлекался боксом, но этого более чем недостаточно, чтобы выйти один на один с крепким степняком на две головы выше его.   И Бурах не бежит. Он смотрит прямо в нацеленное в его лицо дуло с любопытством мальчишки, заглядывающего в колодец.    — И что? Достал — так стреляй, ойнон, — предлагает он. — Это правила такие, неписаные. Тебя в армии не учили?    — Это вовсе не обязательно, — отвечает Даниил.    Это обязательно.    В руку или в ногу — он еще не решил. Лучше в ногу — Бурах способен остановить его и одной рукой. Потом он о нем позаботится — в сумке есть все, что нужно: морфий, пинцет, бинты, даже немного твирина. И оставить здесь, в гостиной. Лара Равель должна вот-вот вернуться из Управы. Даниил не знает, что у нее за дело к генералу Блоку, но надеется, что оно не затянется до вечера.   — Ойнон, — Бурах сокрушенно качает головой, но не делает попытки приблизиться, и у Даниила мелькает безумная надежда, что они оба еще могут выйти из этого дома живыми. — Это бесполезно. Ты правда думаешь, что Аглая отправила только одного курьера? Их несколько. Один из них, скорее всего, уже дошел. Так что ничего ты не изменишь, только возьмешь грех на душу.   — Если кто-то из них уже дошел, то чего же вы так беспокоитесь? — улыбается — нет, не то слово, скалится Даниил.    — Ты меня беспокоишь, — повышает голос Бурах. — Ты же не убийца. Ты просто на взводе, у тебя истерика. Опусти пистолет, давай поговорим.    Вместо этого Даниил поднимает оружие повыше – примерно на уровень его груди. Опасно, конечно, но он должен подтвердить серьезность своих намерений.    — Если мы об убийцах, то скажите мне, Бурах — у вас когда-нибудь убивали ребенка?    — Ойнон, — теперь в голосе Бураха отчетливо слышна жалость. — Очнись, это просто Башня из камней. Ее даже дети не любят. Они не хотят жить в фантазиях. Они хотят вырасти.    — Танатика — это мое дитя, Бурах, — Даниил его будто не слышит. — Ничего больше не имеет значения. Ни город, ни панацея, ни даже вы. Только она. И люди, которые в ней работают. Они верят в меня, Бурах. Я не могу вернуться к ним с пустыми руками!   — Ойн… Даниил. Я тебя понимаю. У меня тоже есть дети, ойнон. Весь Уклад. И сегодня мне предстоит похоронить их будущее вот этими руками, — Бурах демонстрирует ему пустые ладони. — Вместе с Многогранником из мира уйдет магия. Травы утратят силу. Невесты перестанут слышать землю. Одонги погибнут. Саба умрет.    Даниилу хочется сказать, что ему жаль, что все сложилось именно так. Много чего хочется сказать, но он молчит.   — Они приходили ко мне этим утром, — продолжает Бурах. — Умоляли их пожалеть. Но если поступить так, как они хотят, чума останется. У меня был выбор между Городом и Укладом, и я его сделал. Это больно. Но личное — это не то же самое, что важное. Я выбрал то, что важно. И у тебя тоже получится. Потому что ты хороший человек.    — В одном вы ошибаетесь, — Даниил облизывает сухие губы. — Я далеко не хороший человек. Зато в другом вы правы. Я тоже выбираю важное.   Он отступает, прижимая к себе папку с документами, и Бурах бросается на него, как голодный хищник на добычу. Для человека таких габаритов он чудовищно быстрый и очень ловкий, Даниил даже не успевает понять, как он оказывается рядом.    Зато очень отчетливо слышит грохот выстрела, эхом проносящийся по пустым комнатам, и звук падающего тела.    Даниил тяжело дышит, сжимая в руках револьвер, а потом опускается на колени и переворачивает тело Бураха.   Хорошая новость заключается в том, что ему больше не нужны чертовы спички — прятать и уничтожать бумаги больше нет причины. Хорошая новость заключает в себе плохую. Вот такой вот оксюморон.    — Заходит как-то столичный доктор в “Разбитое сердце”, а там у всех посетителей сердца целые, — Даниил проводит лицом ладонью по лбу Бураха, словно рассчитывая стереть с него круглое отверстие, но только размазывает кровь. — “Непорядок,” — говорит доктор, достает пистолет и стреляет в бармена.  Он обхватывает голову руками и начинает кричать. *   — Ойнон, — Даниил поворачивает голову, и в поле его зрения появляются ноги в армейских ботинках, — ну ты прямо Королева драмы. Вставай, а то песчанка в нос заползет.   — Песчанка так не передается, — Даниил послушно поднимается и отряхивает брюки от налипшей на них листвы.   — И Королева всех зануд это тоже ты, — призрак Бураха опускается на скамейку и призывно хлопает рукой. — Давай присядем.    Даниил кивает. Почему бы, собственно, и нет? Спешить все равно некуда, чертов разносчик как сквозь землю провалился.   — Вспомнил, получается, — резюмирует Бурах. Это странно, но Даниилу кажется, что он может почувствовать жар его тела. Может, ему и самому недолго осталось? Прошел почти день, а он не чувствует ни жажды ни голода, только жар.    — Я очень хотел забыть, но, видимо, это невозможно. Бурах, я…   — Ты не хотел, ойнон, — мягко перебивает его Бурах. — Я знаю, ойнон, я все знаю.   — Я никогда вам не говорил, — Даниил откидывается на спинку скамейки и отрешенно смотрит перед собой, — ну и, технически, уже не скажу, но я ценил каждую минуту, которую провел с вами. И то, что вы не всегда были согласны с моим мнением, но всегда находили деликатные слова, чтобы это выразить.   Бурах качает головой.    — Ты говорил, ойнон. Просто не словами. Знаешь, ни один из этих напыщенных аристократов не предложил усталому врачу свою постель.   Даниил слегка улыбается. Постель это не все, что он хотел бы предложить Бураху, но какая теперь разница?    — А Спичке ты рассказал?    — Нет, — отвечает Даниил. И не потому что боится, что Спичка выльет на него спящего чайник кипятка, когда узнает правду. Он не против, он заслужил, но ему нужно закончить дело. Добить эту проклятую песчанку. А там можно и пулю в лоб. Или забраться на одно из этих нелепых творений Стаматиных — и головой вниз.    — Правильно, — одобряет Бурах. — И потом тоже не рассказывай. Ты для него герой. Ты знаешь, что он теперь мечтает стать доктором? Не менху, а столичным врачом, с образованием. На тебя насмотрелся.    Даниилу кажется, что он слышит в его голосе печаль.    — Мы лепим кумиров из снега и плачем, когда они тают, — негромко произносит он.   — Что-то типа того, да.    — Менху это достойное ремесло. Он может сочетать. Я бы пообещал, что сделаю все, чтобы он поступил в медицинский, но знаете, я не уверен, что вообще когда-нибудь вернусь в Столицу.   — Пообещал бы он, — вполголоса отвечает Бурах, обращаясь к заросшей травой детской горке. — Ойнон, а ты вообще понимаешь, где сейчас находишься?    Даниил слегка вздрагивает. Разумеется, он понимает, где он. В самом невезучем городе на земле, ведет самый странный разговор в своей жизни.   Он решительно поднимается со скамейки.    — Я сейчас нахожусь перед выбором. Пойти отдохнуть, или проверить, чем там заняты те молодые люди в Закатном переулке. Я, кажется, только у них и не был.    Слегка поразмыслив, он выбирает второй вариант.    *   “Подозрительные дети, которые пялятся на окна” это еще мягко сказано. Прислонившийся к дереву мальчишка, которого видит Даниил, не просто пялится — он глаз не сводит, будто из него вот-вот посыплются конфеты.    — Созерцанием заняты, молодой человек? — спрашивает Даниил, подходя ближе.    — Я просто занят, — раздраженно отвечает мальчишка, не поворачивая головы. — Не вяжись, дядя. Если тебе отмычка требуется — то это к Белке. Мне они даром не нужны. Я, если что, и отсюда могу ловить.   — Что ловить? — Даниил вспоминает приключение с участием Курочки, и душу опять грызет досада. Впрочем, зря он, наверное, на него налетел.   — Не что, а кого, — мальчишка хмыкает, но снисходит до объяснений. Наверное, ему просто скучно торчать здесь с самого утра. — Душу. А душа, она, дядя, капризная, только в орех и ловится. — Как это? — любопытствует Даниил, хотя что ему делать с этой информацией. Попытается раздобыть орех и сохранить в него душу Бураха? Даже в мыслях это звучит как бред умалишенного. Хотя в последнее время ему все чаще кажется, что все, что с ним происходит, это какой-то затянувшийся бред. Лихорадочный сон.     — А вот так, — щурится мальчишка. — Орех – фрукт хитрый. Резонатор. Если все сделать правильно, можно в него человека сохранить. И разговаривать с ним потом. Через дырочку. Ну, если захочет, конечно.   — Орех это не фрукт, дубина, — машинально поправляет Даниил, — а если не захочет, тогда как?   — Ну тогда жди, пока соскучится, — хмыкает собеседник. — Скучно поди в орехе-то сидеть? Вечная жизнь она такая... надоедает, правда?   — Открою секрет вечной жизни — обязательно перед тобой отчитаюсь, — обещает Даниил. — Значит, душу чью-то караулишь?   — И даже не одну. Я, дядя, на мелочи не размениваюсь. Вон видишь окно на третьем этаже? Там сейчас два хороших спеца умирают, Лотман и Чиж. Вот их, значит, и буду ловить. Слушать на ночь, советоваться. Сам настройщиком стать думаю, если от песчанки не помру, конечно.   — Умирают? — Даниил на мгновение перестает чувствовать свое тело. В голове страшно и предупредительно гудит колокол. Почему он не пошел сюда сразу? Еще и прочитал мортусу лекцию. Идиот, проклятый идиот. — От чего?   — Ты же вроде доктор, — с легким удивлением отвечает мальчишка. — Сам должен знать, от чего у нас тут все умирают. Судья говорил, что через песчанку эту можно бессмертными стать, вот они пошли, значит, за реку. Ну и того… доходились.   *   Дверь на третьем этаже заперта на замок, но это не проблема. Отмычка, полученная в доме у Черныша, ломается со второго раза, но выполнить свою задачу успевает. Даниил поправляет маску и заходит в комнату. Тошнотворный запах гниющей плоти слышно даже сквозь плотную ткань.   Чиж и Лотман — в лохмотьях и бинтах не разобрать, кто есть кто — поворачиваются к нему одновременно.    — Ах вы сукины дети! — это словечко из лексикона Бураха, но именно оно первым прыгает на язык. Жаль, отмычка развалилась пополам — Даниил с радостью доломал бы ее об их головы. Это пат.    — Смешной ты человек, доктор, — произносит одна из фигур. — Сам бессмертие ищешь, а другим не даешь.   Даниил прикрывает глаза. Ему с таким трудом удалось сохранить один-единственный чистый островок в этом чертовом Городе, и все зря. Устал, как же он устал. Спать.   — Зачем надо было тут прятаться? — спрашивает он.    — Мы не опасны, — у второй фигуры женский голос. — Жара нет. Боли нет. Страха нет. Нас теперь будет трое. Оставайся с нами, доктор. Своими глазами увидишь, что бояться нечего.   Даниил награждает ее тяжелым взглядом.    — Это кто-то из вас приходил к Судье? Не знал, что заразиться можно не только чумой, но и безумием.   — Наш правитель мудр, — шелестит первая фигура. — Он сразу понял, что это не болезнь. Взгляни на мою сестру. Она держит голову, двигается, разговаривает. Это все признаки выздоровления.    — Это признаки скорой смерти, — не без удовольствия возражает Даниил. — Еще примерно час, и ты сам убедишься.    — Не веришь — так иди своей дорогой, добрый доктор, — советует женщина. – Мы нашли то, что искали.   — Ошибаешься, красавица, — возражает Даниил. — Я далеко не добрый. Так и пустил бы тебе пулю в лоб. На лестнице он останавливается, чтобы вытереть пот со лба. Все-таки он неправ – в плаще невероятно жарко, но это единственная защита, которая у него есть. Нужно позвать сюда мортусов и раздобыть немного воды. Еще полчаса назад Даниил не чувствовал жажды, а сейчас в горле будто пустыня.    Негромкий, но отчетливый шорох в одной из заброшенных комнат привлекает его внимание. Мальчишка, его, кстати, звали Окунь, сказал, что кроме Чижа и Лотмана здесь никого нет. Неужели зараженных трое?    Даниил без раздумий толкает дверь и заходит. Мародеры здесь уже поработали — кроме массивного шкафа с оторванной дверцей и пустого перевернутого сундука в комнате ничего нет. Или есть. В дальнем углу что-то шевелится. Какой-то бесформенный ком.    Даниил на всякий случай лезет за пистолетом, но комок вдруг выпрямляется, отращивает руки и голову и смотрит на него знакомыми темными глазами.    — Мишка, да? — осторожно спрашивает Даниил. У него не было времени как следует познакомиться с названной дочерью Бураха, за первую и единственную встречу они едва ли обменялись десятком фраз, и говорил в основном он.    Мишка смотрит на него прямым, немигающим взглядом. В ее глазах совсем нет страха. Синее платье все в грязи и разводах, да и сама она чумазая как домовенок, хотя больной не выглядит, и это обнадеживает. Мишка — это его последний способ сказать “прости”.    Даниил медленно опускается на одно колено.    — Прости, что не пошел тебя искать. Я не мог. Ты где была все это время, маленькая?    — Дома, — медленно и слегка застенчиво произносит Мишка. — С папой Бурахом.   Неужели она пряталась на кладбище? Странно, Даниил успел там побывать, перед тем как район заблокировала армия.    — А с тобой там были другие люди? — уточняет Даниил.    Мишка без раздумий кивает.    — Много. Спичка. Красивая женщина. Другая женщина. Они приходили и уходили, только ты оставался.    — Почему? — аккуратно спрашивает Даниил. Он бы многое отдал, чтобы просто оставаться на месте, но у реальности другие планы. Вечно приходится куда-то бежать.    — Потому что ты сейчас не можешь решить, хочешь ли ты уйти, — Мишка подходит к нему, расчесывая пальцами спутанные волосы. — Я пришла, чтобы сказать: не уходи, пожалуйста. Ты обещал рассказать мне, как работают фонари. И что мы пойдем искать жуков. Взрослые не обманывают. Папа Бурах никогда не обманывает.   Даниил берет ее на руки.   — Хорошо, маленькая, — он будет как папа Бурах. Будет вместо него, если, конечно, у него получится. — Но отсюда мы все-таки уйдем, хорошо? Это нехороший дом.    Но выйдя на улицу, он замечает в воздухе черные хлопья заразы, и понимает, что нехорошими очень скоро станут все дома.    В Каменный Двор входит чума.   *   — Бакалавр, — Михаил Гоба вырастает перед ним будто из-под земли, – Какие будут указания?    Даниил уже не тешит себя иллюзиями. Указание может быть только одно: “готовиться к смерти”. Или наоборот, “запрещаю всем умирать”. Результат будет одинаковый.    — Заберите девочку. Переправьте ее в Многогранник. Передайте местным, чтобы сидели по домам.    — Какую девочку, ваше благородие? — Михаил наклоняет голову набок, словно самая настоящая гигантская птица.    Даниил прослеживает направление его взгляда. Мишки нет. Он сжимает в руках вязаную куклу в синем платье.    — Неважно, — он зачем-то запихивает ее обратно в карман. — Мне стоит остаться. Скорее всего, я уже заражен.   А еще он определенно безумен, а безумец с полномочиями гораздо опаснее, чем зараженный — Судья тому пример.    — Мне очень жаль, доктор, но тут вам оставаться никак невозможно, — непреклонно отвечает Михаил. — Вам сегодня предстоит важная встреча. А приходить или нет — это уже на ваше усмотрение. Но лучше все-таки прийти. Вы же смелый человек.    — Откуда у вас эта информация? — Даниил чувствует, как стынет кровь в жилах.    — Мы работаем со смертью, бакалавр, — объясняет Михаил — если это и правда он, — у нас свои источники. В том числе и на той стороне.    Даниил закрывает за собой дверь. Единственный источник информации, который у них есть — это он. И все, что ему остается — констатировать гибель этого несчастного города.    * Даниил бредет куда глядят глаза. Горожане — среди них уже появились первые замотанные фигуры — бродят по улицам, их лица абсолютно пусты. Они как те манекены, украшающие витрины столичных магазинов, только они дышат и двигаются. Но это ненадолго. На глазах у Даниила какой-то мужчина падает и больше не поднимается.   Никем не остановленный, Даниил доходит до Собора. Панкрат Лихобор так и стоит на своем посту.   — Ступайте домой, — предлагает ему Даниил, — к семье. У вас не так много времени. И, между прочим, что случилось с фонарями? Почему у пламени такой странный цвет? Или вы уже на том свете?   Не самая, наверное, подходящая тема для беседы, которая имеет все шансы стать последней в его жизни, но вариантов особо нет, да и собеседников тоже. Вот и Бурах куда-то подевался. Именно сейчас, когда он так нужен Даниилу.    — Распоряжение-с, — отвечает Панкрат, — все фонари должны гореть синим светом. Могилы надобно рыть у всех на виду, а над ними вешать колокольчики. Кошек нужно разводить.    — Ну, насчет кошек вы, допустим, спохватилась поздно, — говорит Даниил, — Судья ополоумел. Не слушайте его безумных приказов.   — Судья? — удивляется Панкарт. — Он тут ни при чем. Это вы велели! А Судья наш того…   — Заразился? — Даниил не может сдержать улыбки. Экзаменатор не сдал свой же экзамен, бывает.   — Никак нет. Убили его сегодня, прямо в мастерской, разбили камнем голову. Не иначе как тот разносчик постарался. Я к нему пришел с докладом, а он холодный уже, — Панкрат наклоняется к его лицу и доверительно шепчет: — Да вы не переживайте. Я вас сегодня не видел, если что.   Даниил с отвращением отстраняется.   — За языком следи, идиот! Будешь номером шестьдесят пятым!   — Опять вы на меня напраслину наводите, — укоризненно произносит Панкрат. —  И за что вам только такие почести?    — Почести? — устало переспрашивает Даниил. Его обвинили в злоупотреблении полномочиями, предложили поучаствовать в поджоге Собора, заставили принять в дар человеческое сердце — и это только за сегодня.   — Конечно. Да вы сами поглядите — с вами всем Городом прощаются.    Снова бьет соборный колокол, перекрывая звук его голоса, а бесцельно бродящие по площади люди вдруг собираются в толпу и куда-то идут.   Немного подумав, Даниил присоединяется к этому странному шествию. В толпе он видит знакомое лицо — девушку по имени Ласточка. Она пришла добровольно, как Дора, в первые же дни эпидемии, и так же, как Доре, ей повезло — песчанка оказалась обычной аллергией.    — Далеко собрались? — спрашивает Даниил. Вязаная кукла выглядывает из кармана.   — Бакалавра столичного хороним. Позвала мать Бодхо нашего защитника, —  равнодушно отвечает та. — Идемте с нами.    Равнодушие Даниил не осуждает — смерть окружает этих людей со всех сторон, если к ней не привыкнуть, то можно сойти с ума.   — А идемте, — соглашается он. — А я вам пока расскажу анекдот. Заходит столичный бакалавр в “Разбитое сердце”, выпивает стакан твирина и слышит за спиной голос: “Почтенный бакалар, примите соболезнования в связи с вашей безвременной кончиной.”   Ночь падает на город стремительно, словно камень, вечерние сумерки сменяются чернотой.   — Он оборачивается — а за спиной никого.   Даниил перешагивает через распростертое на тротуаре тело. Интересно, это тот самый мужчина или другой?   — Он выпивает второй стакан и опять слышит голос: “Почтенный бакалавр, примите наши соболезнования в связи с тем, что мы не спасли город”.   Григорий, да и предводитель трагиков, сулили ему какую-то встречу. И кажется, Даниил понимает, где и с кем.    — Он опять оборачивается — и снова никого.   Из подворотен появляются новые и новые люди, вливаясь в похоронную процессию. У женщин в руках свечки, а у мужчин молотки.    — Столичный бакалавр говорит бармену … – закончить Даниилу мешает вынырнувший из темноты Ворон.   — Доктор, — кричит он, размахивая руками. — А я что говорил? Пригодились, значит и керосин и доски! Сейчас дверь заколотим и запалим!   — Что запалите, милейший? — недовольно спрашивает Даниил. Проклятье, а ведь ему удалось придумать действительно хорошую шутку.    — Так дом, в котором вы помереть изволили! Вы не думайте — мы со всем уважением! — Ворон ухмыляется, и в темноте его лицо на секунду кажется белой маской трагика. Даниил медленно моргает, и наваждение развеивается.   В окнах его дома на Шейном не горит свет. Дверь открыта настежь, но в дверном проеме только непроницаемая темнота. На крыльце, заставленном зажженными свечами, сидит травяная невеста.    — Желаете почтить память? — почему-то она смотрит только на Даниила, хотя народу здесь собралось порядочно.    — Желаю отдохнуть, — отвечает Даниил. — День был не из легких.    — Вы, видимо, не местный, — слегка озадаченно говорит она. —  Вам нужно зайти в дом и попрощаться. Прошу вас, нам важны традиции.   — Традиции есть традиции, — соглашается Даниил. Краем глаза он видит, как мужчины во главе с Вороном тащат доски.    *   Спички в доме нет, Доры и Марата тоже, но Даниил точно знает, что один гость сюда все-таки явился. И хотя ему точно известно, кто под маской, эта мысль не вызывает никакого страха.    Обещанная встреча происходит в маленьком комнате на втором этаже, той самой, где он выбрался из гроба. Исполинская фигура птицы упирается головой в потолок.   — Итак, бакалавр Данковский, основатель Танатики и трагический борец с эпидемией песчаной язвы. Готов ли ты завершить свой путь?    Даниил с улыбкой поправляет галстук. В одном Чиж была права — страха нет.    — Мне нравится, как ты перечисляешь мои достижения. Можно еще?    — Подумай. В этом мире для тебя ничего не осталось. Ты верно думаешь, что сейчас ты лежишь в предсмертном бреду, но все, что ты видел за пределами дома — это реальность. Ты никому не помог. Никого не спас.   — Это неправда.   — Но я милосердна. Я умею ждать, — продолжает фигура. — И я повторяю свой вопрос — готов ли ты умереть?    — Ты ошибаешься.   — В том, что ты никого не спас? — тихо смеётся фигура.    Даниил достает из кармана куклу и выставляет ее перед собой как оружие и щит одновременно.    — В том, что в этом мире для меня ничего нет. Убирайся вон. Я хочу жить.  Смерть снимает маску.    *   Даниил открывает глаза и поворачивает голову.   Эта комната ему знакома, как и вид из одна, только вместо досок гроба тело ощущает мягкость простыней. Его тело болит так, словно он упал с Многогранника, или даже не так — словно Многогранник всей своей массой упал на него.   На лбу у Даниила мокрая тряпка, от которой остро пахнет твирью, от правой руки тянется какая-то трубка, и разглядев ее как следует, он не сразу верит своим глазам — где они нашли капельницу в этой юдоли скорби?    Сидящий на табуретке Спичка несколько секунд смотрит на него круглыми глазами, словно он и правда вылез из гроба, а потом поворачивает голову и кричит куда-то в дверной проем:    —- Он проснуууууууулся!   А в следующую секунду в комнату влетает Бурах.   Вместо робы на нем обычная рубашка, старая, но чистая. Щетина грозит вот-вот превратиться в полноценную бороду, лицо худое, под глазами чернеют синяки.   “Ты тоже вылез из гроба?” — хочет спросить Даниил, но не говорит. Плохая шутка, учитывая, что под маской у смерти оказалось именно это лицо.   Даниил заходится в кашле. В горле так сухо, что он, кажется, может выпить залпом целое ведро.   — Сейчас, — Бурах прижимает к его губам край стакана. И Даниил пьет так, будто бегал не по Каменному Двору, а по раскаленной сковороде.    Тряпка куда-то исчезает. Бурах касается его лба — сначала ладонью, а потом губами и хмурится.    — Ойнон, — он присаживается на край кровати. — Да на тебе чай кипятить можно.    “А что, другой плиты в этом доме нет?” — пытается сострить в ответ Даниил, но как только он начинает шевелить губами, Бурах предостерегающе качает головой.    — Я сейчас буду задавать вопросы. Тебе не надо со мной разговаривать, просто моргай, если знаешь ответ, уговор?    Даниил моргает. Уговор.    — Ты помнишь, кто ты?    Даниил снова моргает. Конечно, он помнит. Столичный неудачник, который ничего не добился и никого не спас, кроме одного одонга, который этого не хотел.    — Какой сейчас год? — Бурах говорит медленно, терпеливо дожидается очередного движения ресниц и лишь затем продолжает. — Кто у нас император? Кого из Инквизиторов прислали Власти?    — Лилич. Расстреляли. Панацея…   На последнем вопросе Даниил решает нарушить их уговор и тут же об этом жалеет. Говорить невероятно тяжело, словно он пытается делать это с набитым камнями ртом.   — Попустись ты, страдалец. — Бурах кладет руку ему на грудь. — Лонгина отправили под трибунал, мятежников наш добрый генерал помиловал. А Аглая, наверное, в Столице уже, клепает для начальства отчёт, как она ловко разобралась с эпидемией.    Даниил снова моргает, хотя у него имеется не ответ — вопрос. Лилич его предала — вытянула всю правду о Многограннике, а потом отдала приказ его снести, и Даниил всем сердцем желает ей самого плохого, но сейчас его волнует другое. До Столицы семь дней пути — это если на поезде. Не на метле же она полетела?    — Так уже неделю лежишь с лихорадкой, — Бурах понимает его без слов, и это немного пугает. — Ты, конечно, дал угля, ойнон. Я, признаться, всякое подозревал, глядя на тебя, но такое…   Даниил прикрывает глаза и погружается в догадки.   Он собрал самодельную бомбу и пошел с ней в Собор? Подрался с Сабуровым? Попросил руки Марии? Танцевал голым в кабаке Стаматина? Что он такого сделал, что Бурах смотрит на него так — с тревогой, печалью и чувством вины?   — А, и панацеи у нас хоть залейся, — добавляет Бурах.   — Ты говорил, — хочет сказать Даниил. — В аптеке у Вара. Ты говорил, а я не верил.    — Не надо так громко думать, — Бурах, похоже, снова читает его мысли. — Мы обсудим все позже. Сейчас тебя может утомить этот разговор. Давай, выпей теперь вот это.   Перед лицом Даниила оказывается небольшой пузырек, от которого особенно сильно пахнет твирью, и он послушно глотает терпкую жидкость, прежде чем Бурах успевает объяснить.   — Это чтобы спать без снов.   Даниил яростно распахивает глаза и держит их открытыми, хотя это не так просто. Он не хочет проснуться в гробу. В пустом доме со Спичкой, который снова спросит, простит ли он его. В Городе, где он убивает Бураха.    — Тебе нужен полноценный, здоровый сон, — Бурах говорит мягко, словно увещевая больного ребенка, и в обычном своем состоянии Даниил до луны бы долетел просто на энергии чистого гнева.    А сейчас он просто отчаянно цепляется за ладонь Бураха.   — Конечно, — тот стягивает рубашку, откидывает одеяло и ложится рядом — большой и теплый, словно солнце. — Я буду здесь. А теперь спи.    * Когда он в следующий раз просыпается, рядом опять Спичка. О присутствии Бураха напоминает только смятая простыня и светлый волос на подушке. Без него кровать кажется пустой.    — Пятое октября, — заявляет Спичка, поймав расфокусированный взгляд Даниила. — Четверг.   — Пятьдесят пять, — отвечает Даниил.   — Чего пятьдесят пять? — Спичка таращится на него круглыми глазами.   — А чего пятое октября? — парирует Даниил.   — А… так это Бурах сказал, что каждый раз, когда ты просыпаешься, тебе надо говорить, какое сейчас число и какой день, — Спичка чешет в затылке. — Чтобы ты не потерялся.   Даниил облизывает губы. Он уже потерялся. Так потерялся, что никак не может себя найти.    — А он сам где?   — А он сам был тут всю ночь, — Бурах входит в комнату и отдергивает занавески, впуская внутрь солнечный свет. — А потом убежал делать дела. Спичка, иди пригляди за кашей.    Даниил смотрит в окно. На улице никакого тумана. Никакой сажи. Только золотая листва деревьев и спокойная гладь Горхона.    — Вы мне скажете наконец, что случилось? — спрашивает он. — Как я заболел? Чей это дом? Почему я здесь, а не в Омуте?    Бурах смотрит на него внимательно и недоверчиво, а потом спрашивает:    — Ты вообще ничего не помнишь?    Даниил задумывается. Его последнее осознанное воспоминание — это тяжелый гул, прокатившийся по всему городу в том момент, когда пушка Блока разносит Многогранник. Дальше — все, темнота.    Он подмечает что-то еще. Тонкий запах крови, который так хочется забыть, и алое пятно на запястье Бураха. Наверное, он не слишком тщательно мыл руки.   — Где вы были? — спрашивает Даниил.    Судя по выражению его лица, Бурах какое-то время размышляет, отвечать правду или привычно обратить все в шутку, и выбирает первый вариант.    — На кургане Раги. Я за тебя кое-что должен степным богам. За жизнь платят жизнью.   Даниил вспоминает свой визит в лагерь, последний танец невесты, теплое окровавленное сердце в руке, и кишки будто смерзаются в ледяной ком.   — Вы же не… — он даже приподнимается на кровати, вцепившись пальцами в бортики.   — Ойнон, — Бурах бережно, но непреклонно укладывает его обратно. — Я людей навскрывался на три жизни вперед. И при мне детей Бодхо резать не будут. Бык это был. Хороший бык, племенной. И теленок.    — Зачем сразу двоих? — бормочет Даниил. Отлично, теперь у Уклада появится еще два повода его ненавидеть. Да и животных ему жаль.    — Так положено, — отвечает Бурах, — одна жизнь в благодарность для матери Бодхо, вторая откупная для Суок. А то она ведь такая, если не уважить, может рассердиться и позвать тебя назад.   — Она пыталась, — Даниил вспоминает огромную фигуру, упирающуюся головой в потолок этой самой комнаты, и его начинает колотить. Тогда он не боялся, почему же ему страшно теперь?    — Принести ещё одеяло? — спрашивает Бурах.   Даниил качает головой.    — Как я заболел? — повторяет он. — Расскажите.    На лице Бураха снова появляется столь непривычное для него выражение растерянности, и вместо ответа на свой вопрос Даниил слышит:    — Я пойду погляжу, что там с кашей. Судя по запаху, Спичка ее уже жарит.    Он выходит закрыть за собой дверь, и у Даниила перехватывает дыхание.    На дверном полотне мелом написано “НЕТ”.   Пальцы сжимают простыню. Это был не сон. По крайней мере, какая-то его часть.    Даниил вспоминает, что он сделал. Или, учитывая результат — что он пытался сделать.   Заходит как-то столичный бакалавр в “Разбитое сердце”, а бармен ему и говорит…   *   — Ваш джин, бакалавр.   Даниил протягивает руку за стаканом и слегка морщится, когда их с барменом пальцы слегка соприкасаются. Дело даже не в том, что он без перчаток — мор кончился, можно ненадолго расслабиться, а в том, что он не любит прикосновений посторонних людей. Но вариантов немного — Андрей с Петром предпочитают твирин, который хозяин кабака лично разливает по бокалам, но для Даниила он слишком крепкий. К стойке он тоже ходит сам — бармен выглядит слишком уставшим. И это при том, что в кабаке с утра ни души.   И дело не в недостатке посетителей — многие, очень многие хотят отметить победу жизни над смертью или помянуть своих родных, но на дверях с утра появляется объявление “Закрыто на частное мероприятие”.   — Сегодня я пью один, — говорит Андрей.   Хотя в его случае один означает в компании Даниила. И брата, конечно. Еще он делает исключение для Юлии Люричевой — видимо, из цеховой солидарности, и Евы Ян. Даниил подозревает, что за последним кроется что-то личное, а в личное он не лезет, поэтому вопросов не задает.   Юлия и Ева уходят ровно через час, причем направляются почему-то в сторону Невода — Даниил видит это, когда выходит их проводить и выкурить с братьями по сигарете.    Позже, после третьей бутылки, Андрей делится с ним планами на будущее.    — Мы с братом решили. Поедем в Столицу вслед за армией и убьем Блока. Каждого причастного убьем.   Петр спит, развалившись в кресле. Даниилу интересно, знает ли он, что собрался кого-то убивать. Образ убийцы никак не натягивается на этого тихого бытового алкоголика и непризнанного гения.   Даниил кивает и поднимает стакан. Его планы на жизнь не настолько масштабны, но тоже включают в себя убийство.    Мор закончился, Многогранник, ради которого он едва не убил человека в доме Лары Равель — слава богу, что, увидев револьвер, курьер все-таки отдал бумаги, и если бы не два остальных курьера… так вот, Многогранника больше нет, а он пьян и прилагает все усилия, чтобы стать еще пьянее.    В хорошей постановке герой уходит со сцены, как только заканчивается его линия, а его линия закончена. За одиннадцать дней в Городе он сделал впечатляющее ничего.   Со стороны лестницы доносятся тяжелые шаги, и, повернув голову — это кто там такой смелый? — Даниил видит человека, которая не рассчитывал увидеть здесь ни при каких обстоятельствах. С которым, по-хорошему, вообще не хотел бы больше встречаться ни при каких обстоятельствах.   Андрей приподнимается в кресле.    — Потрошитель, — если бы силой ненависти можно было убить, в комнате появился бы труп. — Тебе здесь не рады.   Но Бурах его как будто не слышит.    — Андрей, ты можешь одолжить перегонный аппарат?   Андрей запрокидывает голову и смеется.   — Ты посмотри на него, — почти что с восхищением говорит он. — Башню нашу забрал, теперь за аппаратом явился. Что еще тебе отдать? Ключи от кабака не желаешь?    “Сейчас будет драка, — отстраненно думает Даниил, устраиваясь поудобнее. — Или даже поножовщина”.   Самое страшное — ему абсолютно все равно, первое или второе.   В голове после сноса Многогранника пугающе пусто и тихо. Хотя вообще-то Даниил любит тишину.    — Андрей, — голос у Бураха откровенно усталый, да и вид у него не лучше, — когда со всем управимся, можешь меня хоть резать, хоть в Горхоне топить — я тебе слова не скажу. По сейчас помоги спасти людей. У нас больше сотни зараженных, дети принесли все порошочки, которые нашли, но отцовский алембик выдает сорок порций в день. Сорок панацей на весь город.   Андрей зловеще наклоняется вперед.   — Бурах, у тебя когда-нибудь убивали ребенка? И не просто убивали, а разрывали на части?    Бурах вскидывает голову, и в его голосе впервые звенит металл.   — Я пожертвовал частью своего народа, чтобы остановить Мор. Если хочешь помериться, кто тут самый несчастный — давай, я готов.   Несколько секунд Андрей смотрит на него немигающим равнодушным взглядом, прямо как змея перед броском, а потом отворачивается.    — Через три часа приходи. Аппарат в свою Берлогу сам потащишь, здесь слуг нет. И за дни простоя выплатишь все до последней монеты. Мне плевать, где ты возьмешь деньги, Потрошитель. Хоть голышом перед моими гостями танцуй, дамы оценят.   В другое время и при других обстоятельствах в голове Даниила зародилась бы чудовищно неуместная мысль, что оценят не только дамы. Что у Бураха очень красивое тело. Сейчас ему все равно. В голове пустота. Ни желаний, ни эмоций.   — Быстро мы, — Андрей трясет пустой бутылкой над стаканом, а потом откидывает ее куда-то за спину. Слышится звон разбитого стекла. — Пойду в погреб схожу.   Даниил встает, чтобы к нему присоединиться — он в гробу видал этот подвал и этот твирин, но сейчас он не хочет даже дышать одним воздухом с Бураком. Но ноги почему-то подводят, и он падает обратно в кресло.   Что, разумеется, не укрывается от Бураха.   — Ойнон, давай я тебя в Берлогу провожу, — предлагает он. — Что-то ты хороший. Поспишь у меня за занавеской.    Даниила действительно развезло не на шутку. Он редко пьет крепкий алкоголь и никогда не напивается. Но все когда-то бывает в первый раз.   — У вас вроде не вся панацея сварена, — замечает он. — Или за две минуты что-то изменилось?   — Не вся, — соглашается Бурах. — Я поэтому и предлагаю в Берлогу, а не в Омут. Пойдем, а то в Жилку свалишься. Зачем ты с собой так?    — Вам бы чепец, фартук и косы заплести — будете вылитая моя нянька, — парирует Даниил.   В Жилку? Ну можно и в Жилку, только камень найти, да потяжелее. По крайней мере, избавит отца от расходов на транспортировку тела в Столицу.    — Ойнон, — по взгляду Бураха понятно, что он ищет нужные слова, и не находит, а лучше бы искал нужные телодвижения. Например, убрался бы отсюда к Суок на рога. — Это просто Башня. Чем бы ты ее ни считал, оно того не стоит.   Его взгляд — прямой, ясный, врезается прямо в душу, и на секунду Даниил допускает мысль — он знает о его планах.    — Это не просто башня, — он срывается на крик. Он ненавидит кричать, но слова рвутся из горла воплем, а в груди все плавится от боли. — Это была моя надежда! Моя последняя надежда! Вот что это было! Чудо!    Даниил садится обратно на диван, допивает джин и растирает ладонями виски. Голова начинает болеть. За что, за что ему это все!    — А ведь вы мне нравились… — шепчет он пустому стакану, — Ворах.   Заткнуться, Данковский! Заткнуться, пока ты не наговорил того, о чем будешь жалеть.   На задворках сознания ворочается мысль, что в скором времени он не будет жалеть вообще ни о чем.    — Ойнон. Ну все же может быть по другому. Знаешь, мне недавно снился сон о том, что я сделал другой выбор. Что я решил сохранить волшебство. И о том, к чему это привело. В этом сне был бык.   — При чем тут бык? — дёргается Даниил.   — А то, что сон, в котором есть бык, обязательно сбудется, вот что.    Даниил сжимает стакан, отгоняя желание швырнуть его в голову собеседнику. Он по горло сыт верованиями, мифами, легендами и Бурахом. Бурахом, который разрушил не только Башню, но и другую важную вещь, а теперь является к нему так, будто ничего не произошло.   — Я вам расскажу, про свой сон, Ворах, — он делает небольшой глоток. — В котором вы ворвались в дом госпожи Равель в поисках приказа о сносе Многогранника, а я…   *   — Знаешь, по дороге сюда я встретил курьера от Аглаи, — говорит Бурах. — И он рассказал мне интересную историю. Ты что же, ойнон — угрожаешь оружием людям, которые просто делают свою работу, когда на улице полно более достойных персонажей? Не ждал от тебя.   Даниилу плевать на осуждение в его голосе. В конце концов, курьеру он ничего не сделал, искушение было, но, к счастью, этот мужчина оказался слишком разумным. Или слишком трусливым.    Бурах недостаточно разумен, совершенно точно не труслив и определенно достаточно силен, чтобы отобрать у Даниила папку, как спички у капризного ребенка. Но Даниил все равно говорит:    — Я не отдам вам документы.   — Ойнон, — терпеливо вздыхает Бурах. —  Я не хочу применять силу. Не к тебе.   — Значит, паршивый из вас исполнитель, — немедленно отвечает Даниил. Не удивительно, что Лилич не доверила ему еще одну копию, зато она почти наверняка есть у других курьеров, которые сейчас бегают по городу в поисках Бураха. Даниил понимает, что он уже проиграл, но какая-то сила заставляет его цепляться за папку так, будто от этого зависит его жизнь. — И врач паршивый. И вообще вы идиот, Ворах. Тогда, в доме Рубина, эти оскорбления помогли — Бурах действительно ушел, причем судя по выражению его лица, ему хотелось плюнуть на порог или даже на носки идеально начищенных туфель Даниила.    А сейчас Даниил ни на что не рассчитывает — он просто выплескивает свое отчаяние загнанного в ловушку зверя.    — Я идиот, который хочет тебе помочь, ойнон, — Бурах впервые позволяет себе поднять голос. — Ты просто не знаешь, к каким последствиям приведет то, что ты пытаешься провернуть. Лично для тебя приведет! А я знаю! Я видел!   — Бросьте, — Даниил запускает руку в папку. Пальцы нащупывают круглую печать Инквизитора. Оторвать ее — и эта бумага пригодится разве что в сортире. — Не верю я в эти вещие…   От силы удара темнеет в глазах. Даниил летит на пол, болезненно приложившись локтем о край дивана. Рукоять револьвера врезается под ребра.    — Ты ничего себе не сломал? — с искренней тревогой спрашивает Бурах, прежде чем забрать у него документы, и Даниил захлёбывается злым смешком. Издевательство, это просто издевательство.    — Нет, — зло отвечает он. — Но сломаю. Вам.   — Брось, — качает головой Бурах. — Я сильнее. И я лучше изобью тебя до полусмерти, чем буду смотреть, как ты уходишь в степь.    “Какая степь? Почему?” — Даниил вглядывается в его лицо, словно надеется прочитать там ответ. Как будто не он несколько секунд назад кричал на всю комнату, что не верит в вещие сны.    Кипящая в нем злоба достигает предела, и рука тянется за пистолетом вопреки воле своего хозяина.    — Ну стреляй, — Бурах не выглядит удивленным. И даже разочарованным не выглядит. Он выглядит удивительно спокойным — для человека, которого держит на прицеле сумасшедший. В данную минуту — откровенно сумасшедший. — Только это ничего не изменит. Уверен, что ты уже понял, что курьеров больше чем один.    Даниил отбрасывает пистолет и бьет кулаком по полу. Рука у него не сломана, но есть неплохие шансы это исправить.    — Ненавижу, — тихим и страшным голосом говорит он.   — Люблю, — отвечает Бурах.  * — А я пустил вам пулю в лоб, — завершает свою историю Даниил. — Быка там не было, но этот сон имеет все шансы стать вещим, потому что я все еще могу вас пристрелить.   Он успевает пожалеть о своих словах, прежде чем произносит фразу до конца.    Разозлись Бурах сейчас — и ему определенно стало бы легче, но взгляд у него не сердитый. Грустный. И от этого хочется взять его за плечи и потрясти, как куклу.   — Ойнон. Прошу тебя, поговори со мной. Не обязательно нам с тобой расставаться вот так. Все может быть по-другому. Я верю, что наши Линии пересеклись не просто так.   — Понятно, — сквозь зубы отвечает Даниил. — Значит, уйду я.   Если Бурах попытается его задержать, даже просто прикоснется, Даниил точно его ударит, однако тот молча отходит в сторону.   Поднимаясь по лестнице, Даниил чувствует лопатками его пылающий взгляд, но даже не рассматривает вариант вернуться. У него болит голова, сильно, а тело ощущается будто ватным. Зря он так налегал на джин. Впрочем, болеть с похмелья все равно не придется.    Ночной город полон жизни. Люди гуляют, пьют и веселятся, едва ли не танцуют посреди улицы, празднуя победу жизни над смертью.    Даниил отмахивается от предложений поднять стакан, забредает в какой-то безлюдный переулок и достает револьвер. По-хорошему, лучше бы сделать это в степи, забравшись подальше в глушь, там, где его тело никто не найдет, но слабость становится все сильнее. Слабость — и головная боль. В обычном состоянии Даниил бы сразу понял, что означают эти симптомы — вместе с появившейся в горле сухостью, но сейчас его мысли занимает другое. Что А. и остальные предпочли бы, чтобы он вернулся — пусть и на щите, а не со щитом. Зато теперь можно будет надеяться, что Инквизиция оставит их в покое. Никто не боится змеи, у которой вырвали зубы.   Даниил закрывает глаза, кладет дуло себе в рот — на языке ощущается тошнотворный масляный привкус — и нажимает на спусковой крючок, но не слышит ничего, кроме сухого щелчка.    Ах да, отец в те времена, когда еще надеялся сделать из него военного, учил одно гнездо всегда оставлять пустым — на ход курка.    Даниил извлекает пистолет изо рта и тихо смеется. Он неудачник даже в этом.   Значит, прямо сейчас не судьба. Значит, все-таки степь.   Но сначала надо уведомить своих — чтобы не ждали назад. Насчет Платона Даниил не уверен, но вот Серафиму знает слишком хорошо — она примчится на первом же поезде, перевернет весь город, сунется в каждый подвал, чтобы убедиться, что его не держат там прикованным к стене. Достанется и Сабуровым, и Каиным, и Ольгимским.    В Омуте пусто и тихо — наверное, Ева осталась ночевать у Юлии. Даниилу так даже лучше, не надо будет прятать от нее взгляд и отвечать на неудобные вопросы.    Добравшись до своей комнаты, он падает, споткнувшись на ровном месте. Боль впивается в тело тысячами игл. Кое-как поднявшись на ноги — мышцы будто превратились в желе – Даниил добредает до небольшого круглого зеркала на стене, видит на шее россыпь красных пятен, и догадки превращаются в уверенность.    Он заражен. То, что он принял за алкогольное отравление, оказалось признаками песчанки. Город решил расправиться с ним своим способом.    Ну, так тоже можно; пуля, даже выпущенная в лоб, может подвести и оставить его живым овощем, а песчанка так не поступит.    Однако Даниилу нужно поторопиться.   Ева — хороший человек и надежный друг. Умереть у нее в доме — плохая благодарность за гостеприимство.   Он задерживается еще ненадолго — чтобы написать письма Серафиме, Платону, А., Еве — в последнем он перечисляет по именам всех людей, с которыми сегодня взаимодействовал, слава богу, список получается не длинным. Он хочет написать и Бураху, но после недолгих размышлений отказывается от этой идеи. Пусть лучше думает, что Даниил его ненавидит.    Покончив с бумажной работой, он натягивает марлевые перчатки, достает из ящика спиртовые салфетки и тщательно протирает все поверхности, к которым прикасался.    Когда он выходит на улицу, его шатает, а перед глазами дрожит серая дымка. В последние дни он слишком мало ел и спал, и болезнь пожирает ослабленный организм как огонь сухую траву. Самым правильным вариантом будет уйти подальше в степь. Вроде бы где-то за Омутом есть тропинка, которая ведет к неприметной калитке, но у Даниила никак не выходит ее найти. Направо? Или налево? Он уже проходил мимо этого здания? Или еще нет?   — Эй, дядя Бакалавр, — окликает его знакомый чуть нагловатый голос, — ты заблудился, что ли?    Даниил с трудом концентрирует взгляд на рыжеволосой девочке, которая пялится на него с противоположной стороны улицы. Откуда-то из памяти всплывает ее имя. Белка. Белка, да. Предприимчивая барышня, сколько сокровищ, добытых в местных мусорных баках, осело в ее карманах — и не пересчитать.   — Почему сразу заблудился? — спрашивает Даниил.   — Так ты уже минут десять кругами ходишь, — снисходительно отвечает Белка. — Тебя до Омута проводить? Пойдем, тут недалеко.    — Не подходи! — резко отвечает Даниил.    Болезнь прогрессирует стремительными темпами, и он чувствует себя как в лесу — куда ни посмотри, все одинаковое. Неудивительно, что он не добрался до калитки.    — Лучше подскажи мне вот что, красавица, — Даниил выгребает из карманов кольца, плетеные браслеты и прочие девичьи радости и кладет их на скамейку. — Есть здесь поблизости дом, в котором никто не живет?   В Каменном дворе таких домов много — мор косил людей целыми семьями. И один из них как раз сгодится в качестве усыпальницы.    — А орехов у тебя нет? — задумчиво спрашивает Белка. — Дашь орехи — скажу. Тебе ведь они все равно не нужны.    Она даже не представляет, насколько права.  Даниил извлекает из кармана два грецких ореха и добавляет их к горстке подношений.    — Возьмешь, когда я уйду, — предупреждает он.    — Мы что — в секретики играем? — слегка озадаченно спрашивает Белка.    — Именно, — Даниил понятия не имеет, что за секретики, но догадывается. В его детстве тоже было что-то подобное — как-то он с приятелями закопал на заднем дворе музыкальную шкатулку старшей сестры, а потом, конечно, не нашел. Ох и влетело тогда от отца.   — Староват ты для секретиков, — морщится она.    Даниил улыбается.    — Значит, придется умереть молодым, пока не стало совсем поздно.    Белка замирает. По тому, как заблестел ее взгляд, Даниил понимает — догадалась. Горхонские дети не глупые.   — Бурах же панацею сварил, — неуверенно говорит Белка. — На всех. Сходи к нему. Он тебе даст. Без очереди. Ты ему нравишься.    “Он мне тоже”, — хочет сказать Даниил, но не говорит. По телу разливается жар.    — Заброшенный дом, — напоминает он. — Совсем заброшенный.    — Ну, — Белка дергает себя за косу. — Есть один в Шейном, там гробовщик жил, они еще прямо в первый день всей семьей на кладбище переселились.    Гробовщик. Какая восхитительная ирония судьбы.    — Это близко? — уточняет Даниил. Для того, кто способен заблудиться в трех соснах, это важно.   — Да ты, считай, рядом с ним стоишь, — Белка вытягивает руку, — вооон, видишь, сразу за мостом. Да ты не промахнешься, там дверь заколочена.    — Спасибо, — отвечает Даниил.    Дом в Шейном переулке действительно заколочен — и черный вход, и парадная дверь, а вот об окнах мортусы забыли — или им банально не хватило времени. Пробравшись внутрь, Даниил в очередной раз думает, что степь была бы более безопасным вариантом. Ему удалось выяснить, что песчанка погибает вместе с носителем, а значит, тела зараженных безопасны, но эта болезнь коварна, она мутирует с каждым днем. И если у гробовщика вдруг объявятся родственники, или какая-то семья решит, что она достаточно обеспечена, чтобы переселиться в Каменный двор... Даниилу совсем не хочется, чтобы его труп стал нулевым пациентом.   Перед глазами расползаются черные круги — его время истекает пугающе быстро.  Даниил достает из кармана огрызок мела и размашисто пишет на двери комнаты, в которую собирается войти, слово “НЕТ”.   Пустая кровать кажется ему собственным гробом.    *   Даниил упирается ладонями в матрас и встает с кровати. Тряпка падает на пол, и он едва не валится следом, когда наклоняется, чтобы ее подобрать. Держась одной рукой за стену, он добредает до двери и яростно водит мокрой тканью по поверхности — до тех пор, пока не начинает медленно оседать на пол.    — Ойнон, мать твою за ногу! — со спины подхватывают сильные руки. — От песчанки тебя вылечили, от лихорадки тоже, так ты башку решил разбить? У тебя совесть есть вообще?    Бурах возвращает его обратно в кровать и с мрачным лицом натягивает на него одеяло.   — Будешь лежать смирно или тебя привязать? — сердито спрашивает он. — Я могу.   — Какие у вас причудливые эротические фантазии, — шепчет Даниил.   — Да тьфу на тебя, ойнон, — морщится Бурах. — Вспомнил, получается?    — Да. Я не должен был давать Белке орехов, — Даниил откидывается на подушку. Судя по заполнившему комнату запаху, Спичка все-таки испек кашу, впрочем, есть все равно не хочется. — Я не должен был входить в тот дом. Получается, девочка выступила в роли Харона.    — Она тебе жизнь вообще-то спасла, — с упреком смотрит на него Бурах. — Она ко мне прибежала и отчитала как младенца, мол, почему ты со своим бакалавром панацеей не делишься? Он там по Каменному Двору бродит и ищет, где бы от песчанки помереть. Если бы ты уполз умирать в какую-нибудь подворотню, я бы не успел, а так хотя бы знал, где искать, — он тяжело вздыхает и добавляет: — Только тут такое дело — Спичку она нашла раньше. А он накормил тебя порошком. Когда я прибежал с панацеей … в общем, пациент был скорее мертв, чем жив.    — С этим сложно спорить, — Даниил вспоминает, как выбирался из гроба. — Насколько все было плохо?   По Бураху видно, что он предпочел бы не вспоминать.    — Ты кричал почти каждую ночь. На Исполнителей, на меня, на Курочку зачем-то. Он так-то хороший парень, залез для тебя в заколоченную аптеку, солдат ему чуть уши не надрал. И все время порывался куда-то бежать. Я про привязать-то почти и не шутил даже. Но потом Дора дала тебе валиум из своих личных запасов, и нам всем полегчало.    — Дора? — переспрашивает Даниил. — Дора Фейгель? Она была здесь?    — Да кто тут только не побывал. Даже саба, хотя она тебя не особо жалует. Тебя всем городом спасали, ойнон. Ты, если хочешь знать, только на третью ночь начал отвечать. — Бурах присаживается на свою половину кровати. Пружины скрипят под его весом. — Мне анекдоты про бар понравились.    — Позвольте же рассказать вам последний, — предлагает Даниил. Ворон так невежливо перебил его, путь даже во сне.    — Жги, ойнон, — от всей широты души предлагает Бурах.    — Заходит как-то столичный бакалавр в “Разбитое сердце”, заказывает бокал твирина, выпивает. Потом еще один и еще один. И вдруг слышит за спиной голос: “Почтенный бакалавр, примите наши соболезнования в связи с вашей безвременной кончиной”. Он оборачивается, а там никого. Заказывает он еще один стакан, снова выпивает, и опять слышит голос. “Почтенный бакалавр, примите наши соболезнования в связи с тем, что вам так и не удалось спасти Город от песчаной язвы”. Он снова оборачивается — и снова никого. Он спрашивает у бармена: “У вас что — завелся человек-невидимка?” А бармен ему и говорит…   Продолжать Даниил почему-то никак не может, и дело не в слабости — у него трясутся губы. Сильно. И руки. Эта противная мелкая дрожь волнами распространяется по всему телу.    — В нашем баре вы платите только за твирин, — перебивает его Бурах, — белая горячка в подарок от заведения.    — Вы знаете? — удивляется Даниил.    — Так это старый анекдот. Но хороший. Ты его просто где-то услышал и забыл… эй, ойнон, ты чего это удумал? — Бурах подается вперед и нависает над ним тревожной тучей. — Ну расскажи еще раз, я сделаю вид, что первый раз слышу. Ойнон!    Даниил окончательно отпускает и плачет так, как не плакал очень давно, может даже, никогда. Слезы текут по лицу, и он даже не пытается их утереть.   — Ох, горе ты, — Бурах протягивает руки, — иди ко мне.    Даниил часто дышит, вжимаясь лицом в его плечо. От Бураха пахнет лекарствами, свежестью и этой чертовой сгоревшей кашей, вкусно пахнет, Даниилу нравится. Он словно попадает в плен этого запаха, тот заволакивает все мысли и чувства, и Даниил даже не замечает, как исступленно повторяет одну и ту же фразу.   — Я в тебя не стрелял. Я в тебя не стрелял, господи.    — А, ты поэтому так расстроился? — пальцы Бураха зарываются в волосы, гладят кожу, будто рисуя на ней какие-то символы, и от этого слезы текут с новой силой. — Ну постреляешь. У меня бронежилет есть, Блок на прощанье подарил — уважают все-таки в армии степную медицину. Только чур, не до смерти. Она к нам обязательно придет, но сначала мы поживем. Слышишь меня. Мы поживем.    *   Даниил оживает как будто по частям. Во вторник он уже ходит по комнате, в среду осиливает спуститься по лестнице, в четверг Бурах утаскивает его на улицу, подышать вечерним воздухом.   Даниил не говорит ему, что больше всего он боится увидеть, как фонарики горят синим цветом. Но фонари обычные. Желтые. О стеклянные стенки бьется мошкара.    Они сидят на скамейке перед домом, и Артемий говорит:    — Ты, кстати, именно от бармена и заразился.   — Вот, значит, как? — Даниил вспомнил, как их пальцы соприкасались, когда тот передавал ему стакан. — И он…   —- Живой, — поспешно отвечает Бурах. — Я утром пришел, а он лицом в стойку лежит. Хорошо, что я минимум две панацеи при себе всегда имею. Непонятно только, почему Стаматины здоровы — оба.   — Потому что им обоим наливал Андрей, — вспоминает Даниил.   Хорошо, что кабак в тот день был закрыт для посетителей, иначе его кошмар стал бы явью, только воплотился бы не в Каменном Дворе, а в Земле.   — Ясно. Я после “Разбитого сердца” побежал в Омут, а тебя там нету. Потом меня разыскала Белка, ну а дальше ты знаешь.   — Но нет худа без добра — я три дня пользовался Стаматинской техникой безвозмездно, то есть даром. Я ведь уже настроился посветить голой задницей перед дамочками в “Разбитом сердце”. А то, знаешь ли, всякие в жизни были экспириенсы, а такого не было.    — Pacta sunt servanda, — соглашается Даниил.   — Отставить латынь!   — Quidquid latine dictum sit, altum videtur.   — Ойнон! Я щас грех на душу возьму, честное слово!   — Ну а что, если вместо дамочек буду я? Вы мою голую задницу видели, а я вашу нет. Мы должны восстановить справедливость.   — Ну, не буду спорить с умным человеком. И ради матери Бодхо, ойнон, зови ты меня уже Артемием.   — Ну разве что ради матери Бодхо, — с серьезным лицом отвечает Даниил. — И только при условии, что вы будете называть меня Даниилом.    — Уговор.    *   Даниил окончательно покидает дом на Шейном в конце октября. У него больше нет необходимости опираться на руку Бураха, но он делает это просто так — почему бы и нет, если владелец руки очень даже за. Небо над Городом голубое и бездонное. Он такого не видел даже в день своего приезда, когда песчанки еще не было.   День обещает быть спокойным и тихим, но уже на улице Даниил сталкивается лицом к лицу с одним из своих кошмаров. Точнее, с одной.    — Добрый вечер, бакалавр. Радостно видеть вас в добром здравии.   Перед ним стоит женщина. Та самая, с консервами. То есть, сейчас она без консервов. И — что гораздо важнее — без дыры в черепе.    — Добрый вечер, Анна. Вам всего хватает?    — Спасибо, — Анна расплывается в улыбке. — Вашими заботами не болеем и не голодаем.    Издевки в ее голосе больше нет — только легкое удивление, что столичный бакалавр знает ее имя.   — Я практически ничего не сделал, — говорит Даниил, когда она исчезает из виду.     Бурах закатывает глаза.    — Да ни черта ты не сделал, конечно. Только организовал кордоны, расставил мортусов, убрал из центра города бочки с зараженной водой, обустроил госпиталь, ну и…   Он замолкает так резко, как будто кто-то толкает его в бок. Но с Даниилом этот фокус не пройдет.   — Продолжайте. Не люблю недосказанностей.   — Ишь какой суровый, — в голосе Бураха отчетливо проступает нервозность, и у Даниила пропадает желание его мучать.   — И обратил внимание Инквизитора на Многогранник. Вот что вы хотели сказать?   — Ойнон, — лицо Бураха становится усталым и каким-то печальным. — Аглая делала то, зачем ее сюда прислали, и чуть не заплатила за это жизнью. Не трогал бы ты ее.    — И давно она для вас Аглая? — как бы вскользь интересуется Даниил. И получает вопрос, на который в принципе нарывался.    — Это что, ревность?    — Ни в коем случае, — слегка оскорбленно отвечает Даниил. — Просто восхищаюсь вашей способностью очаровывать настолько сложных людей.   Они выходят к берегу реки — никаких кордонов у моста через Глотку, разумеется, нет. На парапете сидит стайка мальчишек. Даниил узнает среди них Курочку и машет ему рукой.    — Нууууу, — протягивает Бурах. —  Вот ты, ойнон, безусловно человек сложный. Ты очарован?   — Не так чтоб очень, — Даниил сгоняет с лица появившуюся было улыбку. — Вам бы побриться нормальной бритвой. Я вам подарю.   Он любил его любым — покрытым своей и чужой кровью, грязным, оборванным, избитым или как сейчас — с длинной царапиной на щеке.    — А так? — Бурах поворачивает голову. — Обрати внимание на мой профиль в лунном свете.    Он сворачивает на тропинку, ведущую к Мысу Хозяек, и Даниил следует за ним.   — Так что там с вашей Аглаей? Почему она чуть не поплатилась жизнью? Такая, как она, сама кого хочешь…   Бурах обрывает его одним укоризненным взглядом.    — Она опасалась, что военные расстреляют ее во время мятежа. Я предложил ей бежать из города, и она позвала меня с собой.    — И вы отказались? — зачем-то спрашивает Даниил. Такой, как Бурах, просто не мог бы согласиться.    — Нет, ойнон, — Бурах садится на скамейку на детской площадке, и Даниил опускается следом. — Убежал я, а ты сейчас с мороком разговариваешь.    Даниил вздрагивает, с трудом подавив желание прикоснуться к его плечу — просто чтобы ощутить его присутствие.    — Конечно, я отказался, — продолжает Бурах, не подозревая о его мыслях. — Тут мой город, мои дети, мой Уклад. Ученики мои, в конце концов. Куда я побегу? К тому же…— он слегка ерошит волосы. — Она хотела войти в мое сердце, а там уже занято.   — Да вы поэт, — сдержанно восхищается Даниил.  — Ага. Сам себя боюсь, — отвечает Бурах и замолкает.   Даниил бы тоже попросил его уехать с ним в Столицу. Он бы и детей забрал, в столичной квартире вполне хватит места для четверых. Бурах мог бы закончить образование и вернуться в город уже полноценным доктором, с дипломом.   Но этого не будет, нет, этого не будет.    — Мне пришло письмо от А., — начинает он.   — Что это за имя такое — А.? У вас все ученые интересничают, как барышни на выданье, или только танатологи?    Даниил наклоняет голову.   — Если бы ваши родители увлекались греческой мифологией и назвали вашу сестру Артемидой, а вас Аполлоном, уверен, вы бы тоже интересничали.   — Ну, мать Бодхо миловала, — демонстративно крестится Артемий. — Ну и что, новости, надо думать, не самые хорошие?    Даниил кивает — с тех пор, как он здесь, из Столицы не прилетало ничего хорошего.    — Меня ищет Инквизиция. Не до такой степени, чтобы прислать еще одного эмиссара, но в Столице меня примут. По официальной версии — для отчета о предпринятых действиях, разумеется. Или скорее бездействиях, учитывая, что эпидемию остановили Блок и Лилич.    Бурах глубоко вздыхает и накрывает его руку своей ладонью.   — Я, конечно, не такой ученый, как ты, но мне кажется, что решение лежит на поверхности. Оставайся. На год, на два, на сколько хочешь.    Пока ветер не перестанет свистеть над руинами Танатики — мысленно добавляет Даниил.    — Работа найдется. Нам больница нужна, хорошая, чистая, с лекарствами. С врачами. Подумай, ойнон, можешь орать на людей на законных основаниях. Я выбил тебе дом в Каменном Дворе. Ну то есть не я выбил, а Каины, конечно.   Даниил уверенно качает головой. Он не уверен, что у него сложится с Городом в целом, но одно знает совершенно точно — в Каменном Дворе он не поселится ни за что и никогда.   Он протягивает руку и указывает на тропинку, которая убегает к склепам.   — Если пройти чуть дальше, то там будет поляна, на которой мортусы предложили мне выпить за упокой моей беспокойной души. Можно, конечно, не ходить на Мыс Хозяек. И в аптеку. И в Собор. И к Каиным — какое-то время. Но я бы предпочел другой район. Хоть Сырые Застройки, хоть бы не здесь.    — Ну тогда… как смотришь на то, чтобы переехать ко мне? В моем доме много пустых комнат, Мишка даже спать по ночам боится.    Ладонь Бураха кажется обжигающе горячей, и Даниил думает о том, что иногда жизнь подкидывает второй шанс даже бесконечно уставшим от нее танатологам. Главное это не упустить. И он не упустит.    — Ваше предложение поговорить о линиях… — слова даются с трудом, их приходится выталкивать из горла силой, — оно еще актуально?    — В любой момент, ойнон, — Бурах улыбается — широко и искренне, и Даниил впервые позволяет себе поверить, что у этой истории будет счастливый конец. — Можно даже сейчас.    Эпилог   Окутанный клубами дыма поезд прибывает на станцию. Мощный лобовой прожектор разрезает темноту. В столбе света кружатся снежинки.    Не считая человека Ольгимского, встречающего какой-то ценный груз, на перроне почти никого нет. В Столице, безусловно, полно ненормальных, но только четверо из них настолько безумны, чтобы по доброй воле приехать в Город-на-Горхоне.    Даниил может только надеяться, что они добрались. Что их не остановили на вокзале и не уволокли в застенки, что никто не простудился в чертовой теплушке — не самый комфортный способ путешествовать, зато документы никто не проверяет; что на поезд не напали — были и такие случаи. Что…   — Перестань так сильно нервничать, — вполголоса советует Артемий. — От твоего кислого вида твирь завянет.    Даниил запихивает озябшие руки поглубже в карманы пальто и зловеще перекатывается с пятки на носок. В январе какая твирь, но Артемий на то и Артемий, чтобы начинать утро с подобной шутки.   Впрочем, в эту игру можно играть вдвоем. Даниил уже научился.    — Я не выспался, — мрачно уточняет он. — Мне напомнить, из-за кого я не выспался?   Вообще косвенно — из-за Лары Равель. Это она взяла детей на выходные, а Артемий сказал, что они просто не могут позволить себе проморгать такой шанс. Или это был Даниил? Он не помнил, кто кого завалил на кровать первым.    — Извини, ойнон, — сокрушенно вздыхает Артемий. — Я больше не буду.    Значит, все-таки Артемий.   — А вот угрожать мне не надо, — предупреждает Даниил.     — Да, я умею считать, и этим выгодно отличаюсь от тебя, — высокий голос с раздраженными нотками он слышит даже через закрытую дверь вагона. На душе становится теплее. — И я тебе говорю, что саквояжей было четыре, потому что кто-то — я буду показывать пальцем на Платона — сказал, что не поедет без своего собрания сочинений Тургенева. Так где же мы потеряли Ивана Сергеевича?    Широкая дверь теплушки открывается медленно, как будто с неохотой. Платон спрыгивает на землю первым. Потом подает руку недовольной Серафиме и принимает чемоданы у А.    Очередное письмо из столицы приходит в ноябре и опять переворачивает всю жизнь Даниила.    — В конце концов, лаборатория это просто стены, — пишет А. — Мы посовещались и решили, что если ты не можешь вернуться в Танатику, то Танатика придет к тебе. В конце концов, ты писал, что у вашей больницы большая проблема с кадрами. И мне кажется, пора вспомнить, что у каждого из нас медицинское образование, а на теплые места в столичных клиниках можно не рассчитывать…   — Ну привет, Горхонск, — у Серафимы такое лицо, будто они расстались максимум вчера. — Шеф, а вы как всегда без шапки.    — Виновен, — улыбается Даниил, — Это мои друзья и коллеги по Танатике. Серафима, Платон и А.   — То есть еще трое таких, как ты, — мрачно резюмирует Спичка. — Правильно, не жили спокойно — нечего и начинать.    — А ну цыц, — страшным шепотом говорит Артемий, — не позорь перед уважаемыми людьми.    — А это, — Даниил внезапно замолкает. Простые и понятные слова “Это мой коллега и Старейшина Боен, кстати, именно он и обнаружил кровь авроксов, которая лечит чуму и наверняка многие другие болезни” никак не могут протиснуться сквозь его горло, потому что это совсем не то, что он хочет сказать.   Артемий понимает, как понимал его всегда и во всем, и перехватывает инициативу.    — Разрешите отрекомендоваться, — он отвешивает глубокий поклон. — Артемий Бурах, светило степной медицины, в присутствии которого теряют дар речи бакалавры и красивые женщины.   — Да? — Серафима выгибает бровь. — Что-то не работает.   Четыре дня в товарном вагоне без возможности помыться и нормально выспаться не самым лучшим образом сказались на ее внешности, волосы стянуты в тугой пучок, под глазами залегли глубокие тени.   — Прошу прощения, — Артемий прижимает руку к сердцу, — с вами он дал сбой, но прокляни меня Суок, если я понимаю почему.   — Суок? — вмешивается А. —  Это же из “Трех толстяков?”   — Извини, но я умру, если не задам встречный вопрос, — заявляет Артемий. — Тебя правда зовут Аполлон, а твою сестру Артемида? Ойнон… ну можно хотя бы сегодня не избивать меня при всех?    Даниил с удовольствием впечатывает локоть ему под ребра еще раз.    — Вообще с утра меня звали Алексеем и я вроде как был единственным ребенком в семье, — вежливо отвечает А, — Но все может быть. Вот у шефа пару месяцев назад не было детей.    — У меня тоже, — кивает Артемий. — Они как-то сами завелись, так что шеф ваш пришел на все готовое.    Серафима поворачивается к Даниилу.    — Он мне нравится. Можете его оставить. Ну давайте, показывайте свою больницу. Но сначала кофе, или я кого-нибудь убью.    — Ну тогда в “Разбитое сердце”, — Артемий подхватывает самый большой чемодан. — Они, наверное, открыты уже. Спичка, будь хозяином — покажи дорогу гостям.    — По шкале от одного до десяти порошков, случайно обнаруженных в детских сундуках — насколько мне сейчас повезло? — негромко спрашивает Артемий, когда они с Даниилом чуть отстают от всей компании.    — Считайте, что на все пятьдесят, — невозмутимо отвечает тот. — Поверь мне, проблемы, которую не смогла бы создать тебе Серафима, просто не существует в природе.   — Ага, я уже чувствую, что скучно не будет, — Артемий перехватывает чемодан поудобнее, и Даниил после недолгих размышлений берет его под руку.    Стайка детей перебегает им дорогу с криками:    — Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда!