Загадка

      Трибуны, возведённые вокруг гигантской каменной арены, гудели, как разворошённый улей. Между рядами сновали близнецы Уизли, азартно принимая ставки и размахивая самодельными табличками с коэффициентами. Профессор Макгонагалл, сидевшая на судейской трибуне, устало сняла очки и протёрла переносицу, слыша их крики, но делать ничего не стала – силы были сэкономлены для более важных дел.       Дурмстранцы сидели с каменными лицами, их суровая выправка выдавала военную дисциплину. В отличие от них, девушки из Шармбатона, словно стайка ярких птиц, теснились у перил, взволнованно перешёптываясь и оценивая опасность предстоящего зрелища.       Лилит, кутаясь в мягкий меховой шарф цвета вороного крыла, сидела рядом с Пэнси. Паркинсон изображала равнодушие, но её нервозная поза и бегающий взгляд выдавали нетерпение – она ждала выхода Виктора Крама. Блейз, устроившийся между Тео и Драко, с жаром живописал мощь и свирепость драконов, прибывших для первого испытания.       Но Теодор не слушал. Его внимание было приковано к трибуне напротив, где сидел Иван Кураж. После их стычки Лилит выстроила между ними ледяную стену, делая вид, что Нотт – пустое место. Это молчаливое игнор бесило его куда сильнее, чем открытая ненависть. Их недолгое перемирие, такое хрупкое и неожиданное, казалось теперь сном. Оно напоминало им обоим о временах, когда они были просто детьми, увлечёнными магией, а не заложниками семейных распрей.       — Если Крам и справится, то Поттер и Делакур – точно нет, — подытожил Блейз, разглядывая арену. — Не хватит сил.       — Чего плечики-то напряглись Пэнси? — сказал Тео, наклоняясь к Паркинсон. — Не боись, справится твоя любовь.       — Ты можешь сидеть спокойнее, весь шарф мне отдавил, — холодно, не поворачивая головы, бросила Лилит.       Теодор удивлённо перевёл на неё взгляд. Они не обменивались и словом с той ночи, она буквально растворялась в воздухе при его приближении. А сейчас – заговорила.       — Мы теперь разговариваем? — он наклонился вперёд, его голос прозвучал прямо у неё над ухом. Ответа не последовало, лишь плечи Лилит чуть заметно напряглись. — Понял, лимит слов в мою сторону исчерпан, — с горькой усмешкой откинулся он назад.              В этот момент грянули трубы, и на арену вышел Бартемиус Крауч, его фигура раздулась от важности.       — Дамы и господа! Приветствую вас на Первом испытании Турнира Трёх Волшебников!       Толпа взревела. Из-за каменной стены на противоположном конце арены донёсся низкий, рычащий рёв, от которого задрожали сиденья. Запах серы и дыма повис в воздухе.       — Нашим чемпионам предстоит добыть золотое яйцо, — продолжил Ли Джордан, — которое хранится в гнезде под бдительной охраной... дракона!       С этими словами магические барьеры вокруг арены вспыхнули синим светом. Толпа ахнула, а затем замерла в леденящем душу молчании. Из-за стены появилась первая участница – самка Шведского тупорылого дракона, массивная, цвета морской волны, с броней, напоминающей скалистый утес. В ее гнезде, среди настоящих яиц цвета темного изумруда, тускло поблескивало золотое яйцо.       Первым вышел Седрик Диггори. Он выглядел сосредоточенным и бледным. Не тратя времени, он нашел крупный валун у края арены и, взмахнув палочкой, изящно трансфигурировал его в крупную пятнистую собаку. Зачарованное животное бросилось к противоположному концу арены, лая и привлекая внимание драконихи. Та, повинуясь материнскому инстинкту, развернулась к угрозе, оглушительно рыча. Седрик рванулся к гнезду. Его пальцы уже сомкнулись на прохладной поверхности золотого яйца, когда дракониха, почуяв неладное, резко развернулась и выпустила короткую, но точную струю синеватого пламени. Диггори успел отпрыгнуть, но огонь опалил ему плечо, заставив вскрикнуть от боли. Он выбежал с арены, прижимая трофей к груди, лицо искажено гримасой боли.       — Тридцать восемь очков мистеру Диггори! — объявил Ли Джордан, пока судьи поднимали свои оценки. — Смело, но чуть не лишился руки!       — Близко, слишком близко, — покачал головой Блейз, но в его тоне сквозило уважение.              Следующей была Флёр Делакур. Ее противником стал Валлийский зелёный дракон, изящный и быстрый, с рогатой головой и умными, хищными глазами. Флёр не стала бежать. Она начала напевать – странную, мелодичную колыбельную, ее голос, зачаровывающий и нежный, поплыл над ареной. Дракон замер, его веки тяжело задрожали и начали закрываться. Он впадал в транс, его огромная голова медленно клонилась к земле. Пока он засыпал, Флёр, грациозная и осторожная, как кошка, пробиралась к гнезду. Она уже протягивала руку к яйцу, когда дракон внезапно всхрапнул — и из его ноздрей вырвался сноп искр и легкого пламени, опаливший подол ее изящного костюма. Делакур вскрикнула от испуга, и не успев схватить яйцо пулей вылетела с арены.       — О, мон дьё! — Пэнси схватилась за сердце. — Еще чуть-чуть и…       — Недооценила противника, — холодно констатировал Драко. — Дракон – не человек, его сознание примитивно. Заклинание сна на такой мозг действует непредсказуемо.              И вот настала очередь Виктора Крама. На арену вывели самку Китайского огненного шара – великолепную, ярко-алую рептилию с бахромой золотых шипов вокруг глаз. Крам вышел, его лицо было хмурым и решительным. Он не стал церемониться.       — Конъюнктивитус! — прогремел его хриплый голос.       Зачарование ударило дракониху прямо в глаза. Она взревела от мучительной, ослепляющей боли, затрясла головой и в ярости начала метаться по арене, бесконтрольно выдыхая пламя и круша все вокруг. В своем слепом безумии она передавила добрую половину собственных, настоящих яиц, хруст которых был слышен даже на трибунах. Крам же, не обращая внимания на этот хаос и материнскую трагедию, спокойно прошел к гнезду и поднял золотое яйце. Аплодисментов было мало – зрелище было слишком жестоким.       — Сорок очков! — объявил Ли Джордан, и в его голосе слышалось сомнение.       — Железные нервы, — с одобрением сказал Блейз. — Цель достигнута, хоть и ценой. По-слизерински.       — Бездумная жестокость, — тихо, но четко произнесла Лилит, глядя на то, как с арены уводят ослепленное, обезумевшее от горя существо.       — А ты предложила бы ей конфетку? — язвительный шепот Теодора снова прозвучал у нее за спиной. — Или, может, прочитала бы лекцию о правах магических существ? Он победил. В нашем мире это единственное, что имеет значение.       Лилит сжала губы, не удостоив его ответом. Ее пальцы вцепились в складки платья.              И, наконец, вышел Гарри Поттер. Когда на арену вывели Венгерскую хвосторогу, воющую и бьющую хвостом с шипастыми набалдашниками о барьеры, даже самые отъявленные скептики притихли. Поттер, казалось, был обречен. Но он не стал атаковать. Взмахнув палочкой, он крикнул: «Акцио! Метла!»       Минута ожидания показалась вечностью. И вот, в небе появилась точка, стремительно превращающаяся в «Молнию». Поттер поймал ее на лету и взмыл в воздух. Началась бешеная погоня. Он пикировал, взмывал, петлял прямо перед мордой чудовища, заставляя его кружиться и следить за быстрой целью. В решающий момент он спикировал так низко, что казалось, вот-вот окажется в ее пасти, но в последнее мгновение рванул в сторону. Хвосторога, повинуясь инстинкту, ринулась за ним, и в эту секунду Поттер развернулся, пролетел над самым гнездом и выхватил золотое яйцо. Разъяренная дракониха, поняв обман, успела нанести удар хвостом по касательной. Поттер кувыркнулся в воздухе, но удержался на метле и, прижимая к себе яйцо и явно чувствуя боль в боку, приземлился у выхода под оглушительный рев трибун.       — Сорок очков Поттеру! — крикнул Ли Джордан. — И да, он жив!       — Ну что ж, — сказал Блейз, поднимаясь и разминая затекшие ноги. — «Мальчик-который-выжил» снова оправдал свое прозвище.                     Вечер спустился на Хогвартс. Небо из багрового превратилось в свинцово-серое, предвещая ноябрьский снегопад. Резкий ветер с озера гнал по пустынным дорожкам опавшие листья, которые шуршали, как шёпот заговорщиков. Факелы в железных держателях уже зажглись, отбрасывая тревожные, пляшущие тени на древние стены замка.       Лилит, кутаясь в тёмно-зелёное пальто, почти бежала от трибун, словно спасаясь от накрывшей её волны холода. Воздух был холодным и влажным, пахнущим мокрым камнем и дымом от дыханий драконов, всё ещё витавшим над ареной.       Её догнали остальные. Блейз, разгорячённый и громкий, жестикулировал так широко, что чуть не снес голову проходящему Пуффендуйцу.       — А этот вираж Поттера! — восторженно кричал он, изображая полёт на метле. — Прямо перед самой пастью! Думал, сейчас и яичко, и он сам станут жарким!       Теодор фыркнул, но в его смехе слышалась напряжённая нотка. Драко шёл с привычной надменностью, но в уголках его глаз пряталась тень беспокойства.       Пэнси отстала от всех. Она шла, словно приговорённая к казни, её взгляд, острый и цепкий, прочёсывал толпу. Внезапно она замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Лилит, почувствовав её остановку, обернулась и последовала за её взглядом.       В нише между готической аркой и стеной, освещённые колеблющимся светом факела, стояли Виктор Крам и Гермиона Грейнджер. Дурмстранжец склонился к ней, его обычно суровое лицо было смягчено улыбкой. Гермиона что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, и затем, импульсивно, обняла его.       Пэнси ахнула, словно ей в грудь вогнали ледяной клинок. Её пальцы в тонких кожаных перчатках сжались в кулаки. Слёзы, предательски выступившие на глазах, она смахнула яростным движением, как смахивают назойливую мошку.       — Шлюха, — выдохнула она, и это слово прозвучало тише шелеста листьев, но было насыщено такой концентрацией ненависти, что Лилит почувствовала мурашки на коже.       — Пэнси, — мягко начала Лилит, касаясь её руки. — Она не виновата. Она не знала о твоих... чувствах.       Пэнси резко дёрнулась, отбрасывая её руку.       — О, конечно! — её голос зазвенел, как лопнувшая струна. — Давай сразу оправдаем эту всезнайку! У неё, бедняжки, видите ли, не было выбора – такой знаменитый маг сам к ней пришёл!       — Речь не о ней, а о тебе, — голос Лилит оставался ровным, но внутри всё закипало. — Ты злишься не на того человека.       — А на кого, по-твоему?! — Пэнси взвизгнула, привлекая внимание группы возвращавшихся с турнира Когтевранцев. — На него? На Виктора «Великолепного» Крама, который смотрит сквозь меня, как сквозь стекло? Или, может, на себя, глупую дуру, которая позволила себе... чувства?!       Последнее слово она выкрикнула с таким презрением, будто это было ругательство.       — Может, потому что у неё в голове есть не только пудра и сплетни? — сорвалось у Лилит. Фраза вырвалась резко и жёстко, переходя на личности. Она тут же пожалела, но было поздно.       Пэнси остолбенела. Её лицо, обычно такое оживлённое, стало маской из белого мрамора. Даже её ярко-красная помада казалась теперь пятном крови на снегу.       — Ах вот как, — её шёпот был страшнее крика. — Наконец-то прозвучала правда. Я – глупая, пустая Паркинсон, а ты – великая Кэрроу, которая слишком умна для нашей компании. Тебе, наверное, скучно с нами? Может, тебе пора к своей новой подружке-грязнокровке? Или к твоему Дурмстрангскому ухажёру, который, я уверена, такой же «интеллектуал»?       — Пэнси, хватит, — попытался вступить Драко, но его голос потонул в нарастающем вихре их ссоры.       — Нет, Драко, пусть продолжает! — Лилит шагнула вперёд, её глаза вспыхнули зелёным огнём. Шрам на руке горел, посылая волны боли в такт учащённому сердцебиению. — Да, я провела с ним время! И да, он оказался интересным собеседником! Может, тебе стоит попробовать поговорить с парнем, а не просто вылизываться перед ним, как кошка перед миской с молоком?       — О, Мерлин! — Пэнси закатила глаза с театральным презрением. — Теперь ты ещё и даёшь советы по соблазнению? Послушай её, девочки! Лилит Кэрроу, эксперт по сердечным делам, у которой за всю жизнь был один поцелуй – и тот, наверное, с портретом! Твой Ваня, я уверена, просто хочет получить доступ к библиотеке твоего дяди!       Удар пришёлся ниже пояса. Лилит отшатнулась, словно её ударили физически. Боль от шрама слилась с острой душевной болью.       Блейз и Теодор замерли. Даже Драко выглядел шокированным жестокостью Пэнси. Воздух стал густым и ледяным, будто сама атмосфера замка впитала в себя их ярость и горечь.       Пэнси, увидев реакцию Лилит, на мгновение дрогнула, но гордость не позволила ей взять слова назад. Она резко развернулась и, откинув плечи, пошла прочь, её каблуки отчаянно стучали по камню, отбивая ритм разбитой дружбы.       Лилит стояла неподвижно, глядя ей вслед, и впервые за долгие годы почувствовала, как по её щеке скатывается предательская слеза, которую ветер тут же высушил ледяным поцелуем.                     Туманное утро окутало Хогвартс молочно-белой пеленой. Капли росы, словно слезы замка, висели на паутинах, растянутых между готическими решетками окон. Воздух был холодным и влажным, пахнущим мокрой листвой и остывшими камнями. Лилит шла по пустынному коридору, её шаги глухо отдавались в предрассветной тишине.       В голове снова и снова прокручивалась вчерашняя ссора. Она не оправдывала себя – её слова были жестоки и попадали точно в цель. Но и оправдать Пэнси не могла. Эта вечная, подспудная ненависть к тем, у кого «не та кровь»... Лилит всегда чувствовала к ней отвращение. Вчера, защищая Грейнджер, она защищала не только её, а саму идею, что ценность человека не в его родословной.       После ссоры она бродила по берегу Черного озера, не чувствуя колючего ветра, пока пальцы не одеревенели от холода. Вернувшись в спальню, она обнаружила лишь наглухо задернутые пологи балдахина на кровати Пэнси. Утро не принесло примирения – Паркинсон исчезла раньше, оставив после себя лишь запах дорогих духов да гнетущую пустоту.       Мысли снова закрутились в замкнутом круге, из которого её вырвало легкое прикосновение к талии. Лилит вздрогнула.       — Доброе утро, — раздался мягкий голос. Ваня подстроился к её шагу, его плечо почти касалось её плеча. — Чего такая грустная? На тебе лица нет.       Лилит подняла на него взгляд. Его голубые глаза, ясные и глубокие, как осеннее небо, смотрели на неё с участием. Светлые волосы, уже слегка отросшие, вихрились ореолом небрежного хаоса. Уголки её губ дрогнули в слабой, усталой улыбке.       — Поругались вчера с Пэнси, — опустив глаза, пробормотала она, глядя на свои туфли, мерно шагающие по каменным плитам.       — Ничего, — он ободряюще приобнял её за плечи, и его ладонь показалась удивительно тёплой в холодном коридоре. — Помиритесь. Вы же подруги. — Он сделал паузу, изучая её профиль. — Ты занята сегодня вечером?       Лилит молча покачала головой, всё ещё не в силах поднять взгляд.       — Отлично, — он внезапно остановился, заставив и её замедлить шаг. — Тогда встретимся сегодня в семь. На третьем этаже, у статуи однорукого рыцаря. Нужно будет поговорить.       Прежде чем она успела что-то ответить, он наклонился. Его губы коснулись её щеки – легко, почти невесомо, но кожа под этим прикосновением вспыхнула, словно от касания раскалённого металла. Он выпрямился, улыбнулся своей сбивающей с толку ясной улыбкой и растворился в боковом коридоре, направляясь, видимо, в сторону кухни.       Лилит осталась стоять посреди пустынного коридора, одна. Её пальцы медленно поднялись и прикоснулись к тому месту на щеке, где секунду назад были его губы. Кожа по-прежнему горела, будто он оставил на ней невидимый след. В ушах стоял звон, заглушавший даже тиканье магических часов в конце зала. В голове царил полный хаос – обида на Пэнси, стыд за свои слова, смятение от этого внезапного поцелуя и тлеющая где-то глубоко тревога, которую она отчаянно пыталась заглушить.              В дальнем конце коридора, за массивной каменной колонной, притаилась Пэнси Паркинсон. Её ногти с алым маникюром впились в шершавый камень. Она видела всё: и как Ваня коснулся Лилит, и как та улыбнулась – по-настоящему, не той ледяной улыбкой, что обычно носила как доспехи. И этот поцелуй в щёку...       Пэнси сжала губы. Да, она всё ещё горела от вчерашних слов Лилит. Но сейчас, глядя на подругу, стоящую с растерянным и смущённым лицом, она почувствовала не злорадство, а что-то другое. Что-то тёплое и щемящее, от чего в горле встал ком. Она была рада за неё. Чёрт возьми, она была так рада, что готова была выскочить из-за колонны с восторженным визгом и засыпать Лилит вопросами.       Но вместо этого она резко отвернулась, вжавшись в тень. Нет. Не сейчас. Вчерашние слова, как ядовитые шипы, засели глубоко в сердце. «Может, потому что у неё в голове есть не только пудра и сплетни?»       Они снова ожили в памяти, эти слова, и с ними вернулись старые, знакомые демоны. Демоны, которых Пэнси годами пыталась заткнуть дорогими платьями, идеальным макияжем и очередным кавалером.       Она бросила последний взгляд на Лилит, всё ещё стоящую в оцепенении, и быстрыми шагами направилась к Большому залу, почти бежала, пытаясь убежать от самой себя.       «Все они особенные, — гнали её мысли в такт шагам. — Нотт может сварить зелье, от которого у профессора Снейпа заблестят глаза. Малфой – его мозги, чёрт побери, он может расколоть любую загадку, стоит ему только захотеть. Блейз... он может втереться в доверие к кому угодно, будь то домовой эльф или сам министр. А Лилит...»       Пэнси резко толкнула дубовую дверь зала. «Лилит может создавать заклинания. Она читает книги, о которых я даже не слышала. А я?»       Она скользнула на своё обычное место за столом Слизерина, её пальцы нервно теребили складки мантии.       «Я что? — её внутренний голос звучал язвительно и горько. — Я – кукла. Красивая, нарядная, с накрашенными губами и пустой головой, которую волнуют только сплетни в журналах и то, с кем бы провести следующую ночь.»       Она с силой воткнула вилку в омлет, будто пронзая собственные сомнения. Но боль не уходила. Вчера Лилит лишь озвучила то, что Пэнси боялась признаться самой себе все эти годы.       Она украдкой посмотрела на дверь, ожидая, когда появится Лилит. И ненавидела себя за эту надежду. Надежду на то, что подруга подойдёт, сядет рядом, и они смогут... что? Вернуть всё как было? Но ничего уже не будет как было. Слишком много правды прозвучало вчера. И эта правда висела между ними теперь, как тяжёлый, неподъёмный занавес.                     Как бы ни старались ученики других факультетов это отрицать, но уроки трансфигурации у профессора Макгонагалл всегда были образцом педагогического мастерства. В кабинете царила атмосфера сосредоточенной тишины, нарушаемая лишь шепотом заклинаний и редкими одобрительными репликами профессора. Воздух пах мелком, старыми книгами и слабым ореолом магии, витающим вокруг успешно трансформированных предметов.       Сегодня последняя пара у Слизеринцев проходила совместно с Когтевранцами. Представители Когтеврана, погруженные в свои мысли, казалось, существовали в параллельной реальности – их взгляды были устремлены внутрь, на решение магических головоломок.       Лилит сидела с видом отстраненного безразличия, держа в руках морскую свинку, которая всего минуту назад была изящной цесаркой. Животное беспомощно попискивало, и Лилит с легким раздражением наблюдала, как его розовый нос подрагивает. Взгляд ее периодически скользил в сторону Пэнси. Та, как обычно, сохраняла маску беззаботности, но в уголках ее глаз таилась тень грусти – или, быть может, томительное желание поделиться чем-то с подругой.       Весь день Лилит пыталась незаметно выискать Драко или Блейза, чтобы расспросить о состоянии Паркинсон. Но переступить через собственную гордость и подойти первой она не могла – они же Слизеринцы, а на их факультете подобные слабости не приветствовались.       — Молодец, мисс Кэрроу, — раздался спокойный голос профессора Макгонагалл, и ее рука легла на плечо Лилит. Та вздрогнула, вынырнув из размышлений. — Теперь нужно вернуть ей первоначальный облик цесарки, — профессор улыбнулась, поправив небольшие очки на переносице. — Мистер Малфой, вы приносите своему факультету пять очков.       Драко, который уже минут двадцать сидел рядом с Лилит, лениво вращал палочку между пальцев. Лилит не раз задавалась вопросом, как ему удается так быстро справляться с заданиями. Порой ей даже приходила в голову безумная мысль, что под личиной Малфоя скрывается Гермиона Грейнджер, принявшая оборотное зелье – очередная проделка золотого трио.       Нотт и Блейз, сидевшие неподалеку, то и дело взрывались сдержанным смехом, наблюдая за тщетными попытками некоторых однокурсников. Результаты их трудов порой больше напоминали кошмарные гибриды, нежели морских свинок.       — Концентрируйтесь, мисс Паркинсон, — мягко, но твердо произнесла Макгонагалл, проходя мимо Пэнси. — Вспомните точное движение запястья.       Пэнси вздрогнула и с новым рвением уставилась на свое существо, напоминавшее не то хорька, не то подушку для иголок. Лилит заметила, как пальцы подруги сжали палочку так, что костяшки побелели. В этот момент их взгляды встретились. Всего на секунду. В глазах Пэнси мелькнуло что-то неуловимое – вызов? Призыв? – но она тут же отвернулась, уткнувшись в учебник.       Лилит глубоко вздохнула. Ее свинка на ладони снова запищала. Она подняла палочку, чувствуя тяжесть невысказанных слов и непрощенной обиды. Возможно, сегодня вечером... возможно, она найдет в себе силы сделать первый шаг. Или же их дружба так и останется заложницей гордости и Слизеринских принципов.              Урок подошёл к концу, и кабинет наполнился суетливым шумом. Ученики торопливо сметали учебники в сумки, спеша на свободу. Лилит обернулась, чтобы поймать взгляд Пэнси, но та уже исчезла в потоке студентов, растворившись, как призрак.       — Мистер Нотт, — раздался чёткий голос профессора Макгонагалл, останавливая Теодора у самого выхода. — Не могли бы вы сходить в кладовую и принести оттуда фолиант по трансфигурации? Боюсь, мне не под силу донести его.       — А пикси там в клетке? — уточнил он, скептически приподняв бровь. Воспоминания о прошлогоднем инциденте, когда эти мелкие существа устроили погром, были ещё свежи.       — Да, — ответила профессор, и в её голосе прозвучала лёгкая усталость. — Я учусь на своих ошибках.       Нотт кивнул и вышел, его тёмная мантия скользнула за дверью. Лилит, уже собравшаяся последовать за ним, чтобы наконец поговорить с Пэнси, замерла.       — Ой, мисс Кэрроу, — профессор сняла очки и провела рукой по глазам. — Можете сходить за мистером Ноттом и попросить, чтобы он захватил ещё три учебных пособия для второго курса... И на дверь...       Она не успела договорить. В дверь постучали – тихо, но настойчиво. Лилит обернулась и увидела Гермиону Грейнджер. Волосы Гриффиндорки казались ещё более взъерошенными, чем обычно, а глаза выдавали беспокойство.       — Профессор, — начала Гермиона, бросив быстрый взгляд на Лилит, — профессор Дамблдор срочно вызывает вас.       Макгонагалл снова надела очки, её лицо стало собранным.       — Как найдёте всё, положите на мой стол и будете свободны, — бросила она на ходу и вышла за дверь, следуя за Гермионой.       Лилит осталась одна в опустевшем кабинете.       — А что на дверь-то? — спросила она в пустоту, но ответа не последовало.       Схватив сумку с раздражённым вздохом, она направилась в коридор. Мысли путались: Пэнси, её обида, невысказанные извинения... А теперь ещё и эта внезапная просьба профессора.       Коридоры Хогвартса погрузились в вечернюю тишину, нарушаемую лишь далеким гулом из гостиных. Воздух был напоен аппетитным ароматом запеченной индейки с розмарином и тыквенным пирогом, отчего живот Лилит предательски заурчал. Она пропустила обед, просидев все это время в библиотеке над древним фолиантом, присланным Оливером, – книгой с пожелтевшими страницами и тревожными иллюстрациями, посвященной разрыву магических связей.       Подойдя к кладовой, она увидела приоткрытую дверь и услышала оттуда сдержанные, но отчётливые ругательства. Войдя, она прикрыла дверь и жестом палочки зажгла две свечи в бронзовых подсвечниках на стене. Пламя затрепетало, отбрасывая неровные тени на груды фолиантов, запыленные склянки и странные механизмы, покрытые паутиной.       — Свет-то не судьба включить? — произнесла Лилит, наблюдая, как Нотт, стоя по щиколотку в хаосе из книг и свитков, в растерянности проводит рукой по взъерошенным волосам.       Он не ответил, продолжая рыться в завалах, его тень причудливо изгибалась на стеллажах, заставленных банками с заспиртованными органами магических существ.       — Теперь ты меня игнорируешь? — Лилит скрестила руки на груди, прислонившись к дубовой двери, и тут же почувствовала исходящее от нее странное, едва уловимое жжение, словно древесина была пропитана чужой магией.       — Я? — Нотт наконец повернулся к ней, держа в руках несколько потрёпанных фолиантов в кожаных переплетах. — Открывай, тяжело же.       Лилит, с насмешкой закатив глаза, развернулась и дёрнула за железную ручку. Дверь не поддалась. Её брови сами собой сдвинулись. Она достала палочку из складок мантии, пробуя одно заклинание за другим: «Алохомора!»... «Откройся!»... «Диффиндо!» Свет от заклинаний озарял пыльные закоулки кладовой, выхватывая то стеклянный шар с бушующей внутри бурей, то ветхую метлу, висящую на крюке.       — Да что ты там возишься? — раздался голос Тео, который из-за стопки книг в руках ничего не видел.       — Она закрыта, — отозвалась Лилит, уже пробуя шестое заклинание. Её голос прозвучал напряжённо.       — Так открой, — бросил он с раздражением.       — Да что ты? А я не догадалась, — парировала она, и в её тоне впервые за сегодня прозвучала не язвительность, а усталость.       Нотт, поставив книги на массивный дубовый сундук, подошёл к двери и, мягко отодвинув Лилит, принялся сам пытаться открыть её. Его плечо ненадолго коснулось её плеча, и она почувствовала исходящее от него тепло.       — «Алохомору» пробовала? — спросил он, изучая дверную раму.       — Ты дурак, что ли? — Лилит уставилась на него, свечи отражались в её зелёных глазах.       — А с «Максима»?       — Нет, точно дурак.       Нотт испробовал ещё пару заклинаний. Одно из них, ярко-алое, отскочив от двери, пролетело в другой конец комнаты и угодило в клетку, висевшую в тени. Раздался знакомый щелчок, и затем – пронзительный писк.       — Это сюр какой-то, — Лилит протерла глаза и снова достала палочку, принимая оборонительную стойку.       Из клетки вырвалась стайка пикси. Существа с острыми ушками и перепончатыми крыльями, сверкая злыми глазками, разлетелись по тесной кладовой. Они цеплялись за занавески паутины, сбрасывали с полок книги и с визгом носились между стеллажами. Комнату озарила внезапная вспышка от заклинания «Остолбеней!», и наступила тишина.       Нотт застыл, держа палочку наготове. Пикси замерели в воздухе в причудливых позах, словно магические барельефы. Лилит, раздвинув руками несколько застывших существ, опустилась на пол, нервно поглядывая на серебряные наручные часы.       — Надеюсь, Макгонагалл уже идёт сюда, — Нотт сел рядом с Лилит, доставая из пачки смятую сигарету. Запах табака смешался с ароматами старой бумаги, воска и пыли.       — Раньше конца ужина можно её не ждать… — сказала девушка, но, заметив недоуменный взгляд парня, продолжила, — Её срочно… — она скомкала лицо, пародируя взволнованный голос Грейнджер, — вызвал Дамблдор. Судя по всему, дело важное. Так что она заметит нашу пропажу не раньше, чем начнётся раздача десерта.               Пыльный воздух кладовой медленно наполнялся табачным дымом, который причудливыми кольцами уплывал вверх, огибая застывших пикси. Лилит молча протянула руку, и Нотт, не глядя, передал ей сигарету. За время их короткого перемирия это стало ритуалом – она вечно «забывала» свои, а он делал вид, что не замечает.              Они просидели так почти полчаса в тягостном молчании. За стенами начали оживать коридоры – доносились приглушённые шаги, смех, возбуждённые голоса студентов, направлявшихся на ужин. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь запылённое окно под потолком, окрашивая пыль в золотистые тона.       Нотт смотрел на застывшее лицо Лилит в полумраке и думал. Думал о том, как всего месяц назад они сидели в почти пустой гостиной Слизерина, приглушённо смеясь над выходкой Уизли. Он тогда с таким азартом рассказывал, как Грюм яростно бежал за своими украденными запасами огненного виски, что Лилит, прикрыв рот рукой, смеялась до слёз. Укрытые бархатными полумраком, их головы были склонены над старыми свитками, принесёнными Лилит из Запретной секции. Тогда началось их маленькое расследование – попытка понять, почему Поттер попал в Турнир. Они шептались, строили теории, и в какой-то момент Нотт поймал себя на том, что наблюдает не за текстом, а за тем, как свет от камина играет в её волосах, когда она увлечённо что-то доказывает. Тогда между ними возникла та самая хрупкая связь – два одиночества, нашедшие друг в друге отголосок понимания.       А теперь... Теперь всё вернулось на круги своя. Стена между ними выросла ещё выше.       — Зачем ты тогда это сделал? — тихо спросила Лилит, нарушая тишину. Её голос прозвучал хрипло от дыма. — Зачем ты полез в драку?       — Потому что он не тот, за кого себя выдает, — так же спокойно ответил Нотт, выпуская струйку дыма. — Я видел, как он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься. Это не влюблённый взгляд. Это... оценка.       — Да что на вас всех нашло? — Лилит резко вскочила, сбрасывая с колен пепел. Её глаза вспыхнули в полумраке. — Драко, ты... Вы все будто сговорились! Неужели я настолько не могу сама разобраться в людях?       — Можешь! — он тоже поднялся, его тень на стене стала огромной и угрожающей. — Но ты не хочешь видеть! Ты так отчаянно хочешь верить в эту сказку, что игнорируешь все признаки!       — Какие признаки? — она шагнула к нему, сжимая кулаки. — То, что он вежлив? Что у него хорошие манеры? Или то, что он не смотрит на меня как на кусок грязи, как некоторые?       — Он слишком идеален, чёрт возьми! — Нотт крикнул, и его голос впервые за вечер сорвался. — Он появляется из ниоткуда, говорит именно то, что ты хочешь услышать, и ты... ты таешь! А я... — он запнулся, его грудь тяжело вздымалась.       Внезапно он замолчал. Глаза их встретились – её зелёные, полные ярости и боли, и его тёмные, в которых плясали отблески свечей. Воздух сгустился, стал тяжёлым. Она видела, как сжались его пальцы, чувствовала, как бьётся её собственное сердце.       И в этот миг, среди разбросанных книг и застывших пикси, что-то изменилось. Не вспыхнуло ярким пламенем, а скорее... дрогнуло. Как лёгкая рябь на воде. Её взгляд на мгновение задержался на его губах, сжатых в тонкую линию, затем снова поднялся к глазам. И в его взгляде она увидела не злорадство, а нечто иное – тревогу, да, но и что-то ещё, что-то давно забытое, что жило в тех ночах в гостиной, когда они были почти друзьями.       Это длилось всего секунду. Меньше секунды. Но её дыхание перехватило.       И в этой напряжённой тишине, полной невысказанного, дверь кладовой с громким скрипом отворилась. На пороге, освещённая светом из коридора, стояла профессор Макгонагалл. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по застывшим пикси, сигарете в руке Нотта, по их разгорячённым лицам и тому крошечному расстоянию, что отделяло их друг от друга.       — Объясните, — произнесла она ледяным тоном, — почему вы устроили в кладовой погром вместо того, чтобы принести книги?                     Нотт шагал по пустынному коридору третьего этажа, его шаги отдавались гулким эхом в вечерней тишине. Он направлялся в гостиную Пуффендуя, где его ждала Ханна Аббот – милая, непритязательная девушка, с которой можно было провести лёгкий, ни к чему не обязывающий вечер. Но мысли его были далеко.       Перед глазами снова и снова стояла Лилит – та, что вылетела из кладовой с таким смятением на лице, будто увидела призрака. И тот момент... тот проклятый момент, когда всё замерло. Он поймал себя на странной, ещё не осознанной до конца мысли, когда её взгляд случайно скользнул по его губам. Всего на секунду. Меньше секунды. Но в тишине кладовой, среди застывших пикси, это мгновение растянулось в вечность.              Семь часов вечера. Третий этаж Хогвартса погружался в вечернюю тишину, нарушаемую лишь потрескиванием факелов в железных держателях. Длинные тени ползли по каменным стенам, цепляясь за старинные гобелены. У статуи однорукого рыцаря, чей каменный взгляд был устремлен в пустоту, стоял Ваня. Он нервно поправлял мантию, его светлые волосы были слегка растрепаны – будто он бежал сюда.       — Я боялся, что ты не придёшь, — сказал он, и в его голосе слышалось искреннее облегчение.       Лилит остановилась в двух шагах от него, скрестив руки на груди. Весь день в голове у неё звучали слова Нотта, и теперь она смотрела на Ваню, пытаясь найти в его глазах хоть каплю фальши.       — Ты сказал, что хочешь поговорить, — произнесла она холодно. — Говори.       Ваня вздохнул и провёл рукой по волосам.       — Я знаю, что твои друзья... не одобряют меня. Особенно Нотт. — Он посмотрел на неё прямо. — Но я не понимаю почему. Я ничего плохого им не сделал.       Лилит почувствовала, как в груди защемило.       — Они просто... беспокоятся, — сказала она, опуская взгляд.       — Беспокоятся? — Ваня мягко улыбнулся. — Или ревнуют?       Эти слова задели её за живое. Она резко подняла глаза.       — Это не ревность. Они думают, что ты что-то скрываешь.       Он сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставалось не больше полуметра.       — А что я могу скрывать, Лилит? — его голос стал тише. — Я просто парень из Дурмстранга, который влюбился в умную, красивую и невероятно сильную девушку. Разве это преступление?       Он снова шагнул вперёд. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло.       — Я не прошу тебя слепо доверять мне, — прошептал он. — Я просто прошу шанса. Дай мне время доказать, что я не тот, кем они меня считают.       Его рука медленно поднялась, и пальцы коснулись её щеки. Прикосновение было тёплым, почти жгучим. Лилит замерла, чувствуя, как дрожь пробегает по коже.       — Я... — она попыталась найти слова, но голос изменил ей.       — Мне всё равно, что они думают, — сказал Ваня, глядя ей прямо в глаза. — Но мне не всё равно, что думаешь ты.       Их взгляды встретились. В его голубых глазах она видела только искренность и то неуловимое тепло, которого ей так не хватало. Все сомнения, все предостережения Нотта вдруг показались мелкими и незначительными.       Она медленно, почти неосознанно, кивнула.       Их губы встретились. Сначала неуверенно, почти несмело. Но затем её руки сами потянулись к нему, а его пальцы запутались в её волосах. В этот миг не было ни Нотта, ни подозрений, ни проклятий – только они двое, застывшие в поцелуе под пристальным взглядом каменного рыцаря.       Когда они наконец разомкнули губы, её мир плыл. Она слышала только их прерывистое дыхание, смешавшееся в ночной тишине.       Не отпуская его руки, Лилит шагнула назад, потянув его за собой. Её взгляд скользнул по коридору – он был пуст.       Она толкнула первую попавшуюся дубовую дверь с резным орнаментом. Это оказался заброшенный класс астрономии. Пыльные глобусы звёздного неба стояли в углу, а на столах лежали пожелтевшие карты созвездий. Воздух пах старой бумагой и холодным камнем.       Дверь захлопнулась, и тишина класса поглотила их. Ваня прижал её к стене, его руки снова нашли её талию. Его губы прикоснулись к её шее, и она запрокинула голову, закрыв глаза.              Он слышал каждый свой довод, каждое предупреждение, которое выпалил ей. Видел, как она слушала, как её лицо становилось всё напряжённее. А потом – этот едва заметный кивок. Не согласие, нет. Скорее... усталая капитуляция. И он, этот Дурмстрангский выскочка, воспользовался этим. Его пальцы коснулись её щеки с такой показной нежностью, что у Нотта сжались кулаки.       Их губы встретились. Теодор видел, как она на мгновение замерла, а затем её руки потянулись к нему. А потом... потом она сама повела его, почти побежала, распахнула первую попавшуюся дверь и затащила внутрь. Кабинет астрономии. Ирония судьбы – место, где обычно вглядываются в звёзды, стало свидетелем чего-то, что Тео отказывался назвать.       Но самое поганое, самое отвратительное – это было потом. Ваня, прежде чем скрыться за дверью, обернулся. Его взгляд встретился с взглядом Теодора, застывшего в тени дальнего конца коридора. И он улыбнулся. Не счастливой, влюблённой улыбкой. Нет. Это была улыбка победителя. Триумфатора, который только что завладел ценным трофеем. Улыбка, говорившая яснее любых слов: «Я выиграл. А ты — просто зритель».       Теодор резко остановился, упёршись ладонью в холодную каменную стену. Дыхание сбилось. Он с силой выдонул, пытаясь выдавить из себя и образ Лилит, и эту ухмылку, и ту дурацкую, предательскую искру, что мелькнула между ними в кладовой.       «Чёрт с ней, — яростно подумал он, отталкиваясь от стены и снова начиная движение. — Чёрт с ними обоими».       Впереди была тёплая, уютная гостиная, простая и понятная девушка и вечер, который должен был стереть всё это из памяти. Но даже заходя внутрь, под звуки беззаботного смеха и запах свежеиспечённого печенья, он знал – образ той улыбки, полной презрительного торжества, будет преследовать его ещё очень долго.