The redemption

Уход вокалиста из группы Майк проводил в гордом одиночестве в каком-то богом забытом баре на отшибе лос Анджелеса. В баре было тускло. На стенах красовался старый раритетный винил в рамках, гитары различных музыкантов, которые уже были известны Лос Анджелесу и были вплетены в интерьер стен и были как единое целое. Играла тихая музыка, больше напоминающая классический, въевшийся в кожу, рок. Майк допивал очередной шот и расматривал, как ядрёная жидкость какого-то голубоватого цвета плескалась на дне бокала. Музыканты, сменявшие друг друга на крохотной импровизированной сцене, слились для Майка в единый, расплывчатый фон. Он уже не различал лиц, не улавливал мелодий, попросту перестал замечать происходящее. А потом вышел он. На сцене возвышался юноша с копной темно-каштановых волос, непокорно завивающихся легкими кудрями. Он сосредоточенно настраивал микрофон, проверяя звук тихим напевом. Всего пара нот сорвалась с его губ, но Майк будто разом протрезвел. Эти две ноты, словно заевшая пластинка, зациклились в его голове. В этом царстве приглушенных, однообразных звуков, его голос звучал дерзко живо, оглушая своей уникальностью. Этот парень был один на сцене и стоял соблазнял микрофонную стойку, пока исполнял одну из первых песен. Он был до странности худ, словно на подмостках возник мертвец, облаченный в выцветшую серую майку. Но этот мертвец был полон такой необузданной, клокочущей жизни, что диссонанс оглушал. Тихое пение сорвалось на крик, пропитанный болью и отчаянием. Его крик разорвал сонный полог тишины, заполнявший бар. Завороженные, все прильнули взглядами к сцене. Бармен, словно окаменев, замер со стаканом в руках, повинуясь этому моменту. Дыхание бара замерло, обратившись в единый, всепоглощающий фокус внимания, направленный лишь на него. Шинода оставил недопитый шот сиротливо стоять на барной стойке, словно памятник несостоявшемуся вечеру, и поплыл сквозь толпу, как ветка по бушующей реке, к сцене, словно к алтарю. Он замер у самой сцены, оглушенный волной звука и света, в тот миг, когда Честер, словно хищник, склонился над ним. Казалось, время остановилось, и в этом хаотичном зале существовали только они двое. Честер пел – нет, исповедовался – Шиноде в самое лицо, словно посвящал песню единственному слушателю, словно вырвал его из безликой толпы, чтобы обрушить на него всю силу своей страсти. Он шептал хрипло, грязно – о любви, о сексе, о запретном, сорвавшемся с цепи желании – обжигали воздух вокруг. Но для Майка слова утратили значение. Он окаменел, как будто он стал тем самым насекомым, которое заточили в янтаре, не в силах ни двинуться, ни отвести взгляд от этой завораживающей, почти болезненной близости. Его приковало цепями невидимого напряжения, словно загипнотизированную жертву, отдавшуюся во власть смертельно прекрасному хищнику. В его глазах был целый мир, и этот мир сгорал до тла. Майк понял, что и сам горит в этом пламени. Честер кричал, шептал, градус напряжения достиг предела и вдруг лопнул, как ртутный градусник, достигнув максимума. Парень прорычал последние ноты, присаживаясь перед толпой. — Ты играешь с огнём, — Честер вновь склонился к Шиноде, будто обращаясь только к нему одному, его губы почти невесомо задели микрофон. Он ощущал густое напряжение, сотканное между ними, и слышал, как бешено колотится пульс парня напротив, отзываясь эхом в его собственной груди. — И я тебя сожгу. Честер погрузился в секундную тишину, которая мгновенно сменилась оглушительными криками восторга. Беннингтон выпрямился, водружая микрофон обратно на стойку, и теперь обезоруживающе, почти виновато улыбался толпе. Словно демон, истерзавший душу на сцене, в одно мгновение обернулся ангелом-хранителем, тихим и застенчивым, переминающимся с ноги на ногу, словно прося прощения за свой недавний безумный триумф. Майк застыл, пораженный этим метаморфозом. Это был тот самый недостающий пазл, который они так долго искали для своей группы. Он должен был найти его – выследить, как хищник добычу, и не просто предложить место, а молить, униженно умолять, лишь бы заполучить этого парня, этот драгоценный камень огранить его грубыми руками своей музыки и заставить сиять во всем мире. Майк на мгновение погрузился в мысли. Когда сцена опустела, он ринулся сквозь толпу, будто, пробивался сквозь шторм, выискивая среди людского моря кудрявую каштановую макушку. Настиг он его уже у выхода из бара, легким касанием плеча останавливая того, словно призывая его к молчаливому диалогу. — Стой, стой! Погоди! — выпалил Майк, словно сорвавшийся с цепи пес, — Я слышал, как ты поешь… Послушай, ты же один, не в группе? Мы ищем вокалиста, и я… я хочу предложить тебе это место... Честер замолчал, словно взвешивая каждое слово, а затем хмыкнул, и его лицо озарила улыбка, подобная восходу солнца после долгой ночи. — Это… это очень крутое предложение. Я польщен, но, увы, я уже в группе. Сегодня я выступал сольно, так… для души. Лицо Майка мгновенно померкло, словно солнце закрыла туча. Он растерянно почесал затылок, а Честер, с грустной улыбкой, пожал плечами. Шинода немного помедлил, а потом все же протянул ему смятый клочок бумаги, исписанный корявым почерком. — Это… на тот случай, если вдруг передумаешь, — сказал он. Майк слабо улыбнулся, словно поймал луч надежды. Он попрощался с Честером и побрел прочь. Честер покрутил в пальцах бумажку, прочитал имя того, кто был ее владельцем до этого момента. — Майк значит... — Честер ухмыльнулся, смотря на это имя, которое будто как и сам его владелец кричало ему «ты нужен нам!» Он сложил ее аккуратно, убирая в карман и унося с собой этот маленький кусочек бумаги, как драгоценный талисман. И Честер вскоре передумал. *** Лето плавилось в духоте, а мысли о том худощавом длинноволосом парне из бара с каждым днем жалили все назойливее. Майк метался по студии, словно зверь в клетке, нервно комкая край футболки, и в душе витал зловещий призрак краха группы. Днем и ночью его преследовал образ этого парня. Он замирал в ожидании звонка, с трепетом поднимал телефон с тумбочки, надеясь на чудо, на долгожданное сообщение. Но телефон хранил молчание, как могила. День прошел, как в лихорадке. Два дня – как вечность. Месяц истек, словно капля крови. Это был финал. Все надежды рухнули, ни один из кандидатов не зажег огонь в душе Майка так, как это сделал тот длинноволосый парень в баре. Майк, с тяжелым сердцем, отпустил остальных кандидатов и рухнул в кресло, закрывая лицо руками. — Это конец… Мы официально в заднице, — процедил он сквозь пальцы, откидываясь на спинку кресла и глядя на парней, которые тоже уже теряли всякие надежды на идеальное будущее. *** Честер выглядел не как типичный житель лос Анджелеса. Он был как будто вообще не из этого города. Не из этого мира. Этот парень был слишком прост для такого города. Обтягивающие затасканные временем джинсы, клетчатые рубашки, кеды, подошва от которых осталась уже где-то еще в Финиксе. Да, он был родом из Финикса. Небольшой мрачный городок, славящийся бедностью и засухой. И Честер действительно выделялся, ведь он не был похож на какого-нибудь богатого парня в двадцать лет, который носит в карманах пачки денег. Он просто гоняет на скейте по улицам с несколькими баксами в кармане, с гитарой за спиной и выступает в каких-то старых богом забытых барах. Честер был одержим свободой, и именно в Лос-Анджелесе он ее обрёл спустя столько времени заточения в душном Финиксе. Он был постоянно под надзором родителей, которые уже были на грани развода. И когда ему едва лишь стукнуло восемнадцать он тактично умотал от них в новую жизнь, по прежнему, с парой баксов в кармане, скейтом в руках и гитарой за спиной. Он не считал себя никогда особенным, не выделял, а просто был. Ему всегда нравилась музыка, с самого мальства он уже слушал гитарные рифы, отчаяные и дикие скримы вокалистов, а когда стало совсем туго в жизни, что даже от сигарет не становилось легче он твёрдо решил — он станет рок звездой. И вскоре музыка действительно стала частью его жизни. Той частью, без которой Беннингтон не видел смысла своего существования. Казалось бы, группа существует не первый год, но какое-то назойливое томление, словно осколок стекла, царапало душу Беннингтону при каждой встрече с учасниками. Не было искры, не было химии. Они просто были, как толпа не знакомых музыкантов, которых поставили играть на школьном концерте. А потом появился Майк и все изменилось. Этот парень в толпе, что стоял у сцены и впитывал каждый вздох Беннингтона со сцены, чуть ли не открыв рот. Он был каким-то другим, выбивался из всей толпы своей энергией. Между ними будто пробежала искра, зажглось пламя. Честер весь вечер после своего выступления пролежал на диване в комнате, думая случайность ли все это. Случайно ли произошла их встреча? Случайно ли их судьбы мимолётно коснулись друг друга? Может это шанс на новое музыкальное будущее? Майк прочно обосновался в его мыслях, с его вопросом: «Ты же один, без группы, да?». С ускользающей надеждой, звучавшей в каждом слове, с клочком бумаги, зажатым в тонких пальцах, словно единственным якорем спасения. Весь его неуверенный, стеснительный образ преследовал Честера, и с каждой новой мыслью Беннингтон, казалось, вбивал его образ гвоздями глубже в сознание, желая, чтобы Шинода задержался там подольше. И так он и не заметил как протели полтора месяца. Полтора месяца с того момента, как этот Майк с бара сунул в пальцы Честеру бумажку с номером телефона. Честер сидел на диване, смотря на этот скомканный кусочек угасающей чужой надежды в руках. Он убрал его в карман и поднялся. В их небольшом гараже, пропитанном сыростью и плесенью, Честер твердо решил, что уходит из группы. Он просто сказал как есть. Как тяжело каждый раз стало видеться и играть те песни, которые раньше приносили облегчение. Как тяжело стало гнить в этом сыром гараже с единственным назрйливым желанием никого не видеть больше. Он просто устал. Беннингтон плелся по парку прокручивая все в голове. Пути назад не было. Он хотел изменить свое будущее и чтобы нечать его менять нужно было оборвать все те нити, что связывали его с прошлым. Парень присел на скамейку и достал из кармана тот самый листочек. «Майк Ш.» Но этот самый «Майк Ш» только что сам прошел мимо их последней надежды на спасение группы, не замечая ничего. Честер же хмыкнул, и набрав номер, стал ждать ответа. Долго ждать и не пришлось, Шинода быстро вынул телефон из кармана и остановился, чтобы ответить. — да, Майк Шинода, что то серьёзное? — с серьезностью в голосе ответил парень. — привет, Майк Шинода, — хихикнул Беннингтон, — у меня для тебя хорошие новости, во-первых, я больше не в группе, а во-вторых обернись. — Честер с улыбкой посмотрел на парня, который, судя по всему, совершенно не верил в то, что услышал по ту сторону телефона. Майк, не говоря ни слова, спрятал телефон в карман и в следующее мгновение вцепился в Честера, словно в спасательный круг – кем тот, по сути, и являлся для группы, балансировавшей на краю развала. — Это правда? Ты действительно ушел и готов присоединиться к нам? — Абсолютно, да. Я дал себе месяц на размышления, и вот, надумал, — Честер все так же лучезарно улыбался, глядя в глаза Шиноде. — Предлагаю это отметить. Гуляем по городу до рассвета, как смотришь? — Он еще спрашивает, конечно, да! — отрезал Шинода, развеяв любые сомнения, как свои, так и Честера. Майк сразу же повел Беннингтона в свое любимое кафе, потому что там действует акция «кофе с круассаном всего за три бакса». А Беннингтон, как обычно уже для него самого, потащил Майка в его любимый бар со словами «ну там такой коктейль вкусный, ну пошли». В кафе Майк сдался быстро. Аргумент о «вкусном коктейле» Честера подкупил его мгновенно, да и предвкушение глотка чего-то нового и щекотало уже нервы. Они направились в бар, где их встретили приглушенный свет и знакомый бармен. Коктейль оправдал ожидания Шиноды. Сладкий, с кислинкой, с легкой горчинкой – он словно отражал всю гамму эмоций, которые переживала группа в последние месяцы. Честер за коктейлем рассказывал о своих сомнениях в последнее время, о страхе потерять возможность начать весь свой путь в музыке заново. Майк слушал внимательно, кивая и иногда вставляя короткие реплики поддержки. Город оживал в ночи. Огни реклам, музыка из клубов и баров, смех прохожих – все это создавало ощущение новой жизни. Они бродили вдвоем по улицам, делясь воспоминаниями, мечтами и планами на будущее. Честер казался другим – более уверенным в себе, более открытым. Он словно сбросил с себя груз сомнений и готов был с новыми силами ворваться в новую жизнь с новыми людьми. Они выбрались на крышу многоэтажки и устроились, подстелив вместо пледа кофту и рубашку. Четыре двадцать утра, и солнце робко пробилось первыми лучами, нежно лаская их лица. Честер сидел рядом с Майком, погруженный в молчание, которое впервые не душило, а согревало и успокаивало. Он посмотрел на небо, расцветающее розовыми красками, и тихо хмыкнул. Розовый цвет нарастал, становился гуще, насыщеннее. Казалось, будто небеса горят изнутри, озаряя все вокруг. Контуры домов, до этого размытые, стали четче, резче. Город просыпался. А вместе с ним и их чувства к друг другу. — Люблю розовый, это мой любимый цвет, — внезапно признался Беннингтон, нарушив тишину. Майк повернулся и с улыбкой глянул на него. В этот самый момент он окончательно осознал, что Честер зацепил его не только как "охуительный вокалист", но и как простой парень, не боящийся быть собой. Эта живость проявлялась в таких спонтанных моментах, как это признание Честера в любви к розовому цвету. И если это первая настоящая любовь в жизни Майка, то он был уже счастлив ощущать эти теплые, новые чувства к Честеру, которые всё больше разгорались в его сердце, наполняя его теплом и трепетом. — тогда я обязательно напишу тебе картину только в розовых оттенках, — уверенно и твердо сказал Майк, будто это были не просто слова, а утверждение, которое он бесповоротно выполнит. Когда уже было под пять утра они добрались до студии. Уставшие, но счастливые. Они зашли в туда, погрузившись в полумрак. Студия еще находилась в какой-то полудрёме, будто в этом месте еще не наступило утро. Майк посмотрел на Честера и улыбнулся. Теперь все будет хорошо. Распад отменяется. И казалось, что даже стены студии вздохнули с облегчением, предчувствуя возвращение привычной атмосферы работы, которая заполнит это пространство эмоциями каждого. Музыки, которая снова объединит сердца двух парней которые случайно столкнулись в баре, не подозревая что сейчас будут стоять вдвоём во мраке и тишине, наслаждаясь тем как близко они сейчас к друг другу, чтобы просто сказать что это случайность. *** — И ты пел что-то про секс, про любовь, про то, как ты хочешь, чтобы я сгорел рядом с тобой... — продолжал Майк и тут Честер остановился перед ним с застывшей ухмылкой на лице. — это действительно так, согласен, но всё куда проще. Беннингтон наклонился, вторгаясь в личное пространство Шиноды, выдохнул прямиком в его губы, обжигая их своим дыханием, словно первым проблеском рассвета, а затем коснулся его губ своими, вплетая поцелуй в сумрак уличного фонаря. Честер отстранился, не убирая рук с шеи Майка, и прошептал: — Только если ты тоже этого хочешь. Его глаза, обычно такие яркие и полные энергии, сейчас были приглушены, словно отражали свет фонаря, создавая интимную, почти болезненную атмосферу. Майк молчал, глядя в эти глаза, чувствуя, как внутри него что-то надламывается. Его сердце стучало так сильно, что казалось, будто он сейчас оглохнет. Он не понимал, что происходит, но что-то подсказывало ему, что сейчас решается что-то важное. Медленно, почти неосознанно, Майк поднял руку и коснулся щеки Честера. Его кожа была теплой, чуть влажной. Он почувствовал, как тот слегка вздрогнул под его прикосновением. — хочу, Чез. — пробормотал Майк, чувствуя, как слова застревают у него в горле. Честер усмехнулся и снова притянул его к себе, на этот раз сильнее, настойчивее. Его губы накрыли губы Майка, и мир вокруг перестал существовать. Был только этот поцелуй, такой странный, новый и одновременно знакомый. Поцелуй, который обещал что-то большее, чем просто слова. *** В гримерке царил полумрак, сгущалась тягучая духота, и в сумраке едва угадывались контуры лиц и тел. Их было всего двое. Только двое. Честер, словно крадущийся в высокой траве хищник, медленно подошел к Майку и обвил руками его талию. Склонившись к шее, он зашептал что-то тихо неразборчиво, и голос его звучал бархатом, мягким, ласковым, пропитанным кипящей любовью и тягучей, как сладкий мед, страстью. В зеркале напротив, в уголках губ Майка промелькнула легкая ухмылка. Он откинул голову, закрывая глаза, и сразу же ощутил на шее чужие губы, жадно и нетерпеливо впившиеся в кожу. Честер целовал, пробовал его на вкус в тысячный раз, и каждое прикосновение было как первое. Страстное, упоительное, с неутолимой жаждой. – Я люблю тебя, – выдохнул Беннингтон, и его слова растаяли где-то на шее Шиноды. – И если сейчас не остановлюсь, то потом уже не смогу сдержать себя… – шепот, горячий, обжигающий кожу, возбуждающий до дрожи. – У нас с тобой целая вечность, Чез, – Майк взглянул через плечо в глаза Честера, потемневшие от желания и нетерпения. В ответ Честер лишь ухмыльнулся и вновь припал губами к его шее. И они остались наедине. Наедине со всем миром, сжавшимся до размеров этой гримерки. В тесном пространстве, где каждый шорох – эхо их общей вины и робкой надежды на искупление.