Пересечение линий

Каины полагали, что от того, какими маршрутами ходит человек, зависит его настроение. И этим вечером Артемий с этой теорией особенно сильно был не согласен. В степи было нехорошо. Весь день лил дождь, с Горхона, не встречая преграды, дул ледяной ветер, от которого немело лицо. С каждым шагом к подошвам сапог липло все больше грязи, и перспективы у Артемия была нерадостные — либо оттирать все самому, либо попытаться привлечь Спичку и выслушать в свой адрес много разного. В степи было нехорошо, а вот на душе наоборот — спокойно и благостно. Все его дети — Артемия немного пугало, с какой легкостью он объявил их своими — пережили ночную игру в кости с чумой. Лекарств, ради которых он умирал в Бойнях, разорял детские схроны и скупал во всех лавках орехи, хватило с лихвой — и не только на ребятню. Артемия знатно раздражала истеричная недоактриса Анна Ангел, немного пугала блаженная Ева, откровенно бесила надменная Мария, да что там — не жаловал он теперь и своего благодетеля, Толстого Влада. Но ему не пришлось делать выбор между кем-то из них и детьми, спасибо матери Бодхо. Ну и ему, Артемию, немножко спасибо. Очень хотелось помыться и напиться, но сейчас его путь лежал в Шэхен — проверить, как устроилась на новом месте маленькая Мать Настоятельница, и получить ответ на вопрос, терзавший его с того момента, как он увидел заколоченный отцовский дом и поминальные свечи на ступенях крыльца. Из тумана выплыла громада Станции, и Артемий, игнорируя призывное мерцание трав, завернул к ней. По шпалам бежать удобнее, а по пути хорошо бы заглянуть в Логово — убедиться, что Спичка ничего не взорвал, не разобрал на части и не продал за бесценок на детали в ближайшей лавке. То, что он называл “модернизацией” — и где только слово такое услышал богатое, паршивец, — Артемий называл саботажем. А еще нужно было спрятать до поры до времени одну Крайне Важную Вещь. — А ну стоять! — С платформы кто-то спрыгнул. Артемий вздохнул. Этот властный оклик был не так плох, как вкрадчивое “попался, голубь”, но иметь дело с военными тоже не хотелось. — Ну стою. Он остановился и медленно поднял руки, изловчившись при этом уронить на землю заплечный мешок с Крайне Важной Вещью. И даже успел отпихнуть его в траву, прежде чем перед ним вырос человек в военной форме. Сгущающиеся сумерки взрезал луч фонаря. Артемий поморщился — в глаза-то зачем? — Имя и должность! — Артемий Бурах. — Прежде чем уставиться в землю, он окинул незнакомого солдата быстрым взглядом. Интересно, он из чьих — из блоковских или из лонгиновых? Удивительно, что лонгиновские вообще хоть как-то опознавали своих во время стычек с противниками, раз до сих пор не озаботились хоть какими-то знаками отличия. — Военный хирург. Про принадлежность к войскам, по-хорошему, вообще не стоило упоминать: получив письмо отца, Артемий покинул часть тем же способом, которым намеревался сейчас попасть в Шэхен — шел и шел пешком по рельсам, пока не забрался в товарный поезд. Но он рассчитывал… на какую-то цеховую солидарность, что ли? Зря. — Ты за нас? Или за них? — Все мы на одной стороне. Только Бог против нас, — спрятался за философией Артемий. — Почему ночью на вокзале? — Исходящее от солдата напряжение можно было пощупать. Артемий догадывался о его причине, хотя это был именно тот случай, когда он очень-очень хотел ошибиться. — Поезда вторую неделю не ходят. Ждешь кого-то? “Свидание у меня, под часами,” — едва ли не сболтнул Артемий. Ну или могло бы быть. Много чего у него могло: и будущее, и свобода, и, может быть, даже семья. Но он выбрал путь отца, а отец говорил, что долг менху — спасать жизни людей. Не одного конкретного человека, даже если его жизнь была дороже всего на свете. — Твирь собираю, — максимально беззаботно ответил он, — законом пока не запрещено. Ее в темноте искать сподручней, днем все глаза сломаешь. — Чего собираешь? — Солдат смотрел настороженно, но винтовку с плеча снимать не спешил. Оно и правильно. От пули в степи не спрячешься, Артемий и пробовать не собирался. Он расстегнул поясную сумку, зацепил наугад пару стеблей, помахал им перед лицом у собеседника и повторил: — Твирь. Для тинкур. Это лекарства такие для диагностики. — Для диагностики, — со странным выражением повторил солдат. — Карманы вывернул, глянем сейчас на твои лекарства. Артемий повиновался и тут, безропотно позволив новому знакомому себя обыскать. Орехи, иглы, свечные огарки того не заинтересовали. А вот часы, кольцо, иммунокорректоры и немногая имеющаяся наличность — на две последние смены в госпитале не Артемий не явился, не было ни сил, ни времени — обрели нового хозяина. Неожиданная, хоть и скудная добыча явно прибавила солдату хорошего настроения, и Артемий рискнул. — А тут что же — ходить теперь опасно? — простодушно спросил он. — Ты не подумай, служба, я не из праздного интереса спрашиваю. У меня дома два рта, мне под нож никак нельзя, так что если вы тут убивца какого ловите… Ртов у него и правда было двое — Мишка, до этого отказывающаяся оставаться на ночь, вчера притащила в Берлогу матрас и любимую куклу. Правда, сегодня она в очередной раз сказала Артемию, что вовсе он ей и не нужен, но сахаром, который растопил для нее Спичка, поделилась. — Не убивца. — Солдат скривился и сплюнул в траву. — Душегубку. У нас тут у каждого пуля с ее именем есть, забились уже, кто подстрелит. Артемий замер. В голове страшно и предупредительно загудел колокол — прямо как в день начала эпидемии. Когда они с Аглаей говорили о побеге, он почему-то не подумал, что уши есть у всех стен без исключения, даже у кафедральных. А еще они определенно имелись у исполнителей. Наверное, она слишком полагалась на весомость своего авторитета. — А то что же это получается — генерал наш, себя не жалея, с этой заразой бьется, — солдат был явно рад возможности излить душу. — А Инквизитор, властями назначенный, решила в столице переждать? “Так бьется, что его уже сутки не видно”, — мысленно ответил Артемий. Ладно, генерала он уважал и надеялся хотя бы завтра с утра застать его в Управе. У Артемия к генералу было дело. — Шалишь. Изловим — обоих к стенке поставим! — Так их что — двое уже? — ужаснулся Артемий. — Ну тогда тогда конец городу. Военный покачал головой. — Полюбовника она себе завела, из местных. Говорят, ходит по ночам, трупы режет, а зачем, непонятно — жрет их потом что ли? Ну нормальный разве на эту ведьму полезет. Последний раз Артемий так сильно хотел сломать человеку челюсть, когда ворвался в дом Рубина и познакомился там с Данковским. — Так что не мельтешил бы здесь, в степь вон иди за своей травой, — посоветовал солдат. Это был самый подходящий момент, чтобы поблагодарить за добрый совет и убраться с глаз долой, но Артемию нужно было забрать Крайне Важную Вещь, а солдат уходить почему-то не торопился, хотя на перроне под крышей определенно было комфортнее. — Далеко мне в степь, я днем в госпитале дежурил. Умаялся. Давай так, служба, — я здесь подергаю, на станцию соваться не буду, ну а если пристрелят вдруг, так я претензий иметь не буду, — предложил Артемий. Осознание того, какую чудовищную ошибку он совершает, стукнулось в мутную от нервов и недосыпа голову слишком поздно — примерно за секунду до того, как дуло винтовки уперлось ему в грудь. — Хорошо дежуришь, — похвалил его солдат, — раз не слышал, что госпиталь вчера упразднили. — Служба, ты когда на улице последний раз был? — попытался выкрутиться Артемий. — У нас весь город теперь госпиталь вперемешку с моргом. А тинктуры мои иммунитет поднимают лучше, чем таблетки. Я, если что, поделиться могу. Бесплатно. — В мешке, что ли, тинктуры? — солдат насмешливо кивнул куда-то ему под ноги. — Каком мешке? — Который ты на землю скинул. — Слушай, служба, — устало глянул на него Артемий. — Оставил бы ты мой мешок в покое. Консервы у меня там, детям несу. Говорил же — два рта, а талонов не хватает. Резкий, сухой щелчок курка отдался где-то в черепе. Артемий снова поднял руки. Матерь Бодхо, не так он планировал завершить этот вечер. — Детьми своими клянусь, консервы. Да смотри сам, раз такой недоверчивый. Наклонившись, он сделал вид что тянется к мешку, быстро провел рукой над голенищем сапога и прыгнул. Перст менху — тонкий и острый — легко взрезал ткань подшлемника и вошел в горло. Послышался тошнотворный звук, похожий на тот, с которым вечно чем-то забитая раковина в Берлоге всасывала остатки воды. Артемий подхватил падающее тело, аккуратно опустив его в траву. Выждал немного, чтобы убедиться, что никто не бежит со стороны станции. Мысленно попросил прощения у солдата, у его родных, у матери Бодхо. И только потом потащил труп в сторону болот. * Аглая сказала, что не уедет без него, но она в любой момент могла передумать. Перспектива скорой смерти как только не изламывает человека — даже Артемий на секунду допустил мысль сесть в этот поезд, оставив позади долг перед Укладом, детей и умирающий Город. Но они не могут ее убить, пока она здесь и исполняет приказ Властей. Вместо Логова он направился к Скорпуле. Дети из тех, что постарше, торчали здесь даже по ночам. А еще Артемия тут любили — с тех пор, как он героически пожертвовал пружиной, чтобы починить им волшебный фонарь. На этот раз площадка перед домом была практически пуста, только мальчишка-степняк, прислонившись к стенке, изучал ночную улицу. Скучающий взгляд загорелся неподдельным интересом, когда из кармана Артемия появились две бритвы, сломанные ножницы и невиданное по меркам малышни богатство — оберег. — Беги в Собор и ей передай: они знают, — просто сказал Артемий. — Пусть там сидит и не высовывается. — Прям такими словами? — Мальчишка распихал подношения по карманам и опасливо почесал затылок. — Добавить бы за такое, дядя. — Приходи потом к Берлоге, добавлю, — прозвучало это как угроза, поэтому Артемий торопливо добавил. — И быка покажу говорящего. И вот еще… может, ответ какой будет. Он не строил иллюзий. Их с Аглаей линии пересеклись случайно и точно один раз, потому что ему, сыну менху, недо-военному и недо-хирургу, совершенно нечего предложить этой женщине. Но ему хотелось оставить что-то на память. В их последнюю встречу он не рискнул об этом попросить. Оставалось надеяться, что она как-то угадает его желание. Мальчишка деловито кивнул и растворился в темноте. Артемий тяжело вздохнул и продолжил путь. Шэхен ждал. * Один из самых правильных выборов в жизни Артемий сделал, когда отправился на встречу с этой невидимой Мишкиной подружкой. Второй — дав добро на переселение Ласки с кладбища, хотя кандидатура опекуна все еще вызывала вопросы. Третий — когда решил пожертвовать парой часов сна и отправился в Управу сразу после разговора с Оюном. Город, живой город был важнее, чем возможность сохранить чудеса, но Артемий очень боялся поддаться искушению. Папка с документами жгла руки, и он торопился как можно быстрее скинуть с себя этот груз. С “как можно быстрее” как всегда все было непросто. Все чумные районы приходилось огибать по широкой дуге, маска была новая, но самая дешевая, подошву сапог почти разъела зараза. Хорош был только армейский плащ. Он отъел большую часть денег, которые удалось скопить, продавая стаматинскому бармену остатки твири, но стоил каждой монеты. Только вот от чужих ножей, пуль и кулаков защищал так себе. К одиннадцатому дню эпидемии из брошенных домов вынесли все, что не было заражено, привинчено или приколочено, и бродившие по улицам бандиты искали, на ком сорвать злобу. По выгоревшим районам приходилось перемещаться короткими перебежками, прячась за деревьями и бочками с водой. За то время, что он добирался из Боен в Хребтовку, можно было дойти до Столицы — пешком, неспешно покуривая по пути. И все же Артемий ухитрился один раз нарваться на нож. Дверь в Управу казалась тяжелой, как бремя менху. Зато генерал Блок был на месте — тут Артемию подфартило. Не подфартило в том, что на месте он был не один. — А, Бурах. Даже если вы нашли источник этой вашей панацеи, это в любом случае ничего не изменит. Армия отбывает завтра вечером. Вид у генерала был слегка отстраненный, словно мыслями он пребывал где-то в другом месте. Где именно, Артемий знать не хотел, потому что на столе перед генералом сидела самозванка Клара. И судя по ее недовольному взгляду, Артемий своим появлением прервал какую-то несомненно важную беседу. Последний раз ее недовольство привело к тому, что он лишился речи, так что тянуть за хвост невидимую кошку Артемий не стал. — Но сначала вам нужно куда-то пальнуть, да? — Он запустил руку в мешок. — У меня тут приказ о сносе Многогранника. С личной печатью инквизитора. Извольте получить. От него не укрылось, как вспыхнули глаза самозванки, а в душе как будто раскрылась черная дыра. Вот и все. Не будет больше чудес, никто из них никогда не увидит авроксов, травы утратят силу, а невесты перестанут их слышать. Артемий не сумел связать то, что разорвал отец. Блок принял протянутую папку с таким лицом, словно она могла вспыхнуть у него в руках. — Как? — слегка озадаченно спросил он. — И вы от Инквизитора? — И я, — лаконично ответил Артемий. Затылок куснула тревога, но он отогнал ее подальше. Вспомнил, с какой неохотой Аглая отдала ему эти бумаги. Наверняка она послала еще курьера. Даже, наверное, двух или трех. Как тут не подстраховаться, когда каждая новая ночь выпускала на улицы все больше зараженных, мародеров, крыс, чумных облаков и песчаных ангелов, урезая и без того скудные шансы Артемия на выживание? Блок только подтвердил его догадку, положив папку на стол рядом с другой — точно такой же. — Так ведь еще и тридцати минут не прошло с тех пор, как… А, впрочем, пусть будет. — Его взгляд зацепился за свежие пятна крови на рукаве Артемия. — С медикаментами у нас, к сожалению, негусто, но, кажется, остались бинты. Можете поискать в шкафу. И еще… — Да? — устало глянул Артемий. С важными делами покончено, теперь твирин и в койку. Но сначала в Собор. Сказать ей, что она справилась. Что они справились. — С медиками у нас ситуация не лучше. Не рассмотрите ли вы возможность присоединится к армии? Я понимаю ваше состояние и не жду немедленного ответа. Но у Артемия этот ответ уже имелся. — Возьмите Данковского. За бинты спасибо. — А ты стал какой-то другой, — пропела Клара и посмотрела на него светлыми блестящими глазами. — Или мне кажется? Артемий искренне надеялся никогда больше ее не увидеть. В шкафу и правда нашлись бинты и даже один жгут. Свежая рана особо не беспокоила, ее и раной то назвать было стыдно — налетчик ему попался криворукий и совсем зеленый, сам сбежал, как только увидел, что у противника тоже есть нож. Но перевязочные средства могли пригодиться уже в ближайшие пять минут. Потому что улица в очередной раз порадовала ожидаемой, но неприятной встречей. Возле бакалеи, поигрывая ножами, прогуливались два молодчика, еще один неясным пятном маячил в конце улицы. Артемий сохранил Ларин револьвер, и патронов в нем имелось аж целых два, только вот потенциальных противников было даже не трое — на выстрелы обязательно подтянулась бы еще парочка. Стараясь держать в поле зрения всех четверых, Артемия осторожно прокрался вдоль стены и попятился за угол. Город он знал так хорошо, что мог с закрытыми глазами пройти от Термитника до Каменных Дворов. Обогнуть здание с правой стороны, там будет старенький сквер, где он раз двадцать выменял у детей вяленую рыбу, ногти для лодочников и другие полезные вещи. Потом через дыру в изгороди выбраться на берег, а уж там Бодхо, дай ноги. Артемий обо что-то споткнулся. Нет, не обо что-то. Об кого-то. Умирающие на улицах больные стали скорее обыденностью, чем редкостью, уже на четвертый день. Лечить их было по большей части бесполезно, но пройти мимо не получалось. Тинктуры у него кончились еще два дня назад, причем ситуация складывалась совершенно дурацкая: шкаф ломился от всех видов твири, а вот чистая вода стала драгоценностью — спасибо Данковскому, что распорядился убрать из центра все бочки. Таблетки приходилось давать наугад — кому белые, кому оранжевые, кому желтые. Когда помогало — тогда помогало. Когда нет — в ход шел морфий. Артемий пригляделся к лежащей в траве фигуре, и ему показалось, будто он с разбегу влетел в чумное облако и вдохнул полной грудью зараженный воздух. Каждую клетку тела охватил огонь, небо и земля несколько раз поменялись местами, хотя он крепко стоял на ногах. Это не она. Это другая женщина, у которой ее платье, ее лицо, ее волосы. Она слишком умна и осторожна, чтобы отправиться в Управу самой. — О да, безусловно умна и безусловно осторожна, — подсознание ухитрялось говорить с ним голосами Марка и Клары одновременно, – но что, помилосердствуйте, ей было делать? И кто отправил к ней мальчишку с весточкой, посыл которой весьма ясен — верить нельзя никому? — Заткнись вы все. — Артемий опустился на колени. Аккуратно потянул Аглаю за плечо, укладывая ее на спину. Крови почти не было, только темная ткань платья стала совсем черной там, где пуля вошла в грудную клетку. — Ну зачем же ты? — прошептал он. А он зачем? Блок говорил про пятнадцать минут. Если бы Артемий отложил разговор с Оюном на потом. Если бы не прятался так долго в том дворе в Сердечниках. Миллионы если на любой вкус. То, что произошло потом, погасило его порыв вернутся в Управу и выпустить оставшиеся пули в первого, кто носит военную форму. Аглая медленно приоткрыла глаза, нашла взглядом его лицо и сказала — недовольно и в то же время доверительно, словно ребенок, доверяющий взрослому сокровенную тайну: — Страшно. Только в первый раз, отстраненно подумал Артемий. А потом привыкаешь. И к Бессмертнику, и к свечам, и к этой страхуиле перед театром. — Не думала, что будет страшно, — продолжила Аглая. Губы сложились в жуткую улыбку, зубы окрасились алым. — Эй. — Артемий коснулся ее губ, бережно, словно открытой раны. — Тишина в библиотеке. Впрочем, с этой задачей она и без того справлялась пугающе хорошо — не зря он не сразу заметил, что она еще жива. Кто-то из людей Блока пожалел пулю на контрольный выстрел и просто отволок ее умирать сюда — в медвежий угол, где никто не ходит. Желание ворваться в Управу с оружием вернулось, и Артемий сжал челюсти, отгоняя его. Это было неуместно. — И сильно глубоко сейчас не дыши, слышишь меня? Отвечать не нужно, просто опусти ресницы. Аглая послушалась, неотрывно глядя ему в лицо, и Артемий с тоской подумал, насколько было лучше, когда она требовала тишины от него. Видеть ее такой покорной было откровенно жутко. Артемий аккуратно надел на нее свою маску — надо же, без защиты в чумные районы, смерти она искала, что ли, — потом торопливо стянул плащ и расстелил его на земле. — Я собираюсь тебя поднять, — сказал он. Это было опасной затеей, на фронте раненые порой не доживали до операционного стола именно из-за неправильной транспортировки, но внутреннее кровотечение, скорее всего, и так уже было, а вот альтернативы не было. — Тебе, возможно, захочется кашлять, — продолжил Артемий, — этого делать ни в коем случае нельзя. Хорошо? Мать Бодхо, пусть ей не захочется. Обойдемся без пробитого легкого. Ресницы дрогнули, опустились и больше не поднялись, словно это простое действие отняло у нее остатки сил. Артемий переложил ее на плащ — слава богу, достаточно длинный, чтобы выступать в роли савана. Настоящие давно кончились, в ход пошли одеяла, простыни и скатерти. В Берлоге было все необходимое, скальпель, нитки, антибиотики, а если повезет — то и ассистент, чтобы подавать инструменты. Но между Берлогой и Управой лежали выгоревшие и чумные кварталы — и ни одного безопасного. Поднимаясь на ноги, Артемий подумал, что носил кого-то на руках лет пятнадцать назад — они с Грифом на спор таскали девчонок через обмелевший пожарный пруд. Выдержал он тогда ровно три забега с берега на берег, а потом уронил Форельку в воду, и от нее же два раза в глаз получил. Первый — за дело, второй за справедливое, в общем-то, замечание, что раз она Форелька, значит, в воде ей самое место. Стоп. Лара, пруд, вода… Лодка! — Мы уедем, я обещаю, — прошептал Артемий. * В Берлогу он ввалился на остатках дыхания. Видимо, сегодня кто-то там наверху решил, что вывалил на него достаточно проблем, и дорога до причала прошла без приключений. Почти. Двое патрульных, куривших у Омута, при виде Артемия обменялись короткими взглядами и настороженно поспешили к нему. И он, позволив себе пару секунд на панику, решительно шагнул навстречу. — Эй, служивые, подскажите, в какую сторону кладбище. Худо мне совсем, одна чернота перед глазами, — он подумал, не закашляться ли для убедительности, но отмел эту идею. Старый как мир фокус — сколько раз он изображал, что мается животом, чтобы сбегать со скучных уроков, пока отец не узнал и не пресек, — подействовал и сейчас. — А ну отошел! — заорал один из патрульных, но стрелять не стал, просто замахнулся для острастки карабином. Лодочник выжидающе посмотрел на него круглыми глазами, и Артемий, потративший последние два ногтя, чтобы отвезти панацею семейству Каиных, совершил поступок, которым не гордился: опустил свою ношу на дно лодки, вытащил револьвер и прицелился одонгу в лицо. Артемий пообещал себе, что когда все закончится, он обойдет весь город, откроет каждый сундук, поменяется с каждым ребенком, и принесет одонгу все ногти, которые получится достать. Раненых он раньше в Берлогу не приносил, но Спичка вместо того, чтобы разразиться потоком вопросов, молча метнулся кипятить воду. Артемий устроил тело Аглаи на столе для аутопсии и быстрыми шагами направился к рукомойнику. Вода еще была — хорошо, мыло тоже — вообще праздник. К нему бы еще антисептиков и света, света побольше. Ладно, на передовой и не в таких условиях работали. Правда, операций на счету Артемия было хорошо если десять, и в половине он участвовал в качестве “принеси, подай, держи его крепче”, но он старался об этом не думать. — Так это ж… инквизиторша, — раздалось у него за спиной. Спичка времени зря не терял — уже раскатывал на столе бинты и выкладывал на них инструменты. — Что бы я без тебя делал, — бросил Артемий, натягивая перчатки. — Всегда на очевидное укажешь. Морфий неси. Он только сейчас заметил, как сильно дрожат руки — и совсем не от усталости. В институте Артемия первым делом просветили, что даже бонзы от медицины редко оперируют друзей или даже просто хороших знакомых. В армии с этим было попроще: ни с кем, кроме одного офицера, удивительно похожего на Данковского, Артемий дружбы не водил, а офицер был не иначе как заговоренный — участвовал во всех сражениях и ни разу не словил пулю. Артемий закрыл глаза, глубоко вздохнул и несколько раз сжал и разжал пальцы. Собраться. Собраться! — Так нет морфия, — упавшим голосом ответил Спичка. У Артемий похолодела спина. — Как так? Утром же был, я специально одну ампулу держу на всякий пожарный случай. — Так вот он и случился. — Спичка уставился в пол. — Утром Еж забегал, от Ноткинских, у них там одному из ребят огнеметчик по ноге полоснул, случайно, ну я и… — Все сделал правильно. Молодец, — перебил Артемий. А ему урок — не одну ампулу надо было откладывать, а две. — Давай в аптеку метнусь, — предложил слегка повеселевший Спичка. — Я знаю одну, где в долг дают. В переводе со спичкиного на человеческий это означало “я там примелькаться еще не успел”. — Некогда, — коротко ответил Артемий. Лицо Аглаи на глазах становилось серым. — Твирин. Алкоголь, понижающий свертываемость крови, в качестве обезболивающего был хоть и плохой, но все же альтернативой, но и с ним вышла накладка: когда Артемий аккуратно приподнял голову Аглаи и прижал край мензурки к бесцветным губам, твирин потек у нее по подбородку. Можно было зажать ей нос и так заставить проглотить хоть немного, но в таком состоянии она могла захлебнуться. — Наживую будешь? — с легкой опаской спросил Спичка. — Придется, — ответил Артемий. Делать свое дело и рассчитывать, что она не придет в себя, когда он будет ковыряться в ране, разыскивая кусок металла размером с ноготь. Иначе понадобится кто-то посильнее Спички. Послать его за Стахом, пока не поздно? Опасно, слишком опасно, Стаха могло опять понести в тайную лабораторию на складах, которую пойди найди без карты и такой-то матери, а он бы остался без помощника. — Так если она того… — Спичка ловко изобразил палача, затягивающего петлю на шее невидимой жертвы, хотя все было ясно и без этой пантомимы. — Если того, то тебя здесь не было. А я Гиппократу давал, — напомнил Артемий и скрипнул зубами от неприятных воспоминаний. Один столичный хлыщ тоже давал Гиппократу, но не посчитал это достаточной причиной, чтобы пойти и помочь беспризорникам на складах. Нет, Артемий все-таки обязан был дать ему в глаз — и за это, и за Вораха, и за то, что тогда, в доме Люричевой, пугал своими самоубийственными намерениями. Странно, но мысли о Данковском почему-то сразу успокоили. Впрочем, у каждого были свои методы — один именитый профессор рассказал, что во время сложных операций думает о ценах на огурцы. У Артемия был Данковский. Ну что ж, значит, мать Бодхо так решила. Скальпель быстро превратил отяжелевшую от крови ткань в лохмотья. Артемий торопливо протер твирином кожу вокруг раны. — Еще чего, — оскорбился Спичка. — Я же теперь кто? Я теперь твой ученик. Вместе отвечать будем. — Отвечалка не выросла, — беззлобно ответил Артемий, — готовься, если что. Щипцы раздвинули края раны и нырнули внутрь. Аглая даже не пошевелилась, даже когда они царапнули по кости, только коротко, рвано выдохнула. — Правильно, — прошептал Артемий, главным образом самому себе. — Живы будет, не помрем, а то взяли моду… На нижнем этаже, который он именовал “подземельем”, всегда было жарко, но сейчас из помещения будто выкачали весь кислород. По лицу струился пот, спертый воздух пах всем сразу: кровью, потом, дешевым алкоголем и начавшей подгнивать твирью. Сейчас Артемию казалось, что этот запах будет преследовать его всегда, куда бы он ни пошел и что бы ни делал. Спустя примерно вечность щипцы нашли свою цель. Артемий уверенно подцепил ее и вытянул наружу вместе с волокнами ткани, которую затолкала туда пуля. Бросил металлический ошметок в кювету и наконец позволил себе утереть лоб. Самое сложное было позади, оставалось только зашить рану и наложить повязку. — Надо же, а ноги-то самые обычные, — посетовал Спичка, отматывая кусок бинта. — А какие тебе надо ноги? — поинтересовался Артемий, вдевая нитку в иглу. — Известно какие. Ребята говорят, она шабнак. Настоящего инквизитора сожрала, да влезла в его шкуру, а костяшки-то не спрячешь, потому и ходит все время в плаще. Артемий проткнул кожу для первого стежка, а дальше руки вспомнили, и дело пошло само собой. — Еще чего говорят? — спросил он. Почему-то вспомнилась та ночь в степи, когда он пришел к рельсам, по которым должен был приехать поезд, а в итоге просидел у костра с обманувшим его Грифом. Слушал его болтовню, вдыхал прохладный степной воздух и думал, чем для него закончится визит инквизитора. Лицо Аглаи все еще было серым, кожа — прохладной и липкой, но дышала она глубже и ровнее. — Что у нее рога и язык змеиный. — Язык — это к бакалавру, — прокомментировал Артемий, — вот у него точно змеиный. Он и сородича себе на пальто ободрал. На смену чудовищному напряжению потихоньку подкрадывалась чудовищная усталость. Мир уже начал слегка уплывать, и он слегка прикусил язык. Во рту стало солоно, зато подземелье снова обрело четкие очертания. — А она на внешность самая обычная, — в голосе Спички сквозила обида, как будто рога, язык и прикидывающаяся человеком Шабнак-адыр были обещаны лично ему. — Как остальные наши бабы. — Она не как остальные, — возразил Артемий. Он это видел, а объяснить не мог. В этот момент послышался быстро нарастающий гул, как будто к Берлоге приближался великан, а потом — отдаленный грохот, который сменился тишиной. И у них тут тоже было тихо — примерно с минуту. А потом Спичка четким голосом спросил: — Выстрелили, получается? В башню нашу выстрелили? Артемий на секунду оторвался от своей работы, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза у Спички были сухие и блестящие. — Так надо, — негромко сказал он. — Зато никто больше не умрет. “Только половина твоего народа,” — услужливо поправил внутренний голос, который тут же сменился голосом того одонга, — “Не убивай нас. Пожалей нас”. Руки опять задрожали, но теперь ничего. Теперь можно. — Отдохнешь, может? — предложил Спичка. — Твоего лица сейчас даже инквизитор испугается, а тебе ведь оно не надо, так? Артемий кивнул. Зеркала в берлоге не было, но он догадывался, что у его синяков под глазами имеются свои синяки. — Погоди, в каком это смысле не надо? — спохватился он. — Да я совсем не поэтому… Он сам не знал, какая сила вдруг заставила его оправдываться. От того, каким снисходительным сделался взгляд Спички, захотелось побиться головой об стену. — Давал ты, конечно, Гиппократу, — протянул он и улыбнулся. — А в тетрадке рисовал ее. — Шпион у меня в хате окопался, — нахмурился Артемий. На десятую ночь это было, что ли? В алембике полетел какой-то клапан, и передержанные антибиотики почему-то начали взрываться. И если альтернатива последним легко находилась в ближайшей аптеке, в крайнем случае у детей, то рисковать драгоценной панацеей Артемий не мог. Варилась она четыре часа, больше двух порций за раз аппарат не выдавал, поэтому бодрствовать пришлось всю ночь. Спички, чтобы разбить дежурство, дома не было, а кофе то ли выдохся, то ли просто перестал действовать. В одном из ящиков отыскалась тетрадь и пара карандашей, и Артемий вспомнил, что вообще-то у него имелся какой-никакой, а талант. С тех пор, как он в последний раз рисовал, или, как выражался Гриф, “переводил бумажный продукт”, прошло больше десяти лет, но портрет получился на удивление хорошим. Мелькнула даже мысль сдать его вместо очередного отчета шутки ради, все равно докладывать было нечего — про кровь в бойнях Аглая знала и так. Но не вышло: днем она отказалась с ним разговаривать и попросту прогнала из Собора, а вечером предложила бежать — и отказался уже Артемий. — Когда тетрадь на видном месте оставляешь, это за подглядки не считается, кого хочешь спроси, — с невозмутимым лицом ответил Спичка. — В общем, если что — мы с Мишкой предварительно одобряем. — Карандашом, значит, — кивнул Артемий. — Договорились. Спать он, разумеется, не собирался, только прикрыть глаза на минуту. В крайнем случае на две. * В этот раз ему не снились ни покойники, ни улыбающаяся со смертного ложа Нара, ни Термитник, где воздух звенел от предсмертных криков рабочих. Снилась ночная степь — опять. Только теперь Артемий не сидел у костра с Грифом, а таращился в знакомую, обтянутую змеиным плащом спину. Он вздохнул — допредставлялся, блядь, — взял Данковского за плечо и потянул на себя. Тот развернулся, послушный как сонный ребенок, посмотрел в лицо Артемию пустыми черными глазами и сказал: — Мы уходим. — Пешком, что ли? Через степь? — Артемий только сейчас заметил, что на берегу Жилки полно народу. Гриф, Лара, чета Сабуровых, Капелла, Стаматины, еще кто-то замотанный в чумные тряпки, но — он знал точно — знакомый или даже близкий. А еще он знал, что им нельзя в степь. — Это больше не мой город, — ответил на его мысли Данковский. От его широкой улыбки отчетливо веяло чистым безумием. — Он не для людей. Не для тех, кто полагается на разум. — Ойнон. Я тебя по Линиям вскрою, — отчетливо произнес Артемий и проснулся. Отрубился он вчера в одно мгновение — перенес Аглаю в подсобку, укрыл одеялом, а потом просто сел и привалился спиной к стене. Поэтому сегодня тело болело сильнее обычного. Зато в голове прояснилось. Артемий встал и склонился над Аглаей. Та уже не выглядела готовой отправиться в любящие объятия матери Бодхо, или какой там бог у инквизиторов. Кожа стала белее, губы ярче, и дышала она глубоко и размеренно. Темная прядь неаккуратно прилипла ко лбу, Артемий потянулся поправить, но медленно убрал руку — разбудит. Лаборатория встретила его чистотой, тишиной и дарами. Спичка, добрая душа, не только отмыл до блеска стол, но и оставил бутылку воды, полбуханки хлеба и одинокую банку консервов. Стараясь двигаться как можно тише, Артемий вытащил из алембика не пригодившиеся антибиотики, раскрыл шкаф и покачал головой. Надо провести тут инвентаризацию: выбросить требуху, колокол пристроить на шею своему бычку — и, кстати, имя ему придумать; изюмом и орехами — последних на удивление скопилось прилично — порадовать ребятню, а… — Не мельтеши, — раздалось из каморки, и Артемий кинулся на голос. Черные волосы Аглаи рассыпались по плечам — он удивился, какие они, оказывается, длинные. Но еще больше его удивил ее взгляд — спокойный, прямой, слегка скучающий. Будто и не произошло ничего. Казалось, она сейчас потребует кофе и утреннюю газету, а потом отправится в Собор — наводить железной рукой порядок. Артемий потоптался у порога. Наверняка на свете существовало много красивых, правильных и трогательных слов для подобных моментов. — Орехи будешь? — спросил он. Аглая задумчиво посмотрела на него, изогнув бровь. — Ладно, ладно, чего сразу орать, — примирительно ответил он. — Налей немного твирина, — сказала она, а когда Артемий вернулся с полной мензуркой — стаканы у них со Спичкой долго не жили — железным голосом приказала: —- А теперь выпей. Ты выглядишь хуже, чем я себя чувствую. Артемий опрокинул мензурку. Алкоголь раскаленным камнем рухнул в желудок, обжег горло, шибанул по голове… и это было все. Мир не поплыл, а Город не прошептал ему на ухо очередную тайну. Неужели все действительно кончилось? — Ну… — Артемий занюхал твириновую горечь рукавом. Рукав пах не лучше. — С днем рожденья, получается? — Многогранник, — спросила Аглая. — Блок? — Многогранник все, — отчитался Артемий. — Блок пока нет. В смысле, пока не уехал, но планирует. Ты знаешь, кто в тебя стрелял? Ты его видела? Аглая медленно села, опираясь на локти, и наградила его долгим скептическим взглядом. — Надеюсь, ты не собираешься мстить за прекрасную даму? Жест красивый, и мне безусловно льстит, но ты уже натворил дел. — В смысле — спас тебе жизнь? — уточнил Артемий. — Кстати, всегда пожалуйста. Аглая не смутилась — да он на это и не рассчитывал. — Эти ваши… одноги, правильно? Как-то ночью я видела, как на одного из них напали трое бандитов. — А винтовки у них были? — уточнил Артемий. — Нет, но у одного из них был нож. Он пожал плечами. — Ну тогда здоровья погибшим. Аглая не улыбнулась. — Знаешь, я всегда была уверена, что “оторвать голову” — это все-таки метафора. — Если бы ты видела местных быков, ты бы не удивлялась. Потому что в переводе со степного языка одонг означает “тот, кто держит быка за рога”, — просветил ее Артемий. — Понятно, — зловеще кивнула Аглая. — И этому существу ты угрожал револьвером. — Угрожал, — повинился Артемий. — Думал, что мне он голову отрывать не станет — а то зачем Укладу Старейшина без головы? Как будто Укладу требовался Старейшина, лишивший их магии. — Короче говоря, если не оторвал, то уже не оторвет, — подытожил Артемий. — Если только по-другому напакостит. Они не злопамятные, просто злые и память у них хорошая. Помню, в детстве мы со Стахом и Гришкой Филином пошли подглядывать за… — То есть, если тебе сожгут дом, тебя это устроит? — перебила его Аглая. — Бесхозных домов сейчас полгорода, — он взял ее за руку. — Хоть в Каменный Двор заселяйся и живи. А ты такая одна. — У тебя мозги настоящего рыцаря. — Да у меня разные имеются, я еще в шкафу не убирался. Но спасибо. — За что? — пожала плечами она. — Это был не комплимент. Ты безответственный идиот. И Артемий наконец понял. Она переживала за него. Власти послали ее на смерть, у каждого солдата была пуля с ее именем, и она переживала за него. Но в эту игру можно было играть вдвоем. — Нет, ты, — сухо ответил Артемий. — Зачем ты пошла в Управу? Хотелось отчитать ее как ребенка. За то, что не послушала, за то, что не взяла охрану, за то, что у Артемия чуть не остановилось сердце, когда он нашел ее в траве. — Потому что я ценю свою профессиональную гордость, а приказ Властей остановить эпидемию, будучи всего лишь отсроченной казнью, не перестал при этом быть моей основной задачей? Или потому что я решила, что без твоего искрометного юмора будет слишком тошно жить? Выбирай тот вариант, который тебе нравится, и не задавай мне глупых вопросов. Хороший совет. Артемий собирался ему последовать. К счастью, у него было много других. — Ну и какой у тебя план? В том, что он уже есть, Артемий не сомневался. Даже если Петр Стаматин вдруг построит ту треклятую яму, и из нее полезут мертвецы — у Аглаи будет план. — Скажем так, у меня есть два фальшивых паспорта и знакомый на границе, который очень любит деньги и очень хочет сохранить эту любовь в тайне от Инквизиции. — Она слегка отстранилась и внимательно посмотрела ему в лицо. — Но ты ведь не поедешь? — Не поеду, — подтвердил Артемий. Спичка, Мишка, Стах, которого он уговорил пойти к себе в ученики, лишь бы выкинул из головы эту дурь про армию. Слишком много Линий связывало его с городом. — Что ж… — без особого огорчения ответила Аглая. — Паспорта в моем офисе в Столице, до них еще нужно добраться, а мне были обещаны быки. — Будут тебе быки, — пообещал Артемий. — И документы будут. Гриф поспособствует. Только имя оставь старое. Я к нему привык. — Почему бы не оставить и фамилию? — вздохнула Аглая. — Чтобы меня проще было найти. Артемий помолчал. Линия, которая началась с их встречи в Соборе, когда она спросила, столкнет ли он под поезд неприятного человека, чтобы спасти двадцать детишек, вела его сюда. В точку, где Артемий тоже задавал вопрос, который она наверняка сочтет глупым, но… — Ну, может, тебе моя подойдет? К ней я тоже привык. Все было как-то неправильно. Он должен был спрашивать ее в степи, у подножья Раги, под ритуальные песнопения, танцы невест и хрипы бьющегося в агонии жертвенного быка. Пальцы Аглаи слегка дрогнули в его ладони. — Даже в театр меня не пригласишь для начала? — Она насмешливо изогнула бровь, и он почему-то сразу понял, что это такое “да”. — Это в любой момент. Но тебе не понравится. Ерунду какую-то дают в последнее время. — Артемий вспомнил крысиного пророка, взгляд Марка, сопровождающий каждое его воскрешение, и его слова “Ты никогда не сможешь никого обнять”. Он подался вперед и осторожно прижал Аглаю к своей груди. Руки слушались свободно, не встречая никаких барьеров. — Соврал, выходит, — самому себе сказал Артемий и рассмеялся. — Ты что — ухитрился наклюкаться с одной мензурки? — недовольно спросила Аглая. А спустя секунду Артемий почувствовал, как она обнимает его в ответ и наконец-то поверил, что все закончится хорошо. * — Передумали? — спросил Блок. — Нет. Попрощаться пришел, — ответил Артемий. Он не мог припомнить, чтобы на станции когда-то было так многолюдно и шумно. Гудел паровоз, выплевывая в небо густой черный дым. Командиры выкрикивали приказы, суетились солдаты, перетаскивая в вагоны скарб и отгоняя от пушки любопытную ребятню. Пару раз в толпе мелькнула светлая макушка Спички. — Надо полагать, в вашем случае это означает — убедиться, что вы все убрались отсюда к черту на рога? — Прямо в глаз белке бьете, генерал, — не стал кокетничать Артемий, и ему немедленно представилась мрачная белка с подбитым глазом. Хоть к богу, хоть к черту, главное, подальше от города. И от нее. — Жаль, — Блока ничуть не смутила такая откровенность. — Мне бы не помешал такой человек, как вы. С ясной головой, прямыми руками и без трепета, так сказать, перед мундирами. — Данковский, — напомнил Артемий. Вот уж у кого не было трепета ни перед чем. Он, работая в самом очаге эпидемии, ухитрился ни разу не заразиться, как будто даже Песчаная язва не желала иметь с ним дела. — Увы, он тоже решил остаться. Кажется, уникальный город обладает определенным магнетизмом… для определенных людей. По этой паузе Артемий уже определил, какой поворот примет их беседа. Он заложил руки за спину. — Просто у нас воздух хороший. — И раз уж мы об этом. У вас есть представления о том, где может сейчас находиться Аглая Лилич? Ее нигде не могут найти. На квартире она не появлялась, в Соборе тоже. Поезд, на котором она прибыла, стоит на запасном пути. “Последнем” — мысленно поправил его Артемий. — В кустах за Управой смотрели? — спросил он. Блок повернул голову и посмотрел на него. Артемий подозревал, что никто и никогда не видел на его лице такой гаммы эмоций. — Не в ту сторону воюете, — равнодушно ответил он, — поищите, у кого из ваших людей не хватает именной пули. Некоторые время они молча смотрели друг другу в глаза. — Это серьезное обвинение, — наконец сказал Блок. — Вы видели тело? Артемий продемонстрировал ему ладони. — Считайте, что вот в этих руках держал. Лицо Блока снова стало закрытым. — Если это правда, я позабочусь о том, что виновный понес наказание, — пообещал он. — В моей армии не поощряется самосуд. — Разберитесь, — разрешил Артемий. По большому счету ему было все равно, намерен ли Блок искать несостоявшегося убийцу. Аглаю его судьба не беспокоила, а его-то почему должна? Как будто нет других дел. — А я в кабаке был. — Спичка как обычно появился словно из воздуха. — Много выпил? — покосился на него Артемий. — Да не, я твирь бармену снес, помнишь, ты вчера утром просил? Артемий взъерошил его волосы. Между вчера и сегодня лежала целая жизнь. — А там бакалавр пьет! Со Стаматиными и архитекторшей этой, представляешь? И не пьет, а напивается. Говорит, стреляться хочу. Артемий опять подумал про свой сон, тот, что про степь. И про то, что он должен дать Данковскому в глаз. Но сначала они просто поговорят. — Я ему постреляюсь, — пообещал он и спрыгнул с платформы.