Загадка

      Она сидела в глубоком кресле у камина, закутавшись в шелковый халат цвета тёмного изумруда. Её поза, как всегда, была безупречной – прямая спина, изящно сложенные руки, но внутренне Пэнси была похожа на натянутую струну. Всю ночь она боролась с нарастающей тревогой, которая противоречила всему её жизненному кредо.       Пэнси Паркинсон была воспитана в строгих правилах священных двадцати восьми семей. Она с детства усвоила главный принцип: эмоции – роскошь, которую чистокровные волшебники не могут себе позволить. Её будущее было расписано, как ноты в партитуре – выгодный брак, соответствующее положение, жизнь в золотой клетке по правилам, установленным не ею. Поэтому Пэнси позволяла себе лишь кратковременные, контролируемые всплески чувств – минутные капризы, быстротечные увлечения, язвительные комментарии. Всё, что можно было легко бросить, когда придет время надевать маску образцовой леди. Но тревога за подругу, которая не возвращалась всю ночь, была иной – глубокой, навязчивой, неконтролируемой.       Шорох за дверью заставил её резко повернуть голову. Кто-то тихо прошептал пароль, и потайная дверь бесшумно отъехала. Пэнси уже собралась подняться и устроить Лилит сцену за беспечность, но...       В гостиную вошёл Нотт. Он был запыхавшимся, его волосы были всклокочены, словно по ним недавно провели чьими-то пальцами. Развязанный галстук болтался на шее, а на лице застыла странная, довольная улыбка. Он, не глядя по сторонам, направился в мужскую спальню.       Пэнси замерла, её мозг начал с бешеной скоростью складывать пазл.       Едва дверь за Ноттом закрылась, как снова послышался шепот пароля. На этот раз появилась Лилит. Её вид был красноречивее любых слов: мантия небрежно болталась в руке, волосы были растрёпаны, а на лице играл румянец, который она явно пыталась скрыть.       Книга с колен Пэнси с грохотом упала на пол.       Лилит резко обернулась на звук, её глаза встретились с широко раскрытыми глазами подруги.       — Пэнси... — голос Лилит прозвучал тихо и неуверенно.       — Один день, Кэрроу, — Пэнси поднялась, её указательный палец резко взметнулся вверх. — Всего один день мы не разговариваем, и ты уже успела переспать с Ноттом!       — С Ноттом? — Лилит смотрела на подругу с искренним недоумением.       — Так, во-первых, извини, — Пэнси затараторила, приближаясь к Лилит быстрыми шагами. — Я погорячилась, была не права... Бла-бла-бла, ты всё это и так знаешь. — Она махнула рукой, отмахиваясь от формальностей. — Во-вторых, не делай вид, что не понимаешь! Он зашёл минуты три назад, такой же разгорячённый и взлохмаченный, как ты!       Лилит, всё ещё прислонившись к стене, смотрела на Пэнси с нарастающим изумлением. Абсурдность обвинения на мгновение отвлекла её от собственного смятения.       — Пэнси, — она попыталась говорить спокойно, но в голосе прозвучала дрожь. — Ты не представляешь, насколько ты ошибаешься.       — Ошибаюсь? — Пэнси фыркнула, скрестив руки на груди. — А с кем же ты тогда провела ночь? И не вздумай говорить, что в библиотеке! После полуночи её запирают!       Лилит закрыла глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. Объяснять правду... правду о Ване, о том, что произошло в кабинете астрономии... сейчас, под пристальным взглядом Пэнси, это казалось невозможным. Но и позволить подруге думать... это... о Нотте...       — Это был не Нотт, — наконец выдохнула она, глядя в пол. — Это... это был Ваня.       В гостиной повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Пэнси замерла, переваривая эту информацию. Её гнев сменился на что-то более сложное – удивление, любопытство и, возможно, даже крупицу разочарования, что её драматичная теория не подтвердилась.       Тишина в гостиной Слизерина стала вдруг оглушительной. Она давила на уши, звенела в висках, казалась гуще и тяжелее, чем самые пронзительные крики Мандрогоры. Лилит буквально вжималась в прохладную каменную стену, ожидая взрыва — новых упрёков, сарказма, ледяного презрения. Но вместо этого...       Секунда – и её сдавили внезапные, но удивительно крепкие объятия. Пэнси прижала её к себе так сильно, что Лилит на мгновение перехватило дыхание.       — Дурочка! — прошипела Пэнси прямо ей в ухо, но в её голосе не было ни капли злости, только сдавленное облегчение. — Я тут с ума сходила! Думала, тебя тролль в туалете съел или ты с лестницы свалилась!       Лилит онемела, её руки беспомощно повисли в воздухе, прежде чем медленно обнять подругу в ответ.       — Ты... не злишься? — неуверенно прошептала она.       — Злюсь! — отстранилась Пэнси, схватив её за руку своим цепким хватом. Её глаза в полумраке горели решительным огнём. — Я злюсь, что ты не предупредила! Злюсь, что заставила меня волноваться! Но это... — она сделала паузу, многозначительно подняв бровь, — мы обсудим завтра. Ты обязана мне всё рассказать. Каждую мелочь!       Не дав Лилит и слова вымолвить, Пэнси потащила её в сторону спальни. Её шаги были быстрыми и уверенными, но, подойдя к двери, она замедлилась и приоткрыла дверь с почти хирургической осторожностью.       В спальне царил полумрак и тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящей Дафны. Пэнси на цыпочках провела Лилит к её кровати.       — Но сейчас – спать, — прошептала она, уже своим обычным, капризным тоном, от которого у Лилит невольно дрогнули уголки губ. — Я тут всю ночь просидела, тебя прождала. Я сейчас упаду и просплю до полудня.       Она строго посмотрела на Лилит, тыча в неё пальцем.       — И если мы завтра пропустим завтрак, — заключила она, разворачиваясь к своей кровати, — виновата будешь ты. И я с тебя это ещё сто раз спрошу!       Лилит стояла несколько секунд, глядя на спину подруги, которая уже укладывалась под одеяло. Груз вины, тревоги и сегодняшних событий вдруг показался чуть легче. Пусть ненадолго. Пусть до утра. Но в этой тёмной комнате, в тишине, нарушаемой лишь дыханием спящих подруг, она почувствовала нечто, от чего давно отвыкла – что она не одна.                     — Слишком мало радости на твоем лице, — прожевав вафлю, заметил Малфой. — Аббот вон, вся светится.       Он кивнул в сторону стола Пуффендуя, где Ханна Аббот сидела в кругу подруг, оживлённо перешёптываясь под их восторженные взгляды.       — Я вчера видел кое-что... — Нотт отпил кофе и начал рассказ.       Блейз и Драко слушали, и с каждой минутой их лица становились мрачнее. Он рассказал, как Ваня умело вёл себя с Лилит, как она сама ответила на поцелуй, как потянула его в кабинет. И как Дурмстранжец, заметив Нотта, улыбнулся ему.       — Вот вам и доброе утро, — заключил Блейз, с силой поставив чашку на стол. — Да ладно вам, не думаю, что там все так плохо.       Из коридора донесся протяжный крик. Трое мгновенно переглянулись.       — Пэнси, — произнёс Нотт.       — У неё подробности явно погорячее наших, — усмехнулся Драко.       Паркинсон вошла в Большой зал с тем видом спокойствия, который даётся лишь ценой невероятных внутренних усилий. Казалось, это не она всего пару секунд назад пищала на весь коридор, заставляя портреты ворчливо хмуриться. Лилит, прилипшая к её боку, что-то нервно и безуспешно шептала, пытаясь высвободить свою руку из цепких лап подруги, но Пэнси держала её с мёртвой хваткой.       Войдя в пространство зала, залитое утренним солнцем, пробивавшимся сквозь высокие витражи, Паркинсон наконец отцепилась. Она с театральным вздохом плюхнулась на скамью рядом с Драко, не произнеся ни слова, и с видом невинной овечки положила на колени шёлковую салфетку, после чего потянулась за румяным яблочным штруделем. Лилит, с облегчением потирая запястье, опустилась напротив, рядом с Забини, чья поза излучала утреннюю лень и барственную негу.       — Доброе утро, — сказала она, скользнув взглядом по мрачным, невыспавшимся лицам парней. — Что у вас уже случилось?       — У нас-то ничего, — Блейз лениво закинул руку на плечо Лилит, его тёмные пальцы контрастировали с тёмно-зелёным бархатом её мантии. Лилит ответила ему недоуменным взглядом, но сдвигать его руку не стала. — А вот у вас что стряслось? Вы уж извините, конечно, но вопли Паркинсон я могу различить.       Пэнси, с набитым ртом, уже хотела было что-то парировать, энергично придвинувшись к столу, но, судорожно сглотнув, лишь невнятно промычала и снова уткнулась в тарелку, будто внезапно обнаружила в омлете что-то интересное.       — Ладно, выдыхай и говори уже, — с обречённым вздохом сказала Кэрроу, отодвигая от себя чашку с недопитым зелёным чаем.       Пэнси будто расцвела на глазах, сбросив с себя маску мученицы. Она сбросила салфетку, с лёгким щелчком отодвинула тарелку и, сделав изящный глоток чая, начала, словно ни Лилит, ни Тео, перебирающий пальцами ручку ножа, тут и не было.       — Я вчера просидела полночи, — начала она с придыханием, — в гостиной и ждала её… Сначала, конечно, появился Тео. Я даже на секунду подумала, что наша леди Кэрроу снизошла до его общества. — Она бросила многозначительный взгляд на Нотта, который лишь презрительно хмыкнул. — Но потом… о, потом появилась она сама! Делайте ставки, джентльмены, с кем она провела ночь?       — С Ваней, — хором, без единой секунды на раздумье, отозвались Блейз и Драко. Их синхронность была поразительной.       Лицо Паркинсон мгновенно потускнело, будто с неё стряхнули золотую пыльцу.       — Откуда вы знаете? — выдохнула она с искренним разочарованием.       Лилит медленно перевела взгляд на Нотта, и в её зелёных глазах, цвета хвойного леса в пасмурный день, сложился готовый пазл. Её пальцы непроизвольно сжали край скамьи.       — И как много ты успел увидеть? — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, будто лезвие, проведённое по шёлку.       — Всё, — так же коротко и обречённо бросил Теодор, уставившись на Кэрроу.       — Ясно, — отсекла Лилит.       Этот скупой диалог вместил в себя куда больше, чем три короткие фразы. Нотту даже показалось, что на её обычно бледных, будто высеченных из мрамора щеках, проступил лёгкий, едва уловимый румянец. Было ли это игрой света от парящих свечей или чем-то иным, он понять не успел.       — Кошка, — начал Драко, откладывая вилку с театральной важностью. — Мы, конечно, безмерно рады твоим… успехам, но…       — Нет, молчи, — Лилит подняла на него взгляд, и в её глазах вспыхнули зелёные молнии. — Я обещала посвятить вас в свою личную жизнь, когда в ней что-то произойдёт. Я это сделала. Теперь наслаждайтесь знанием. Советы, особенно непрошенные, мне не нужны.       — Но… — Драко, всегда обожавший последнее слово, снова попытал удачу.       — Не. Нужны, — отрезала Лилит, и её голос прозвучал так холодно, что даже Блейз невольно убрал руку с её плеча. — Я сегодня весь день занята. Приятного аппетита.       Она уже собиралась подняться из-за стола, её чёрное платье с зелёной подкладкой колыхнулось, готовое взметнуться, как крылья. Но её остановил тот самый голос, который в последнее время действовал ей на нервы с удвоенной силой.       — Занята Ваней? — спросил Нотт, облокотившись на спинку скамьи. Его губы растянулись в ухмылке, но в глазах не было привычного веселья – лишь колючая, едкая насмешка.       Лилит оставила его вопрос висеть в воздухе, сладком от запаха свежей выпечки и горьковатом от утреннего кофе. Не удостоив его ни взглядом, ни словом, она развернулась и вышла из зала, оставив за собой шлейф напряжённого молчания и лёгкий аромат мяты и чего-то горького, что всегда витал вокруг неё.       За столом воцарилась пауза, нарушаемая лишь звоном посуды и доносящимся со стола Гриффиндора заразительным смехом.                     Пары по Защите от Тёмных Искусств вызывали у Блейза стойкий, физический ужас. И дело было не в призрачной тени Грюмма, бродящей по кабинету, и уж тем более не в самой дисциплине – тёмные искусства он уважал как любое мощное орудие. Нет, его коробило от методов преподавания нового профессора, которые напоминали не урок, а подготовку к допросу в подвалах Министерства. Воздух в кабинете был спёртым и густым, пропахшим пылью, застарелым страхом и чем-то металлическим, возможно, кровью на зазубренных лезвиях мрачных гобеленов, изображавших средневековые пытки. В такие моменты он, как и многие, с тоской вспоминал Люпина. На его уроках, вопреки названию предмета, царило странное спокойствие, пахло мятной карамелью и старой кожей, а смех не казался кощунственным.       Блейз сидел, развалившись на скамье, и лениво перекатывал в пальцах cсемейный перстень. Рядом Пэнси, облокотив голову на изящно согнутую руку, смотрела в окно пустым взглядом и теребила кончик своего пера, оставляя на пергаменте кляксы в форме бесформенных птиц. Отсутствие Грюмма, затянувшееся уже на двадцать минут, было маленьким чудом, молчаливой передышкой перед неминуемой бурей.       Гриффиндорцы, с которыми ЗОТИ совпадало на редкость удачно — или неудачно – заполнили кабинет своим шумом. Их алые мантии казались яркими вспышками жизни в этом царстве полумрака. Где-то у окна громко хохотал Симус Финниган, показывая друзьям карикатуру на Грюмма, а у доски Рон Уизли с Поттером о чём-то азартно спорили, жестикулируя. Их беспечность была раздражающей и… заразной.       И тут Блейз осознал ещё одну странность в этой и без того странной картине. Не было не только Грюмма. Не было и Тео. И не было Лилит.       Мысль, настойчивая и едкая, как дым от грязной сигареты, начала стелиться в его сознании. «А не связаны ли эти три отсутствия в один причудливый узел?» Он уже собрался поделиться этой созревающей теорией со скучающей Пэнси и сидевшим впереди Драко, который с выражением глубочайшего отвращения ковырял палочкой парту.       Но в этот самый момент из коридора донёсся тяжёлый, мерный цокот каблуков Грюмма, безошибочно узнаваемый и леденящий душу. И почти тут же – приглушённый, сдавленный смех Теодора Нотта. Смех, который тот всеми силами пытался заглушить, но который вырывался наружу с таким неподдельным, почти истерическим весельем, что это звучало куда тревожнее, чем любая угроза.       Дверь с грохотом распахнулась.       Первым в кабинет Грюмм затолкал Нотта. Тот, завидев Блейза и Драко, пытался что-то изобразить жестами – провел пальцем по горлу, закатил глаза, – но его снова прорвало. Сдавленный хриплый смех вырвался наружу, эхом разнесясь под готическими сводами потолка.       Следующей в кабинет втолкнули Лилит. Она выглядела так, будто на неё обрушилась половина камина в гостиной Гриффиндора. Её обычно безупречно уложенные волосы были растрёпаны, на левой щеке красовалась заметная полоса сажи, а дорогая мантия была испачкана в каком-то липком, похожем на паутину, веществе. Она яростно вытирала лицо платком, отчего сажа лишь размазалась в эффектную «боевую раскраску».       — Это не смешно, — злобно прошипела она в спину Нотту, одной рукой безуспешно пытаясь пригладить непокорные пряди.       — Это очень смешно, Кэрроу, — фыркнул Теодор, всё ещё давясь смехом. — Твоё лицо… когда они налетели…       Следом, завершая процессию, с лицом, выражавшим вселенскую неприязнь ко всему живому, вошёл сам профессор Грюмм. Его тёмные, запавшие глаза медленным, тяжёлым взглядом обвели класс, заставив смех Гриффиндорцев мгновенно утихнуть.       — Вы… — его палец, похожий на высохшую ветку, ткнул в сторону Гриффиндорцев, столпившихся у первой парты. — Назад. А вы… — он перевёл взгляд на Тео и Лилит, и на его губах на мгновение заплясала едва заметная ухмылка. — Сюда.       Нотт, всё ещё периодически вздрагивая от сдержанных смешков, побрёл на указанное место, покачивая головой. Лилит последовала за ним с таким видом, будто шла на эшафот.       — После пары останетесь на отработку, — бросил профессор, разворачиваясь к доске, словно вынесение приговора было делом настолько обыденным, что не требовало даже взгляда.       Лилит замерла на полпути к парте и с невероятным, театральным негодованием воздела руки к небу.       — Почему? Мы жертвы!       — Потому что, мисс Кэрроу, вы опоздали на мой урок, — прозвучало ровно, как удар топора по плахе.       Тут к разговору, наконец справившись со смехом, подключился Нотт. Он сделал шаг вперёд, его карие глаза блестели азартом.       — Но вы же знаете, почему мы опоздали, профессор! — в его голосе снова заплясали смешинки. — Эти Уизли…       — Нет, — легко, почти воздушно, перебил его Грюмм, поворачиваясь к ним. В его глазах не было ни любопытства, ни злости – лишь ледяное, абсолютное безразличие. — Не знаю. И знать не желаю. Факт в том, что вы отсутствовали в момент начала занятий. Всё остальное — ваши личные, неинтересные мне проблемы. А теперь займите свои места, пока я не решил, что одной отработки маловато.       Он повернулся к доске, и по его спине было ясно – дискуссия окончена. Теодор, всё ещё ухмыляясь, плюхнулся на место. Лилит, сжав кулаки и пылая от ярости, медленно последовала его примеру, мысленно уже придумывая, какого именно яда добавить она в следующее зелье, если целью будет случайно оказаться Грюмм.              Пара прошла на удивление быстро. Или, может, Лилит так показалось, потому что она весь урок, склонившись над партой в тщетной надежде стать невидимкой, яростно терла платком засохшую карамель на рукаве. От нее исходил сладкий, назойливый запах жженого сахара и… хрюканья, который, казалось, навсегда въелся в дорогую ткань. Каждый раз, когда Грюмм, чья тень казалась неестественно длинной и изломанной в тусклом свете кабинета, поворачивался к доске, она чувствовала, как плечо Теодора, сидевшего рядом, снова начинало мелко и предательски дрожать. Этот беззвучный смех был хуже любого хохота – он словно буравил ее и без того растерзанное самолюбие.       Блейз, собирая свои вещи с театральным вздохом облегчения, на выходе из кабинета обернулся и кинул через плечо, сверкнув белозубой ухмылкой:       — Ладно, герои. Жду подробного отчета в гостиной. С визуализацией и звуковыми эффектами. Особенно про хрюканье.       Нотт, поймав этот взгляд, вновь попытался сдержать смех. Из его сжатых губ вырвался странный, похожий на чих, звук. Но тут же он получил резкий тычок локтем в ребра от Лилит. Ее взгляд, мечущий зеленые молнии, мог бы испепелить василиска.       — Еще один звук, Нотт, и твоя собственная тень покажется тебе самым милым существом на свете, — прошипела она так тихо, что услышал только он.       Тео, гримасничая от боли и все еще давясь смехом, поднял руки в показном смирении, но глаза его по-прежнему бешено веселились.       В этот момент скрипнула ножка стула. Грюмм тяжело плюхнулся на свое место за учительским столом, с грохотом вытянув вперед свою больную ногу, обутую в грубый башмак.       — На этом наш урок не закончен, — его голос прозвучал глухо, словно доносясь из пустой бочки. — К завтрашнему дню вы подготовите для меня реферат как подчинить человека.       Лилит, почувствовав слабый проблеск надежды, приподняла голову.       — Империус? — начала она, мысленно уже листая знакомые труды. Это было легко, предсказуемо.       — Мне не нужен Империус, мисс Кэрроу, — Грюмм перебил ее, и его желтые глаза сузились, словно у старого, голодного кота. — Этот мусор хорош для запугивания первокурсников. Мне нужны… тоньше методы. Надежнее. Те, что не оставляют следов для следящих чар и не ломают волю, а… перекраивают ее по швам. Опишите способы подчинить себе разум так, чтобы жертва сама уверовала в вашу правоту. Психология, алхимия, забытые ритуалы – все сойдет.       Нотт, до этого момента с интересом разглядывавший трещину на потолке, резко выпрямился.       — Но… завтра суббота, профессор. У нас, если вы забыли, выходной, — он сложил руки на груди и с вызовом облокотился на парту.       Грюмм медленно, с наслаждением улыбнулся, обнажив ряд гнилых, почерневших зубов. В полумраке кабинета его улыбка казалась оскалом черепа.       — Эти двадцать минут, которые вы сегодня так весело… прогуляли, — он смачно растянул слово, — вы завтра с лихвой отработаете на мне. На бумаге. Жду оба реферата на своем столе к полудню. И, — он сделал паузу, и его палец с грязным ногтем указал на них поочередно, — чтобы работы были разными. Совпадений я не потерплю. А теперь – свободны.                     Лилит сидела под старым дубом, чьи голые ветви скрипели на пронизывающем осеннем ветру. В руках у нее догорала уже третья сигарета, горький дым смешивался с влажным запахом опавшей листвы и приближающихся холодов. После унизительного визита к Грюмму последовал не менее приятный визит к Снейпу. Они с Тео, как два провинившихся щенка, стояли перед его черным, как их перспективы, столом, умоляя о разрешении в Запретную секцию для работы над проклятым рефератом после отбоя.       Разрешение они получили, но перед этим выслушали пятнадцатиминутную тираду, отточенную до ядовитого совершенства. Снейп, с наслаждением растягивая слова, живописал, как они с Ноттом возглавляют школьный рейтинг по наказаниям, обогнав даже самых отпетых Гриффиндорских сорвиголов. «И если бы не ваши, с позволения сказать, превосходные оценки, — шипел он, — вас бы вышвырнули за порог этого замка с волшебным ярлыком на шее после самой первой отработки. Понятно?»       Она ждала Ваню. Встреча была назначена до того, как придется погрузиться в кошмар реферата. Сидя и мысленно перебирая унижения дня, Лилит не заметила, как сзади к ней подкрались. Легкое дуновение ветра, шелест листвы под ногами – и вдруг теплое прикосновение чужих губ к ее щеке.       Лилит вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стоял Ваня. За последнее время он изменился: волосы отросли и теперь вились мягкими волнами, напоминая черные кудри Нотта, но без той вечной неопрятности. Щетина отросла, придавая его лицу взрослую, немного уставшую мужественность. Но глаза… его ярко-голубые глаза, как всегда, излучали такую безудержную, простую радость, что на них невозможно было не поднять взгляд.       — Это тебе… — его щеки незаметно порозовели, но он протянул Лилит цветок – одну-единственную белую розу, идеально раскрывшуюся, с каплями вечерней росы на бархатных лепестках.       — Спасибо, — Лилит не смогла сдержать улыбки, принимая цветок. Ее пальцы бережно сомкнулись вокруг прохладного стебля. — Почему роза?       — Мне сказали, что ты их любишь, — улыбка спала с лица парня, уступив место растерянности. — Нет? Я… Надо было спросить самому. Глупо получилось.       — Нет… Нет… Роза прекрасна, — поспешно успокоила его Лилит, легонько касаясь его руки. Вопрос горел на языке. — У кого ты спросил?       — У Нотта, — он смущенно почесал затылок. — Вы в последнее время как будто стали ладить, и я увидел его, когда выходил из библиотеки… В общем, вот.       — Нотт… — повторила Лилит, и ее голос стал плоским. Она стряхнула пепел с сигареты, глядя на тлеющий кончик. — В следующий раз спроси у меня самой, хорошо? Я люблю лилии. — Она подмигнула ему, снова заставляя свою улыбку сиять, но внутри что-то ёкнуло. «Он что, специально дал неверный совет? Или это просто его больное чувство юмора?»       — Конечно, — на его лице отразилось искреннее понимание. — Я должен был сам догадаться, вот дурак.       — Роза тоже неплоха, — смягчила она, пожимая плечами и снова поднося цветок к лицу, вдыхая его тонкий, холодный аромат. — Хоть и банально.       Она покрутила стебель в пальцах, наблюдая, как последние лучи солнца играют на белых лепестках. И, наконец, задала вопрос, который волновал ее сильнее всего.       — Так это… можно считать началом наших отношений? — Она взглянула на розу в руке, а потом подняла глаза на него, в ее зеленых глазах плескалась смесь надежды и неуверенности.       Ваня залился густой краской до самых кончиков ушей. Он сглотнул, взял себя в руки и, стараясь говорить ровно, ответил:       — Да. О большем я и желать не мог.       И в этот момент, держа в руке банальную розу, подаренную по совету ее злейшего насмешника, Лилит почувствовала, как в груди зашевелилось что-то теплое и хрупкое. Что-то, ради чего, возможно, стоило терпеть и Грюммов, и Снейпов, и даже ядовитые шутки Теодора Нотта.              Они просидели под дубом около часа, и за это короткое время Лилит успела забыть о Грюмме, Снейпе и проклятом реферате. Они болтали ни о чем – о погоде, о том, как Ваня впервые попробовал тыквенный сок, о смешных прозвищах Дурмстрангцев. Эта простая, бессмысленная болтовня была тем, чего Лилит не осознавала, что так отчаянно не хватало. В ее мире, состоящем из интриг, давления и сложных заклинаний, такая легкая бессодержательность была роскошью.       — Мне пора, — наконец с сожалением произнесла она, поднимаясь и отряхивая с мантии прилипшие травинки. — С Ноттом пишем реферат.       — Так вы… ладите? — вопрос Вани прозвучал резче и быстрее, чем следовало. Он не смотрел на нее, а вглядывался в горизонт, и его поза внезапно стала напряженной.       Лилит нахмурила брови, почувствовав внезапную смену атмосферы.       — Нет, — протянула она, изучая его профиль. — А что?       Он резко выдохнул, и напряжение будто ушло из его плеч, сменившись привычной расслабленностью.       — Нет, ничего, прости. Просто показалось. — Ваня поднялся со скамьи и подошел к ней вплотную. Его голубые глаза снова стали ясными, но где-то в их глубине, на дне, еще плескалась тень чего-то невысказанного.       В этот момент Лилит потянулась в карман за сигаретами и нащупала что-то мягкое и шелковистое.       — Я совсем забыла, — она достала белоснежный шифоновый платок, тот самый, который он одолжил ей в их первую встречу в заброшенном туалете. Он был безупречно выстиран и отглажен. — Сегодня нашла его. Спасибо еще раз.       Она протянула его Ване, но он даже не взглянул на ткань. Его взгляд был прикован к ее лицу, и в нем на секунду мелькнуло что-то стремительное – тревога? Разочарование? Лилит не успела разобрать.       — Оставь себе, — тихо сказал он, и его голос прозвучал почти как просьба. — Это… тоже подарок.       Он наклонился и поцеловал ее, быстрее и суше, чем обычно, словно ставя точку в разговоре.       — Хорошего вечера, — бросил он через плечо и почти бегом направился к замку.       Лилит осталась стоять под дубом, сжимая в одной руке увядающую розу, а в другой – шелковый платок. Сладкий аромат цветка смешивался с горьковатым запахом дыма и осени. Но что-то внутри нее настораживалось. Эта быстрая смена настроения – от легкой ревности к неестественной щедрости, этот беглый, почти дежурный поцелуй… Это было не похоже на простодушного и искреннего Ваню. Это было похоже на игру. И Лилит Кэрроу ненавидела быть пешкой в чужих играх.                     — Миссис Пинс, — Нотт положил перед суровой библиотекаршей смятый листок с разрешением на посещение Запретной секции.       Миссис Пинс с недоверием взглянула на бумажку через свои очки в форме полумесяца, протерла их о край платья и, фыркнув, недовольно швырнула ее в ящик стола. — Через час отбой. И если я найду хоть одно перышко не на месте, тебе запрет до конца семестра.       — На это у меня тоже есть бумажка, — Нотт поднял разрешение на посещение коридоров после отбоя и широко улыбнувшись, пошел в назначенное место.       Не успел он сделать и десяти шагов, как услышал знакомый скрип двери. В проеме возникла Лилит. В одной руке она сжимала ту самую дурацкую розу, что вызвало у Тео молчаливый, язвительный восторг. «Всего одна? Да ты настоящий романтик, Кураж, просто Шекспир в штанах», — ехидно подумал он, облокачиваясь на резную дубовую полку в ожидании.       Она проделала тот же ритуал с Пинс, но с ледяным, королевским достоинством, и неспешно направилась к нему. Тео заметил, что сегодня на ней не было мантии. Единственной отметкой факультета был изумрудный галстук, небрежно повязанный на расстегнутой белой рубашке, выглядывавшей из-под свитера. В принципе, как и у него. Он завороженно наблюдал, как она идет в длинных, до колена, черных сапогах, в облегающем свитере цвета хвойного леса и строгой черной юбке. Ее взгляд был прикован к розе в руках, будто она разгадывала ее шипастую загадку.       — Кэрроу, — подал он голос, когда она поравнялась с ним, и наблюдал, как ее плечи резко напряглись, а лицо вмиг сменило задумчивое выражение на привычную маску раздражения.       — Ты только что из кровати вылез? — Она окинула его оценивающим, насмешливым взглядом с ног до головы.       Его черные брюки действительно были кое-как застегнуты на ремень с массивной серебряной бляхой, а старый черный свитшот с выцветшим силуэтом какой-то группы висел на нем мешком, скрывая обычно подчеркнутую фигуру.       — Что не так? — Он с наигранным недоумением развел руки и оглядел себя, прекрасно понимая, что выглядит нарочито небрежно.       — Ничего, — легко отрезала она, проходя мимо и бросая через плечо: — Просто нужно было сбить тебя с мысли.       Он фыркнул, догоняя ее шаг.— Удивительно, но мои мысли о способах подчинения разума никуда не делись. В отличие от твоего Дурмстрангского обожателя. Он что, решил, что одна роза компенсирует полное отсутствие фантазии?       Лилит остановилась, медленно повернулась к нему. В тусклом свете Запретной секции ее глаза казались бездонными, темными озерами.— А у тебя ее много, Нотт? Фантазии? — ее голос прозвучал тихо и опасно. — Хватит, например, чтобы придумать, как отомстить профессору, который заставил нас тут торчать? Или вся твоя фантазия уходит на дешевые издевки по неправильному выбору цветов?              Воздух в Запретной секции был густым и неподвижным, пах старым пергаментом, пылью и знанием, которое предпочитали забыть. Под тусклым светом магических ламп Лилит и Тео сидели за массивным дубовым столом, заваленным фолиантами с мрачными названиями вроде «Незримые цепи: психология порабощения» или «Алхимия воли: от эликсира покорности до тотального подчинения».       Лилит, сжав в пальцах перо, выводила на пергаменте сложные тезисы, ее брови были сведены в сосредоточенной складке.— Грюмм прав в одном, — нарушила она тишину, не поднимая глаз. — Империус – для грубых работ. Настоящая власть начинается, когда жертва сама начинает оправдывать твои поступки. Вот, смотри, — она толкнула к нему книгу. — Ритуал с использованием крови и заклинания навязчивой идеи. Жертва не теряет волю, она просто начинает видеть в палаче спасителя.       Тео, развалившись в кресле и листая другой том, язвительно усмехнулся.— Звучит как руководство по созданию культа. Или описание твоих будущих отношений с Дурмстрангцем. Он уже оправдывает твои колкости своей преданностью?       Лилит медленно подняла на него взгляд.— Это называется «работа с источником», Нотт. А твои комментарии – это просто белый шум, мешающий концентрации.       — О, прости, ваше высочество, — он с насмешкой склонил голову. — Я забыл, что только ты обладаешь монополией на язвительность. Я просто пытаюсь внести свой вклад. Например, предлагаю разделить работу: ты описываешь, как подчинять людей с помощью лести и манипуляций – твоя сильная сторона. А я займусь темными ритуалами и принуждением – что-то вроде моей специализации.       — Прекрасно, — она резко потянула к себе стопку книг. — Тогда займись своей «специализацией» и перестань отвлекать меня детскими подколками. Или ты уже исчерпал весь свой словарный запас, кроме как обсуждать мою личную жизнь?       — А что там обсуждать? — Тео откинулся на спинку стула, и его глаза сверкнули. — Принц на белом коне, если конем считать метлу, а белым – его наивные глазки? Он дарит цветы, ты строишь из себя трофей. Скучнейший роман для домохозяек.       — А ты предпочитаешь что-то более драматичное? — ее голос зазвенел, как лед. — Например, «Гордость и предубеждение» на тему того, как кто-то безнадежно пытается привлечь внимание, прячась за маской циничного ублюдка?       Они замолчали, и тишина снова стала гнетущей. Напряжение нарастало, как гроза перед раскатом. Лилит с силой ткнула пером в чернильницу, а Тео с раздражением швырнул книгу на стол.       — Знаешь, Кэрроу, твоя проблема в том, что ты…— Закрой рот, Нотт! — …что ты ведешь себя как… — Я сказала, хватит!       Она резко вскочила, чтобы уйти, но ее нога зацепилась за угол стола. Тео, тоже поднявшись, инстинктивно схватил ее за руку выше локтя, чтобы она не упала.       — Отстань! — вырвалось у нее, и она рванула руку назад с такой силой, что его пальцы, цепкие и резкие, соскользнули вниз по ее предплечью и сдернули с нее перчатку.       Шелк соскользнул с ее кожи и бесшумно упал на пол.       Наступила мертвая тишина. Гнев на их лицах сменился шоком.       Тео замер, его пальцы все еще обжигающе лежали на ее обнаженной коже. Его взгляд приковался к ее запястью. Там, на бледной, почти прозрачной коже, темнела руна. Не простой шрам, а изящный, четко выведенный символ – переплетение линий, напоминающее одновременно и сломанное копье, и скрюченную ветвь. Наутиз. Руна принуждения, нужды, боли.       Он смотрел, не в силах отвести глаз, на эту метку, которая была куда более красноречивой, чем любая книга в этой секции. Он видел бледные, почти белые следы по краям – следы давних, плохо заживших ран. Он видел, как тонкая кожа натянута над символом, и понимал, что это не результат несчастного случая. Это было намеренно. Выжжено.       Лилит стояла, не дыша. Вся ее ярость, вся защита рухнули в одно мгновение. Она была обнажена перед ним куда больше, чем просто физически. Она видела, как в его глазах гнев сменяется недоумением, а затем – леденящим душу пониманием.       Он медленно поднял на нее взгляд.— Кэрроу… — его голос был чуть больше шепота, все насмешки исчезли без следа.       Она ничего не ответила. Она лишь вырвала руку, ее пальцы дрожали, когда она пыталась натянуть перчатку обратно. Но было поздно. Стена между ними рухнула, и в образовавшуюся брешь хлынула тяжелая, невыносимая правда.