Nothing to Lose

В темноте нижнего города, Шидо сияет, пробив, точнее проложив себе дорожку из синяков и ссадин. Своими кулаками, невообразимо хаотичной натурой, на ринге подпольных боёв он выбил имечко Демон. Он толком не помнит, как докатился до такой жизни. Родители умерли на глазах, в голоде и нищете, и вот, в 8 лет он один на улице. Драться пришлось научиться. И у него это вышло чертовски хорошо. Нижний город его боялся, уважал одновременно. Он пожирал недостойных, убивал или опускал слабые души. Он делал это не поведя бровью, и думал, что жалость для слабаков. Так когда же он им стал...? Стал ли? Упитый в ноль, не помнящий себя, его дотаскивает до его норы, грязной и явно неподходящей для жизни, узкой — Шарль Шевалье, взрывной парнишка, славящийся своим гибким умом, смекалкой и пушками. Шарль получает больно по рукам, и понимает, что Рюсея лучше оставить. Его постигают вертолёты, голова ужасно кружится и его рвёт в раковину. Он промывает лицо, поднимает голову и видит в зеркале не своё смуглое лицо и подведённые глаза. Он видит аристократично белую кожу, темные волосы, длинную чёлку, прядки, прямые, воздушно падают, прикрывая один глазик неполностью, а кокетливо-готично. На него глядит с отливом изумруда бирюза, острые глазки, кошачьей формы, с длинными ресничками, что разделены на аккуратные пучки. Рин смотрит не с отвращением, с примущей ему надменностью и чем-то ещё... В пьяной голове Шидо он видел улыбающегося Итоши, ласкового, насколько он мог им быть. Рин славился тем, что не улыбается, не ласкается, но Шидо видел, как он на него смотрит. Без излишеств, что его заводило. Похотливые, или любвиобильные взгляды (если только сам Шидо так на кого-то не смотрел) его бесили. Он чувствует себя грязным, когда на него смотрят с таким лицом, что всем вокруг понятно, что в Шидо влюблены, ему это мерзко. Смотреть на него можно грязно, пошло, но не надо этих соплей. Прелесть Рина в том, что его лицо выделяет исключительный холод и безразличие. Но не к Шидо Он знает, он чувствует. Руками чувствовал, как едва подрагивал младший Итоши, от мимолётных касаний, от пошлых шуток, как тяжело дышал ему в губы, словно очень боясь спугнуть. Неженка ты, Итоши. Шидо такая невыученная, неопытная аккуратность трогала, и он часто получал от молодого шерифа верхнего города по лицу за колкости и шутки.

— Таракан. – сладко, приторно, отчуждённо.

Шидо не выдерживает и бьёт нахрен по зеркалу, и то в дребезги разбивается, пока осколки бьются о раковину. Прям с, и без того, покалеченной руки стекает кровь. Шидо смотрит на неё безразлично, почти раздражённо. Не впервые ему чудится Рин, такой какой есть. Такой, каким его видел только Шидо. Сколько раз он напивался до беспамятства на все заработанные с матча деньги, только чтоб забыть ресничку. Чтоб забыть, его принцесску из верхнего города. Сегодня я тебя забуду и не вспомню никогда — и так каждый раз, изо дня в день. Рин Итоши виделся ему, когда Шидо рвало полчаса после микса водки, текилы, рома и ягеря. Когда он уже не в себе лапал какого-то феминного мальчика, и врезал тому по лицу, когда понял, что это не Рин. Рин. Без него жизнь в нижнем городе стала еще скуднее и хуже, чем была. Шидо ненавидел этих аристократишек, а Итоши ведь из таких. Его братишка известен на весь мир, да без этого, о семье Итоши наслышаны. Рин снайпер каких поискать, даже вот Шидо однажды спас легким выстрелом в голову. Как блять, как он мог с таким повестись. Эти... эти козлы из верхнего города, они забрали у его семьи кров, они умирали от нищеты, вырастили из него монстра. Но почему только когда под ним сладко-сладко постанывал Рин он чувствовал себя хорошо? Рин вытащил его из тюрьмы, чтоб поймать наркобаронов в нижнем городе, которым Шидо задолжал. Им нужен был знающий окрестности и людей человек с репутацией. Лучше бы ты блять и дальше попивал свой чай из дорогих фарфоровых кружек с узорамии лилий, Итошка младший. Лучше бы они вообще никогда не встречались. Шидо пьёт всё спиртное что видит, на поле, за его пределами, колечит себя, окружающих, и видит своего ресничку. Его красивые глаза, невероятные какие-то глаза... его тонкие ключицы, длинную шею, строгий взгляд, в котором замерзнул бы любой от безразличия. Шидо сложно было вывезти в трезвом уме, но Рин, этот одержимый на своем брате, получавший всё, чего только не захочет, принципиальный до мозга костей аристократишка, не выносил его больше всех. Они вспыхивали друг к другу очень медленно, тяжело. Шидо в целом плевать, на кого у него горит, но Рин особенный в этом плане. Как можно ненавидеть того, кто выпустил тебя из тюрьмы настолько, что в итоге ты спасаешь его задницу от нижнего города, чтоб только не сожрали живьем. Да и в целом Итоши явно неадекватный, имея столько денег и влияния, с именитой фамилией податься в полицейские – как минимум странно. То, что этот полудурок привелегированный неравнодушен к порядку на улицах и мирной жизни — смешит Шидо, и искренне он никогда не понимал, почему Рину не насрать. А Шидо было бы насрать, будь он на его месте. Но он то был. Только не на его месте, а совсем рядышком. Был он псиной, или поздним подростковым сексуальным бунтом для Рина — Рюсей уж не гадал, но просыпаться в хоромах, где не воняет гнилью, а пахнем лилиями, где все блестит, от пола до простыней, где солнечный свет пробивается через занавески и падает на обнажённое истерзанное ночными игрищами демона тело неподалёку. Просыпаться в одной постели с Рином было приятно, как минимум тешило самолюбие. Черта с два принцесска к себе хоть кого-то до этого подпускал. Шидо нравится думать, что он у него первый. Рин спас Шидо от верной смерти в первый раз, отстрелив пальцы одному из наркобаронов, который пырнул Рюсея под рёбра, при их вылазке. Итоши решает проблемы своей винтовкой и парочкой пистолетов, а также деньгами и угрозами посадить всех за решётку. Шидо это казалось уморительным, пока он не сидел перед спасшим его Рином на коленях, истекающий кровью. Рин вытащил его явно чудом, и тогда, впервые за всё время их знакомства после освобождения, Шидо задался этим конченным, терзающим его душу и по сей день вопросом: Почему ему не плевать?

— Ты невыносимая опухоль на теле этого города, и такими как ты тут кишат улицы, неудивительно, что полиция в нижнем городе бессильна! — вспоминает он слова реснички.

Рину дикость улиц казалась неадекватной. Как тут можно жить, зачем. Рюсею тогда было смешно. А сейчас, когда его тошнит до слёз – смеяться перехотелось. Рин. Рин Итоши. Ресничка. Сука аристократичная, чтоб ты подох. Нет. Беру слова обратно. Шидо во век не волновала чужая жизнь, никогда. Но почему сейчас, оказавшись тут, ему так херово? Рин последний человек, с которым ему было бы хорошо, но у судьбы явно есть на этот счет свое мнение и отпадное чувство юмора, что она влюбила его в Итошку младшего. Вернись. Либо ты ко мне, либо я к тебе, но существовать без тебя тяжело. На следующий день его кружит. Голова гудит, болит от похмелья, таттуированная под крылья и хребет демона спина болит, отзывается судорогами, потому что спал Шидо в отвратительной для позвоночника позе. Он просыпается к полудню, не ест. Его тошнит от еды. Не тошнит от алкоголя. По крайней мере ему так кажется. Улицы в это время крышуют полицейские, цепные собаки шерифа Итоши. Ух, дослужился же, ресничка. Стоит ли напоминать, какой ценой. Рин не меньше демон чем Шидо, и потому ему он нравится. Как жаль, что они по разные стороны баррикад. Но мы отошли от темы. Так вот, по приказу шерифа улицы нижнего города крышуют по утрам и днём, чтобы хоть как-то урегулировать грабёж и насилие хотя бы в светлое время суток. Эх, ресничка, утопические влажные фантазии на тему мира во всем мире – такая наивность и глупость. Шидо не раз смеялся над Итоши за это, но в глубине души... Нет, нет, это глупо. Ничего там в глубине души не торкало. Но всё же, почему ему не плевать? Почему не плевать на этих людей, нищих, рожденных и умирающих в мусоре. Почему тебе, вырощенному с золотой ложкой в твоём красивеньком рту, не насрать? Откуда в самом равнодушном человеке в мире столько неравнодушия? Это всё травма? Саэ, старший братец, бросил семью, страну, полностью наплевав на всех, кого знал, даже не объяснившись, так Рин теперь поклялся, что таким как он не станет никогда, или подсознательно просто не хочет ни в чем быть на него похожим? Саэ пропал с радаров навсегда, и Рин кажется только поэтому хотел дорваться до полномочий правоохранительных органов, чтобы выследить брата. Кто бы знал, что тот уже как три года лежит в сырой земле, умерший от сердечно-легочной недостаточности. Врожденная история или умышленное сокрытие этой болезни. Шидо не знает. Но Рина накрыло. Он не рыдает, не позволяет себе, но в тот день, когда они докопались с Рюсеем до правды, весь день и всю ночь лежал в своих покоях, не выпуская выходца из нижнего города, из своей цепкой хватки. Шидо ужасный, резкий, громкий, противный, пошлый, но хвататься за его плечи, когда весь мир рухнул – оказалось на удивление необходимо Рину. Итоши прижимал его к себе, позволяя дышать в шею, щекотать её дыханием и волосами, и Рюсей не дергался. У него было своё бессердечное мнение по поводу того, что по мертвым не плачут, и вообще вырос он с такой травмой, что смерть для него тупорылый повод плакать, но молчаливый перебирающий его блондинистые волосы Рин – убаюкивал. Да и он ведь не плакал. Никогда не плачет. Итоши было нужно разрушить нижний город до основания, снести под корень, всё в психозе после смерти Саэ. Шидо мог бы, он должен был согласиться на это, чтобы и дальше пить чай из фарфоровой посуды с лилиями, просыпаться подле его очаровательного шерифа, спать на шёлковых простынках. Но не смог. Рука его никак не поднималась на родные трущобы. Не потому что люди остануться без крыши над головой, или помрут, в ходе очистки. Он и сам не знал почему, но душу и без того раненного Итоши этот отказ полоснул ножом. Шидо помнит, как Рин ударяет его прикладом поддых, и больше они не видятся. Шидо ни разу не проймешь таким, он всегда даст отпор, догонит и врежет посильнее. Но не в тот день. Рюсей сплёвывает привкус вчерашней рвоты, и видит кровь на раковине. Отлично, вчера ему видимо выбили зуб. Он ополаскивается, подводит глаза, и слышит набег. Взрывы за окном, крики, выстрелы. Мирное посланьице с верхнего города. Очищают и эту часть. Шидо разворачивается лениво, когда слышит, как в неравном бою пала и его дверь, уже готовый убить заблудившегося полицеского, но он краем глаза видит изумрудные глазки. Шидо никогда не падал. Он сильнейший во всём городе, кого против него не выпусти, никогда не падал, но сейчас от перехвата Рина, падает покорно на землю, смотря на удивленного, явно неожидавшего тут увидеть Шидо – Рина. Зрачки розовых глаз мгновенно увеличиваются, он пялится на нависающего сверху ресничку, что тяжело дышит, отстраняясь от Шидо. Очевидно не планировал конкретно его колечить, кидать на прогиб. А сейчас бирюзово-зелёные глаза как-то широко раскрылись, и засияли, пока изящные аристократичные руки в перчатках убирают с груди Шидо винтовку, которой Итоши его прижимал к полу. Шидо ничего не говорит, внутри его тела все трепыхается от вида Рина, пока Итоши не сводя глаз приподнимается, оставаясь сидеть на чужих бёдрах. Они глядят друг на друга не так, как стоило бы в этой ситуации. Вокруг все стихает, это все неважно. Больно и сладко смотреть на того, кто стал тебе самой большой обузой в мире. — Ты живешь в клоповнике... — только и выдавил из себя Рин, от чего Шидо рассмеялся, тут же хрипло закашлявшись, отхаркивая на пол кровью. Рин поморщился. Не знает от чего: от того, что противно, или от того, что жалко. Жалко Шидо. — Ресничка, и это вместо: "привет, я так скучал, милый"? Рин не отвечает, кладёт руку ему на губы, затыкает, и озирается, словно кошка, заслышав звуки и топот. Шидо не дурак, не шумит. Он хитро улыбается, и зубками обхватывает ткань пертачок Итоши, моментально получив возмущенное шиканье. Но ничто в этом мире не остановит Рюсея от того, чтобы стянуть эту сраную перчатку и облизать пальцы Рина. Он сильнее Итоши, результат его затеи предрешен. Лизь. Полустон. Пощёчина, вторая, Рин оказывается на полу. Он выдёргивает руку, и накрыв ею затылок Шидо, притягивает его к себе, настойчиво, упрямо, нетерпеливо, сорвавшись наконец, целует его, вызывая у второго приступ возбуждения, мурашек, и ощущение, что вот тут он и сдохнет от этих ощущений, от губ на своих губах, полустонов, ахов, и вздохов. И будет за это пиздец как благодарен Рину. Только пусть целует, пусть не остраняется. Он негромко стонет, извивается, сам насаживается, закатывая глаза от удовольствия, когда Шидо в него нещадно вдалбливается. Они оба не созданы для нежностей. Он знает, как Рину приятнее. По его размеренным, умеренно тихим стонам, и язычку, что покорненько лижет и посасывает пальцы Шидо, который его развратнейшим образом имеет на полу, очевидно, какое удовольствие тот получает. Рин не любит миссионерскую, не любит пальцы во рту, но почему-то сейчас происходит именно так. Соскучился. Почему даже когда его трахают на полу, стянув одни только брюки, он всё равно выглядит как голубая аристократия, кричашая роскошь, сошедшая с обложки... Да кусает, ёрзает, недовольничает, царапается, но пусть только шериф не отстраняется ни на минутку. Пожалуйста, потом может хоть лично пристрелить Шидо. Вот только рука не подниметься. Потому что ему не плевать.