Отличия русалок и сирен наглядно

      Опять шторм бушует. Что же этому царю морскому, государю океанскому не нравится, что гневается он да жезл свой волшебный использует — бурю нагоняет? Арсению, быть может, это только плавать мешает.       Русалки вообще странные очень. Русалки да тритоны — все из одной непонятной Арсению категории. И хоть они почти родственники с ними, все равно он не ведает, что же за существа такие ветреные и непостоянные. Им чуть что не нравится, так сразу — шторм, буря… Спасибо, что цунами какие-нибудь не натравляют — Арсению уже жалко людей, живущих неподалеку, все одна напасть на них с моря.       Арсеньев народ, сирены, вон — гораздо лучше. Они живут немного поодаль от русальего поселения, им неинтересно это все: жемчужные украшения, продающиеся в центре поселения втридорога (аж за пятьдесят камнет — придуманная царем морским валюта, монеты, которые лучшие мастера куют из камней), массажи водорослями или пилинг на поверхности (Арсений таким никогда не занимался, но говорят, что на процедуре нужно высунуть хвост на поверхность и какие-то наземные мошки-комарешки его будут кусать, забирая всякую дрянь, которая застревает между чешуйками). Неинтересно, потому что у сирен другие развлечения: Арсению, например, нравится плавать к морской ведьме за зельями-заклятьями, придающими их, сиренам, голосам мелодичности и певучести. В первую очередь, потому, что, если его отправляют за этими скляночками (а по одной их никогда не берут, вытаскивают сразу пребольшими водорослевыми плетенками), то начинается сезон охоты — по июлю люди огромными толпами начинают плавать на кораблях, а значит самое время вооружиться лишними легкими и вспомнить любимую песню, которую весь сезон охоты придется запевать, зазывая путников и моряков в свои длинные когтистые лапы.       Да и вообще русалки и сирены совсем не похожи. Арсений дивится этим глупым людям, путающим его и братьев да сестер с русалками — у них же из общего только то, что живут они под водой, и то сирены предпочитают более холодные течения. В общем, ни капли (из их моря, ха!) не похожи. У них чешуйки если есть, то совсем редкие: например, чтобы перерезать горло жертве… В остальном они целиком и полностью покрыты слоем кожи со всякими жилками и мышцами. Ну и когти — некоторые придумали покрывать их жемчужными гелями для блеска и красоты… Но, впрочем, это какие-то предатели, перешедшие на сторону русалок и подчинившиеся их традициям и обычаям. Настоящих сирен никогда не заботит красота и эти блестяшки, жемчуга… Русалки ждут, когда проплывут люди, чтобы выловить случайно выпавшие драгоценности, золото и серебро — сирены ждут, когда проплывут люди, чтобы сманить их в воду и подивиться чудным ужином.       Буря разыгрывается не на шутку, Арсений чует это еще на глубине, когда они только собираются на сегодняшнюю охоту. Еще раз выпивают по зелью для певчего голоса, а потом расплываются кто куда: Арсению вот достается юго-западная часть, он и плывет туда, противясь противоположному течению. Хватается за выступы от скал, выпрыгивает на поверхность и пристраивается к своей любимой каменной платформе. Хвост в воду свешивает, а сам прикладывается, заседая в засаде, головой крутит в поисках добычи. Приглаживает мокрые пакли волос, отвратительными и просоленными пластами липнущие к голове. Зубы свои прячет, вжимает в десны и оборачивается русалом царским. Арсений чует, что к месту приближается добыча, причем много их, моряков, целый корабль. Сирена дым напускает на место и песню свою запевает.       Мелодия льется в уши капитана, бодро выкручивающего штурвал, сопротивляющегося волнам. Он не первый год управляет кораблем, он знает, как нужно вести себя в шторм. Моряки, его компаньоны, в бой с ненастьем вступают, распевают весело, чтобы не думать об ужасах стихии, и про расцветающие яблони и груши, и про девушку морячку-рыбачку на суше, с которой они, увы, не встретятся никак. Отплясывают за здравие да доедают поданные поваром кушанья. Капитан сосредоточен, ни разу по сторонам не посмотрит, чаек не посчитает: следит за морем бушующим, следит, чтобы не угодить в бездну.       — Капитан! Имею честь предложить: а не лучше ли будет развернуться и плыть к берегу? — выкрикивает кто-то из матросов, отрезая веселый песенный гогот. — Буря ни на шутку разыгралась, да рыбы все наверняка попрятались — мы не поймаем ничего, нам хоть бы ноги унести и домой живыми вернуться!       — Настоящий моряк никогда не бросит дело на полпути, — рокочет капитан. Он уже давно не молодой, а сегодняшний выход в море у него не первый. Он не позволит маленькому ветерку развернуть его корабль, пресечь его гордость. — Ветер дует нам в спины — мы продолжаем плыть на место! Развернемся — он подует нам в лицо, а мы никогда не вернемся на землю родную!       — Капитан, а что мы будем делать, если…       — Отставить все вопросы! Мы плывем на риф!       Корабль продолжает барахтаться в открытом море, едва-едва справляясь с управлением, а Арсений не унимается, завывает пуще прежнего: капитан подплывает ближе, а развеселые песни на борту заканчиваются после громогласного крика — теперь ничего не препятствует заунывной мелодии, дурманящей мужчину за штурвалом.       Над водою стелится туман непроходимый — капитан ругается себе под нос, но вплывает в зону непроглядной пустоты. От нее отражаются высокие ноты прекрасного голоса — прямо к капитану. Он резко останавливается, столбенеет, прислушивается к божественному шепоту:       — Сюда-а-а, — поет Арсений. — Ко мне-е-е.       Капитан не в силах сопротивляться зову выкручивает штурвал в сторону под удивленные крики моряков — из ужасного шторма в напускной сверкающий туман. Он выглядывает за борт и натыкается на прекрасного русала на камнях: с длинными шелковистыми волосами и вплетенными цветами в них, с жемчужной диадемой и звездой из драгоценных камней во главе, с перламутровой кожей и хвостом, переливающимся всеми цветами, которые только способен воспринять человеческий глаз. С глубокими синими глазами и пухлыми губами, молящими:       — Ко мне-е-е, — сквозь природное шипение, — плыви-и-и, — зачарованным голосом, в который невозможно не влюбиться.       И капитан плывет. Он не слышит бормотания моряков, боязливых вопросов о том, куда они путь держат да так уверенно. Капитан не отвечает, он по уши влюблен в прекрасное существо, манящее, зовущее к себе…       Капитан отпускает руки от штурвала и подходит к краю корабля, туда, где к нему в ответ тянется русал. И вот он уже совсем рядом, уже касается его холодной руки, чувствует, как его тянут на себя, куда-то в глубину…       — Капитан, держитесь! — прекрасное пение прерывается оглушительным криком. — Не поддавайтесь этому монстру, я вас сейчас вытяну!       Кто-то бежит через весь трясущийся корабль и хватает капитана за торс — перетягивает на себя. Монстр из глубин морских не по виду сильным оказывается, петь перестает, но теперь огрызается и шипит на своего рода спасателя. Арсений не позволит забрать его добычу, он облик свой магический скидывает, обратно сиреной ужасной оборачиваясь, зубы отращивает и кусает капитана за руку, оглушая болью. Делает сильный рывок и отталкивается хвостом от корабля, заныривая в воду вместе с мужчиной. Тот почти не сопротивляется, безвольной тушкой шатается вслед за Арсением, поддается течениям, терзающим его бренное тело.       Арсений тащит капитана на дно морское, где совсем скоро прокусывает сонную артерию, лишая человека жизни. Облизывается, чувствуя запах людской крови, но оттаскивает мертвое тело за кораллы, где его добычу никто не найдет.       К его несчастью, на людской запах клюют и другие сирены охотящиеся неподалеку. Они мигом приплывают к кораблю и отточенными действиями расшатывают его, усиливают страх моряков, оставшихся без капитана. Особо резвые особи своими мощными хвостами бьют по днищу и пробивают его насквозь — корабль начинает затапливать. Самые смелые моряки спрыгивают в воду, понимая, что они обречены на смерть, если продолжат бороться с неясными обстоятельствами и стихией на борту, в надежде доплыть до земли. Кто-то вспоминает про спасательные шлюпки, но и они оказываются словно погрызенными чьими-то острыми зубами. Моряки, покинувшие корабль, неохотно пытаются грести хоть куда-нибудь — в сторону скал, — но и их ждет неминуемая смерть в лице нагрянувших сирен. Корабль идет ко дну, люди еще пытаются удержаться на плаву, но морские монстры утаскивают их, предварительно лишив возможности дышать.       Арсений негодует: это он приманил моряков сюда, он стащил капитана со своего поста, он оставил корабль беззащитным — он сделал всю работу, а его добычу растаскивают братья да сестры морские хладноводные. Да Арсений сам бы съел каждого моряка с корабля, ни разу не поморщившись, а чуть ли не всех его людей забирают другие сирены. Нет-нет, так дело не пойдет — Арсений выплывает из своего укрытия и вступает в борьбу за человеческую плоть. О ужас, по верхнему слою моря уже растекается кровь, а Арсений даже не причастен к этому. Здесь бы хоть кого-нибудь утащить в этом кровавом месиве, не то чтобы съесть сразу. Арсений первого попавшегося моряка, пытающегося выплыть из глубины морской, хватает и ко дну тянет. Мужик сопротивляется, мычит чего-то, но не на того нарвался (хотя кто тут еще на кого нарвался), Арсений и не таких укрощал одним своим укусом.       Отплыв от общей кровавой массы из людей и сирен, чтобы никто не смог ему помешать, Арсений разворачивает добычу и собирается кусать, но останавливается. В утопающем мужике узнается спаситель капитана, тот, кто пытался помешать Арсению полакомиться сегодня вечером. Теперь, стало быть, настает время возмездия, но что-то щелкает в голове Арсения — не может он укусить. Он кажется каким-то не по-человечески красивым, трогательным, и есть его почему-то вовсе не хочется.       Арсений когтем ведет по его скуле, умилительно голову склоняет, глядя на то, как моряк глаза жмурит и пытается не дышать, щеки надув. Человек вызывает непонятное чувство сожаления, желание вынырнуть вместе с ним на поверхность и позволить ему жить, может быть, чтобы встретиться и не раз. В глазах Арсения что-то сверкает, а внутри загорается неизвестным пламенем, обжигает каждую клеточку и пробивает с головы до хвоста. Арсений никогда не испытывал такого — словно пока он держит человека за запястье прямо напротив себя (хватка невольно ослабляется, Арсений скорей просто «держит», чем «удерживает» рядом с собой), внутри него плавает тысяча мальков, которые щекочут органы изнутри.       Это же не может быть оно?…       Сирены не влюбляются. Арсений вообще удивится, если они имеют хоть какие-то чувства, кроме чувства голода. Размножение, а вернее потребность в нем приходит с возрастом как данность: я уже взрослый и скоро погибну — мое место должна занять другая сирена, которой я дам жизнь. И партнер для создания этой жизни подбирается методом «этот раздражает меня меньше всего». А той самой любви, о которой русалки-однолюбы слагают легенды, мол, она возникает всего раз, но после ее осознания ты не сможешь плавать по морю, как раньше, у сирен не наблюдается. Этим не гордятся, наоборот, думает Арсений, такое скрывают — где это видано, где это слыхано, чтобы сирены любили хоть что-то, кроме лишней порции еды?       Оттого неясно Арсению становится, что же за пламень в нем загорается, что же за духи злые им командуют, когда он силы свои волшебные использует не для того, чтобы очаровать и заманить в свои сети, а чтобы позволить человеку жить. Секунда — и Арсений приникает к нему, своими губами накрывает людские, а длинным языком их раскрывает, будто углубляет поцелуй. Моряк глаза разевает, словно от сна противного очнувшись, и, кажется, сам едва не роняет челюсть, помогая сирене открыть рот, весь в струну натягивается. А Арсений ему в губы какое-то заклятье шепчет и выдыхает, передавая ему кусочек магии. После этого он разрывает импровизированный поцелуй, предварительно облизав чужие губы, и отплывает немного назад.       Человек сам дергается в сторону, руки на грудь кладет и кашляет, не веря в происходящее.       — Что?!… Ты… Что ты сделал?! О… Что ты сделало, — говорит, пропуская паузы между словами, запинаясь и не понимая, как и что происходит. — Ты кто вообще? Русалка?       — Тьфу ты, напасть какая. — Арсений глаза закатывает и руки складывает, нервно водя хвостом из стороны в сторону. — Какая же я тебе русалка? А чего не Царь морской сразу?       — Будто я разбираюсь в вас, демонах, — выдыхает человек. — Что ты сделал со мной, морской Царь? Почему я… Дышу и говорю?       — Правда поверил, что ли? Тебя с какого пруда достали вообще? — Арсений снова подплывает и пальцем проводит по неведомым ему одежкам на человеке, подцепляет воротник и будто оторвать его пытается. — Людь, что с тебя взять… Не душит ерунда вот эта? Шею не перетягивает?       — Какой я тебе «людь»? — хмурится.       — Такой же, какой я «русалка». Надо называть вещи своими именами. Тебя вот как кличут?       — Антон. Ну, на корабле чаще всего просто кок был. — Антон машинально отвечает, скорее всего даже не понимая, что говорит: он весь занят разглядыванием удивительного существа перед ним.       — Готовить умеешь? — с акцентом на первое слово произносит Арсений, вновь голову на бок склоняет, оценивая навыки: «Такой и в партнеры сгодится», — но сразу отнекиваясь от этой мысли. — А людей готовишь?       — Фу! Фу, нет, конечно. — Антон даже сообразить не успевает, когда Арсений снова напирает. Он что, на каннибала похож?       «Нет, такой в партнеры не сгодится».       — Я извиняюсь, но что вообще происходит? — Антон вдруг вспоминает, что сейчас он находится под водой, почему-то не тонет, почему-то разговаривает с демоном морским, с нерусалкой. Это одновременно и удивляет, и пугает, особенно после вопроса про готовку людей. Этот черт их ест? Понятное дело — их капитана оно наверняка уже сцапало, а теперь планирует им самим поживиться.       Арсений вместо ответа снова подплывает, а Антонов поток мыслей быстро генерирует красную надпись «SOS» перед глазами — он дергается, представив, как монстр заживо съедает его и еще и причмокивает, обгладывая косточки. Арсению же не нравится такая напуганность человека, ему хочется объяснить, что, несмотря на свой голод, он совершенно не собирается есть Антона, убивать его или делать что-то еще хуже — наоборот, Антона хочется узнать получше как существо, подняться с ним на поверхность, усадить на выступ скалы и барахтаться в воде рядом, чтобы им обоим было комфортно находиться в своей среде обитания…       Нет, кажется, это все-таки оно.       Арсений потом порефлексирует на эту тему внезапно пронзившего его сердце чувства, сейчас он хватает Антона за руку, не давая ему отплыть, а человек вдруг начинает вопить:       — Я невкусный! Не ешь меня! Нет-нет-нет! Я еще слишком молод, чтобы быть съеденным!…       Арсений пытается объясниться, но сквозь толщу воды и крики Антона достучаться до него едва получается. К слову ко всему, вопли потихоньку начинают прерываться сами, Антону становится труднее дышать, и Арсений снова прибегает к своим заклятьям, передаваемым через поцелуи. Он отпускает руку и сразу же хватается за его волосы, притягивает к себе и вжимается в губы с еще большим напором. Ввинчивает в рот свой длинный язык, проходится им по зубам, а Антон мычит ему в губы. Теперь процесс передачи заклинания подводного дыхания еще больше становится похож на…       — Зачем ты меня целуешь? — совсем взволнованно говорит Антон, неспокойно озираясь по сторонам, задерживая взгляд на Арсении.       — Если я не буду это делать, ты задохнешься и утонешь. — Руки Арсения перетекают на лицо Антона, жамкают милые щечки, и вообще ему кажется, будто на удивительного человека он смотрит глазами-сердечками и с глупой улыбкой.       — Ты мне так воздух передаешь? Круто, — отрезает Антон и вроде не переживает так сильно, хоть страх быть съеденным все равно присутствует. — А мне можно как-то вернуться на корабль или…       — Ваш корабль затонул, — Арсений кивает куда-то в сторону, где совсем чуть-чуть виднеются очертания судна, — а капитан мертв. Это я его убил, — гордясь проделанной работой, словно хвалясь перед Антоном, говорит Арсений. Ах, да, жаль, что это лишь усугубляет ситуацию Антона.       — Мило, очень мило. — Антон выбирает следовать по пути наименьшего сопротивления, поэтому просто поддакивает, как бы резко перед глазами не мелькала картинка попытки спасения капитана. — А домой-то мне как?       Кто Арсений такой, чтобы не помочь Антону выплыть к берегу? Вообще-то он сирена, ему бы съесть Антона по-хорошему, но Арсений с первой секунды их встречи перестал отдавать себе отчет о действиях, поэтому он позволяет Антону обнять себя за шею со спины (одновременно с этим закатив глаза оттого, как неожиданно приятно это оказывается) и со всей возможной скоростью плывет к берегу, огибая места, где могли бы оказаться его сородичи. Нельзя допустить того, чтобы они застали его в таком положении.       У берега они оказываются так скоро, как это возможно, Арсений помогает Антону залезть на выступ скалы, где никого другого нет, чтобы их не заметили. И человек сразу скидывает с себя промокший китель, штаны и ботинки, остается в одном нижнем белье, а остальное раскладывает по камням, чтобы высохло. Арсений к тому моменту с удивлением подмечает, что погода уже совсем хорошая, от прежнего шторма ни следа — он цокает, вновь задумываясь о глупом морском царе. А Антон без своей одежды красивый. Даже очень — думает Арсений, мечтательно заглядываясь на его немного подкаченный и загорелый торс. Он, получается, не только по суднам катается да пищу морякам готовит, а еще и загорать успевает. Значит, много времени проводит у моря. По крайней мере, Арсений на это надеется, когда представляет, что с этого дня они продолжают встречаться на этом самом месте и глупо болтать ни о чем, как это делают влюбленные русалки, переплетающие хвосты и держащиеся за руки — у Антона, конечно, хвоста нет, а вот подержаться за руки (не так, как он до этого грубо хватал человека за запястье)… Хочется. Арсений неловко закусывает коготь, пока глядит на рассевшегося рядом Антона, и искренне старается не выглядеть влюбленной русалкой. Но когда Антон предлагает встретиться здесь, на этом выступе, Арсений едва ли не пищит по-дельфиньи и с радостью (которой старается не показывать) принимает приглашение. И, морской черт возьми, не уплывает сразу после прощания, а прячется за камнями и периодически выглядывает и смотрит, куда же направляется Антон, словно ему это что-то даст. А как только человек перестает озираться по сторонам, очевидно не веря в происходящее, как только теряется из поля зрения, Арсений скрывается под толщей воды и плывет к своему дому.

***

      Наверняка для Антона это все совершенно не серьезно, он, быть может, и вовсе обратился к врачу после своего чудесного спасения с подозрением на галлюцинации или сильный солнечный удар, выбивший его из рассудка. Но, к счастью, Арсений не знает ни кто такие врачи, ни что такое солнечный удар, поэтому эта версия откидывается сразу же. Вообще эти любовные вопросы кружат голову не по-детски, так что под такие размышления одного мертвого капитана (который был тщательно припрятан так, чтобы другие сирены не съели его раньше Арсения) становится недостаточно, но кроме рыб здесь больше есть некого. А так как Арсений истинный гурман и почти на любую морскую живность фукает: «Уберите рыбу!» — приходится довольствоваться притупленным чувством голода.       Вообще Арсений и так есть не то чтобы очень хотел — до капитана. Его он съел как данность, потому что если не сейчас, то потом бы он завонял, покрылся всякой ересью и стал бы несъедобным. Но и есть не очень-то хочется после знакомства с человеком, если то, что у них было, можно назвать знакомством.       Арсению не нравится рефлексировать, как минимум потому, что размышления наводят его на мысль о том, что он идет против своей природы. Зато все это мигом перекрывается возможностью подумать об Антоне — и как будто все проблемы исчезают. Ох, Царь морской, Арсений действительно превращается в русалку, для которой любовь — главная жизненная ценность, но рыбки внутри организма больше не щекочут, а изредка касаются своими плавниками, напоминая об искре, возникшей между ним и человеком. Или эту искру почувствовал только Арсений? Не хочется думать о том, что Антон ни за что в жизни не воспримет Арсения всерьез, но почему-то факт того, что человек в теории прямо сейчас тоже, может быть, думает о нем, заставляет двухкамерное рыбное сердце биться быстрее, а самого Арсения трепетать и неловко улыбаться.       Вот это он влип! По самые плавники влюбился!       В человека!       А теперь печально вздыхает, вспоминая его теплую кожу, руки, за которые хочется подержаться, ноги, которые становится жизненно необходимо рассмотреть, расспросить про все, и драматично укладывается на коралловый риф, подпирая голову руками. Глаза закатывает, воображает Антона рядом с собой: он бы лежал на боку, уложив голову в свою большую ладонь, а локтем бы уперся в камень и на Арсения бы смотрел. Ой, Царь морской, Арсений бы тоже к нему повернулся и, наматывая какую-нибудь запутанную прядку волос на палец, другим очертил Антонов пресс, провел по едва выпирающему животику… Антон идеальный! Арсений нет-нет, а никогда не встречал таких приятных русалов, а уж тем более сирен. И с прессом таким — тоже не встречал! Красивый-красивый-красивый — крутится в голове, хотя раньше это слово использовалось Арсением примерно никогда.       Вот это искра! Вот это буря! Вот это эмоции!       Почему-то когда Арсений думает об Антоне в таком плане, его нижние складки расслабляются и напрягается что-то другое. Он с таким сталкивался только в период взросления, в сирений пубертат и так далее — тогда встало на каждый камень, а мышцы, отвечающие за скрытие органа, вообще забыли, что им что-то нужно прятать. Арсений как-то весь день проплавал с привставшим членом — не то чтобы у сирен это считается чем-то ужасным, многие этого совершенно не стыдятся, но Арсений не совсем был доволен своим размером. Впрочем, потом это прошло, как и пубертат, и член перестал раскрываться от каждого неловкого движения. А нет, Антон возвращает к нему это глупое ощущение, когда хочется коснуться себя, провести рукой по всей длине, оттянуть тонкую кожицу…

***

      «Через пару дней» тянется очень долго, когда Арсений отсчитывает каждый час до встречи с Антоном. Пока плывет до той самой скалы, задумывается, а точно ли он придет? Гарантий никто никаких не давал, Арсений его на честном слове отпустил к себе домой, на «землю», а теперь на что-то надеется.       «Вот бы он не забыл», — такая встреча забудется навряд ли, а вот решится ли Антон на вторую… То есть вот как это выглядит для человека: сначала какие-то хтони топят корабль, на котором Антон тихо и мирно готовит харчи для моряков, потом его утаскивает сирена, целует и — оба-на! — спасает и отпускает домой, предварительно договорившись о новой встрече. Встрече с сиреной. С Сиреной, которая в теории может съесть его сразу же, оставив одни рожки да ножки. Пойдет ли Антон на такую встречу?       Пойдет, конечно. Наверное.       Когда Арсений приплывает на место, Антона нет. Сирена выпрыгивает на камни, свешивает хвост, которым взбаламучивает воду. Он качает головой под крики чаек, смотрит на морскую гладь, на образующиеся барашки волн, рассматривает свои когти, думая, что, наверное, Антону будет не очень приятно общаться с таким неопрятным Арсением с длинными, поломанными в некоторых местах ногтями — русалки их вообще красят, покрывают чем-то. Может быть, Арсению тоже стоит, чтобы понравиться Антону? Русалки же они такие — все за людьми повторяют, а значит людям такое нравится.       Арсений еще думает, как бы другие сирены не хватились за его пропажу вне их рифа, но, ха-ха, кто он такой, чтобы другие сирены вспоминали о нем? Правильно, никто, поэтому пусть хоть навсегда забывают, а Арсений будет жить с Антоном. Если тот, конечно, согласится донести его на руках до дома и любезно предоставит ванную в качестве постоянного места жительства.       И, как говорится, вспомнишь рыбу — вот тебе тина, а вспомнишь моряка — приплывет два корабля: Антон появляется на горизонте! Такой летний, как будто невесомо легкий в большой яркой рубашке и шортах с пальмами, с темными очками на лбу, он забирается по камням к тому выступу, на котором сидит обрадованный Арсений. Оказавшись рядом, сразу улыбается, здоровается, а у сирены глаза блеском заходятся с новой силой: пришел, не обманул! Кажется, прямо сейчас Арсений влюбляется еще больше.       — Мы будем просто тут сидеть? — уточняет Антон, присаживаясь рядом буквально в пяти сантиметрах от Арсения.       — Если ты не против, я хотел бы задать тебе пару вопросов, тебе — как человеку, — говорит Арсений. — Но если хочешь, можем пойти поплавать! Я плавать люблю, если ты не заметил, — хихикает неловко.       — Ой, нет, плавать я сейчас точно не настроен, — комментирует, активно жестикулируя. — Так что давай посидим, поговорим. Я тоже хотел спросить у тебя что-то.       — Тогда давай по очереди задавать вопросы и отвечать на них. — Антон согласно кивает. — Ты начинаешь.       — Хорошо. Ты меня не съешь?       И это вопрос? Арсений ожидает все что угодно, кроме этого! Будь он человеком, он бы, в первую очередь, спросил у сирены, как они размножаются и где у них хуи, потом — про морскую жизнь…       — Нет, не съем, — хочется добавить, мол, потому что я влюбился в тебя и ты теперь буквально все для меня, но Арсений отшучивается: — Только если выебываться не будешь.       — Ты материшься?! Я думал, у вас там свой диалект, свои ругательства, а ты, глянь, по-человечески забазарил.       «Я думал…» — Антон думал об Арсении? О подводном мире? Царь-батюшка, Арсений сейчас потеряет сознание!       — Водорослежуйку прикрой, я и не так умею, — конечно-конечно, он эти маты на раз-два придумывает! Уже пора выдать ему гражданство!       — А… Афигеть, — пока по Антону не очень понятно, его удивление это хорошо или не очень, но Арсений просто рад удивлять человека, — теперь ты задаешь.       Арсений сидит некоторое время с очень загруженным лицом, а потом как выдаст самый что ни на есть ожидаемый вопрос:       — А у тебя девушка есть?       — Чего?!       — А парень? В плане, партнер у тебя есть?       — Это самый последний вопрос, который я ожидал услышать, честно говоря. У нас такие лет в двенадцать задавали девчонки в «Правде или действии» — прикольная игра, особенно когда ты в пубертате, а потом уже не интересно, — без умолку говорит Антон.       — Так есть или нет? Не съезжай с темы!       — Нет, нет, никого нет!       Они друг друга стоят: один вопросы про маты задает, другой — про отношения. Точно идеальная пара.       Арсений рассказывает Антону об их структуре жизни, как они с русалками отличаются, почему не дружат и какие преимущества у них есть. Антон просит спеть ему что-нибудь, но Арсений отказывается, говоря, что может не сдержать своей животной натуры в порыве и съесть его (на самом деле он знает, что действие зелья привлекательности и красивого голоса перестало действовать). Взамен Антон рассказывает, что ходить ногами очень удобно и для этого не нужно помогать себе руками как при плавании. Он даже демонстрирует это, пройдясь из стороны в сторону на выступе, и Арсений залипает на его чуток тонкие, но подкаченные загоревшие ноги. Сирена переворачивается на живот, руки перед собой выставляет и, оперевшись на локти, кладет голову в ладони, а хвост поднимает из воды и брызгает на себя и Антона. И, признаться честно, он меняет позу только для того, чтобы человек не заметил его бурную реакцию его организма на… Просто ноги? Да, на ноги и то, как Антон ходит.       Какой кошмар.

***

      Встречи продолжаются. Даже учащаются и теперь происходят не через несколько дней, а почти каждый день.       Каждый день Арсений приплывает к этому выступу, ждет Антона (либо он — его), а потом они обсуждают все вокруг. Антон рассказывает о мире людей, о каких-то глобальных событиях или просто читает ему новостные паблики (Арсений обалдел, когда услышал про предложение продать кузнечика, севшего на Дженнифер Лопес, за круглую сумму — даже не зная, кто такие эти кузнечики и Дженниферы Лопесы). Больше всего Арсению нравится, когда Антон приносит газеты — в них и какие-то картинки, и человечки смешные, и в общем все, что нужно, чтобы занять сирену на полчаса–час.       Арсений делится чем-то о своем мире, правда, у него картинка не такая радостная. Сирены по-прежнему не шибко дружелюбные, а сейчас они еще и начинают замечать, что Арсений постоянно куда-то пропадает. Конечно, после вопросов о том, куда он девается, следует полное безразличие, да и кто Арсений такой, чтобы оправдываться перед кем-то, но факт остается фактом.       Как-то раз они снова договариваются встретиться. Арсений уже подплывает к месту, когда едва высовывается из воды и краем глаза замечает Антона, свесившего ноги с выступа и активно качающего ими. Сирена прячется вновь и решает напугать его: приближается к скале и сначала отлавливает Антона за лодыжку, щекочет по ступне — он заметно дергается в этот момент, — а потом резко выныривает и садится рядом. Антон, конечно, мигом отскакивает, не ожидав нападения. Глаза пучит и смотрит на Арсения, как если бы он был какой-нибудь древней хтонью, питающейся людьми и…       Ой, Арсений и есть такой.       А потом паника — «Я вовсе не испугался! Просто это было очень неожиданно» — отходит на второй план, и приходит время мести. Антон как будто хищным делается, Арсений сравнивает его с голодной сиреной, он вмиг оказывается рядом, толкает Арсения, чтобы он спиной лег на выступ, а сам нависает над ним — выжидает три секунды и начинает щекотать. Пальцами проводит вдоль ребер, приговаривая: «Сейчас-сейчас пересчитаем твои ребрышки». Подбирается к подмышкам и с еще более довольным выражением лица щекочет там. Арсений извивается всем телом, смеется во весь голос и глаза жмурит, сопротивляется и пытается оттолкнуться от щекотательного монстра. И только после хлесткого удара хвостом по Антону он останавливается, будучи все еще нависшим над Арсением. А он глаза раскрывает и смотрит на Антона перед собой: полуобнаженный, в одних мокрых обтягивающих плавках… Нет-нет-нет, Арсений не верит, еще раз смотрит — картинка не меняется. Антон все еще с голым торсом, с влажными кончиками волос… И вот такой Антон сейчас почти — почти! — прижимает Арсения к каменному выступу? Он вот такой наблюдал за лежащим снизу — под ним — Арсением, пока щекотал? И сейчас наблюдает?!       Арсений в оцепенении. Это что вообще такое, не понимает мозг, да и все остальное тоже ставит огромные знаки вопроса перед глазами. Хочется приподняться хотя бы на локти, хочется провести рукой по прессу Антона, хочется остановиться у груди и когтем совсем немножко царапнуть по соску, хочется завести руки за его голову и притянуть к себе, поцеловать не так, как это было для передачи воздуха под водой — а пылко, страстно… Но Арсений и подвигаться не может, его будто парализовало, все конечности онемели, и вообще он как будто умер секунду назад, так что издать хоть какой-то звук тоже не представляется возможным. Его удивление считывается благодаря округлившимся глазам и открывшемуся немому, как у рыбы, рту…       Зато одна часть тела его точно никогда не подводит, никогда не забывает, когда нужно влезть в ситуацию. И Антон это как бы чувствует, случайно опустившись корпусом чуть ниже, чем было. У него встает вопрос касаемо своих ощущений, встает так же, как у Арсения. Антон немного отползает, а затем медленно переводит взгляд вниз, чтобы подтвердить свои догадки. Он смотрит на поднявшийся член сирены: немногим меньше в диаметре, чем Антонов, зато, наверное, даже чуть подлиннее; орган перламутровый, с набухшими венками и мерцающей головкой (непонятно, она такая сама по себе или это от выделившейся смазки). Стоит, как по стойке смирно, на двенадцать часов — ой как хорошо, что об этом Антон думает, но вслух не произносит. Он снова устремляется на лицо Арсения, пытается выловить хоть какие-то эмоции. И если визуально у него только щеки становятся красными, то в душе Арсений делает сальто, причем прямо здесь, на суше, но с хвостом, а в груди неприятным и даже страшным огнем, кой он видел всего один раз и то издалека, разгорается сердце и так и норовит упрыгать в плавники. Он вот такой — перед Антоном? Катастрофа!       Но в отличие от всех придуманных вариантов развития событий, где Антон скидывает монстра в воду или кричит о помощи на весь пляж, или вообще вызывает какую-нибудь службу по борьбе со всякой мифической херью, он просто промаргивается и какое-то время неотрывно смотрит на орган. Голову наклоняет, как будто под разным углом разглядывает, а Арсений еще больше смущается от этого и почти доходит до писка ультразвуком, когда Антон наклоняется и останавливается совсем-совсем близко. Арсений невольно представляет, как человек насаживается ртом на его член, как пропускает в горло… Но эти фантазии разбиваются в пух и прах, когда Антон выпрямляется и куда-то разворачивается, хрустя костями. Фу, как это неприятно звучит.       — Арсень, а я могу?… — вдруг почему-то Антон возвращается к вставшей между ними неловкости и ходит с козырей. Он вопрос не произносит до конца, но уверен, что Арсений все прекрасно понимает, тем более когда поднимается корпусом и почти уверенно кивает — позволяет.       Антон рукой тянется, касается аккуратно и нежно: член скользкий, а головка немного липкая от смазки. Обхватывает ладонью и проводит по всей длине. Арсений вздыхает томно, опирается на руки сзади и струной натягивается, когда Антон большим пальцем гладит головку, прижимает чуть сильнее. Откидывает голову и рот открывает, застывая в немом стоне, пока снизу рука оттягивает крайнюю плоть, пока проводит по венам. Собственные руки начинают подрагивать, а хвост в районе человеческих бедер бесконтрольно выписывает восьмерки, подстраиваясь под движения руки Антона.       Ему сейчас дрочит человек. Ему это нравится. И как Арсения жизнь занесла в это русло?       Тот факт, что такой дрочки у него еще не было (он надеется, что «еще будет»), одновременно и радует, и пугает. Но радует все-таки в большей степени: с непонятными и незнакомыми сирене чувствами — что еще хуже, к человеку! — он уже смирился, принял в себе эту отличительную черту, а может быть, это родство с русалками его привело сюда… Тогда, если больше поводов загоняться нет, можно расслабиться и кайфануть — а для чего еще придумали это занятие?       Правда, расслабиться не получается: на смену тем мыслям приходит осознание, что дрочит-то ему не абы какой человек, а Антон — его влажная (или все-таки сухая?) фантазия, его идеал существа и партнер мечты. Вот прям Антон: проводит, гладит, сжимает, размазывает… Облизывает палец в натекшей смазке… Выглядит, как будто выплыл из журналов для взрослых русалок, только у него, в отличие от моделей со страниц, ничего ракушками и звездами не прикрыто: Арсений видит выпирающий бугорок в его плавках, но прикоснуться не решается, иначе ему совсем сорвет голову, а там недолго и он засохнет под ярко палящим солнцем. И останется на каменном выступе труп русалки… тьфу, сирены — это же Антон все никак не понимает, чем они отличаются, а оттого и зовет Арсения русалочкой, рыбкой и прочей нечестью морской.       Сам Антон тоже ничего не предпринимает, игнорирует нашедшее возбуждение, все его внимание уделено Арсению, который, между прочим, вот-вот и кончит, и закончится сам по себе. Антон заметно замедляется в своих движениях, специально дразня и пережимая, чтобы оттянуть конец, а Арсений уже терпеть не может, ему до сих пор это сном кажется, который прервется совсем скоро, а с возникшей проблемой ему придется справляться самому, вспоминая теплую руку Антона, куда он толкается последние пару раз.       Арсений кончает со стоном, который пытается заглушить, закусив руку, но Антон ее перехватывает, не позволяя молчать. Еще пару секунд они смотрят друг другу в глаза, Арсений пытается отдышаться, но ему словно не хватает воздуха — а что бы было, произойди такое, например, под водой… Антон неотрывно глядит, но испачканную руку не отпускает, все еще держится ею за член. У сирены еще и сперма перламутровая, пятнышками остается на коже Антона. Вот это класс!       А потом Арсений резко дергается, словно его неплохо так приложили головой об камень, Антона отталкивает и ныряет под воду, как можно скорее уплывая. И что это такое? Антон остается сидеть на выступе один на один со своим непониманием и неловкостью: он сделал что-то не так? Поторопился? Арсений не хотел этого? И куча других вопросов, назойливыми мухами пристающих к нему, мешающих трезво оценить ситуацию. Антон сидит еще минуту, две, три, ждет, когда Арсений вернется и все объяснит (ну мало ли у них есть какой-то особый ритуал, заключающийся в том, что после дрочки нужно обязательно сплавать на дно и потереть жемчужину на счастье), но чуда не происходит— происходит еще большее непонимание ситуации. Спустя полчаса солнце потихоньку начинает заходить за горизонт, а Арсений так и не думает появляться. Тогда Антон решает последовать небесному светилу и разворачивается восвояси, только потом вспоминая про перламутровые пятна на руке. Блять.

***

      У Арсения паника, и он совсем не знает, что делать. Тянет вернуться, крикнуть из-под толщи воды, чтобы Антон не уходил, но сделанного назад не воротишь, а человек на него еще и обиделся наверняка. Да Арсений и сам бы на себя обиделся: ему подрочили (причем так хорошо, что все его сны об этом меркнут по сравнению с реальностью), а он просто взял и сбежал. Уплыл, вернее, но все хуже другого — Антон теперь один, очень грустно уходит с их места. А Арсений за валуном дальним прячется, следит за ним. Что-то в глубине души предполагает, что Антон прыгнет за ним и будут они жить долго и счастливо, но человек на сегодня уже, видимо, накупался — не зря же в плавках был. В сердце глухо ухает, оно падает к плавникам, словно его насквозь пробивают трезубцем царским, и Арсений совсем не представляет Антона в виде морского царя с соответствующим вооружением. Это провал. Вот теперь точно — провал.       Показаться снова страшно. Арсений осознает, какой он угорь-еблан, но выйти обратно, как-то отыскать Антона не представляется возможным. И он уплывает обратно на свой риф, чтобы спрятаться там среди кораллов и однажды умереть от голода.       Или нет, не от голода. Почему-то после знакомства с человеком чувство голода и желание есть людей по началу притупилось, а сейчас его и вовсе нет. Либо это нагрянувшая тоска по совершенному поступку так действует, отнимает аппетит, заставляя концентрироваться на своем перформансе, о том, как он бросил Антона.       Арсений искренне сожалеет и себе, и Антону. Ему — за то, что им буквально попользовались, а потом выкинули (что чувствует Антон по-настоящему, он не знает, но предполагает, что, поменяйся они ролями, себя бы он чувствовал именно так). Себе — за свои глупые чувства, за то, что влюбился, за свой страх и невозможность что-то сделать. Если бы Арсений мог, он бы обязательно утопил бы себя на глубине моря, но у него, к сожалению, есть жабры, плавники и хвост.       Жабры, плавники и хвост.       Точно.       Спустя полторы недели, первую половину которой Антон каждый день был замечен на их месте пришедшим и, видимо, ожидающим Арсения, но сирене все еще страшно. Он не хочет снова появляться там, по крайней мере, сейчас, пока буря внутри не утихла, когда он до сих пор уверен, что Антон обижен за недосекс. Спустя четыре дня человек перестает приходить к выступу, перестает надеяться на новую встречу с Арсением. Антон, тяжело выдохнув, уходит, так и не догадавшись о том, что Арсений прямо сейчас точно так же печален, виня себя в том, чего возможно даже не было, и смотрит на него из-за валуна со стороны моря. Антон идет по побережью к выходу из пляжа, а Арсений следует за ним по пятам, но по морской глади, скрываясь от других людей, прячась за катамаранами и вышедшими в море кораблями с обзорными экскурсиями. Неуместно вспоминается, что Арсений вообще-то переубивал всех моряков на борту с Антоном, и теперь он винит себя еще больше — за то, что он такой, какой есть. За то, что он сирена.       Сирена. С жабрами, плавниками и хвостом.       Проследовав за Антоном до самого выхода с пляжа, к Арсению резко приходит осознание. Как гром средь ясного дня его мысли разрывает новая идея, и теперь он думает только об этом.       Несколько дней подряд размышляет: а нужно ли оно, не слишком ли большая жертва, но, тем не менее, ему все равно нужно сплавать к морской ведьме за зельями волшебного голоса для своих сородичей — близится новый этап сезона охоты.       — Здрасьте, — приплывает в избушку с мальковыми плавниками и не церемонясь обращается к ведьме, — я за зельями.       — Рыбонька моя, Арсеньюшка, свет очей моих, — встречает его ведьма. Олеся вообще-то из рода осьминогов, но поприятнее многих сирен. Она сразу пятью щупальцами что-то замешивает, шатает, размалывает, а теперь шестым тянется к Арсению, обнимая в приветствие, — я еще не закончила, но ты мне можешь помочь, и тогда мы справимся в разы быстрее.       — Да я только рад, ты скажи, что делать надо, — говорит, отлепляя от себя присоски с щупалец, и проплывает вглубь хижины, где на каких-то пара́х (а то и голубоватых огнях, непонятно откуда взявшихся) стоит котелок с желтой блестящей жидкостью.       — Там несложно, все, что еще необходимо добавить сюда, стоит на верхней полке слева. — Олеся щупальцем показывает на нужную полку. — Просто по порядку добавляй, начиная от серебристой пыли, и замешивай где-то минутку — потом следующий ингредиент.       Арсений принимается исполнять указания морской ведьмы, пока она сама снует туда-сюда по своей хижине, где-то что-то подбирая, переставляя и выключая. В двух словах: работа идет полным ходом. Арсению лишь осталось подобрать момент, чтобы проконсультироваться по своей идее.       — Олесенька, а ты же не только вот эту бурду умеешь готовить? — начинает тоненьким голоском, щебечет, как какие-то крылатые монстры с поверхности (Антон называет их птицами).       — Конечно, умею: лекарства — что бы вы, олухи, без меня-то делали, — заклинания другие, разные смеси… — перечисляет Олеся, и Арсений уже сомневается в правильности построения диалога: сейчас ведьма уведет его в сторону своих достижений, и пиши пропало на идею арсеньевскую — он забудет ее к тому времени, когда все регалии колдуньи окажутся перечисленными. — А еще я могу трактовать сны и читать предсказания по звездам на небе!       — Не неси ерунды, звезды не умеют писать, чтобы читать по ним что-то. — Арсений глаза закатывает, не веря в то, что какие-то светящиеся точки могут предсказывать судьбы. — Я не за этим пришел.       — Так верно все: ты за зельями пения для своих сородичей — разве не так? — Олеся смотрит непонимающе, будто ей указывают на ошибку, а она в упор не видит ее.       — По идее, все так, но не совсем. — Арсений отплывает от котелка с желтой жидкостью, приближаясь к колдунье. Ох, если она не поможет, тогда не поможет уже абсолютно ничего! — Я просто подумал, вдруг у тебя есть какое-нибудь зелье для превращения сирены в… Человека, например. Вот чисто теоретически: есть?       — Теоретически есть рецепт, но практически я пока не понимаю, зачем оно тебе. Я же верно сочла намек на то, что тебе надо стать человеком? — Арсений кивает, и Олеся вмиг радостной становится: — Ну вот, а ты не верил! А звезды мне еще позавчера подсказали, что грядет необычная просьба и какая-то сумасшедшая история любви. Так что рассказывай: кто, с кем, как…!       Арсений, на самом деле, невероятно благодарен Олесе за все эти вопросы. До этого момента он держал все в себе, даже не думая поделиться этим с кем-то, а сейчас все наконец-то раскладывается по полочкам, так еще и колдунья напевает о том, что подрабатывает свахой на полставки. Она поддерживает его в начинаниях и желании попробовать заново, говорит, что люди в их время совсем глупые пошли, так что все приходится брать в свои плавники, а потом рассказывает, что пригодится для оборотного зелья в человеческий облик, где это можно взять, и посылает Арсения за всеми ингредиентами: дает ему три дня, чтобы найти все, иначе не поможет она ему с перевоплощением (но Арсений-то знает, что все она шутит, начитавшись русалочьих историй о том, как ровно в полночь чудесная карета превращается в булыжник, а гончие дельфины — в мальков).       К сиренам Арсений возвращается вместе с плетеной из водорослей авоськой и баночками с зельями, расфасованными ими с Олесей незадолго до этого, лежащими внутри. Уже на следующий день все вновь расплываются кто куда на охоту, предварительно испив волшебные жидкости прекрасного голоса. Арсений берет свою порцию, кидает ее в сумочку уже поменьше, которую вешает через плечо, и тоже плывет, но не на свое место охоты, а на дальний коралловый риф за ингредиентами для нового зелья. Там он достаточно быстро находит и «солнечный камень», и «коралл бордовый ядовитый» (ну кто же такие названия придумывает, Арсений половину времени тратит на размышления, а точно ли ему оно надо, а потом узнается, что это некорректный перевод с древнерусальского), и даже «икру морской звезды» (приходится распарывать ее тело, зато эта самая икра оказывается очень похожей на жемчуг, только черного цвета). Со всей своей нетипичной для сирены добычей он возвращается в хижину колдуньи, и они вместе заваривают это все на медленном огне («Огонь?! Олесь, а ты как это, блять, сделала?!» — «Тс-с-с, у ведьм свои фокусы!»).       Одновременно с тем, как солнце окончательно скрывается за горизонтом, а на город опускается ночь, Арсений выпрыгивает из воды и садится на тот самый выступ. Из сумочки он достает две склянки, оказавшиеся очень похожими друг на друга, а оттого Арсений не понимает, какую именно ему надо пить. Пробует первую — ничего не меняется.       «Ну лоханулся, с кем не бывает, — пожимает плечами сам себе, открывая вторую баночку, — зато теперь снова петь хорошо буду. Встречусь с Антоном и сразу же спою ему о любви!»       Выпивает вторую, и первые пять секунд снова ничего не происходит, а потом вдруг голова начинает болеть, виски пульсировать, а хвост по ощущениям будто бы расслаивается на две части. Обе срастаются, превращаясь в элегантные длинные худые ноги, плавники отовсюду приклеиваются к телу и рассеиваются в коже. Арсений смотрит на себя, как завороженный, вертит ногами по всем сторонам, свешивает в воду и двигает пальцами — все это так необычно! Он пытается встать, опираясь на камень рядом, а потом смотрит на свое отражение в воду и диву дает, сам себя не узнает. Красавец каких еще поискать надо! Одна проблема: есть у людей какие-то правила, считающие, что щеголять так, как планировал Арсений (то есть голышом), это против норм и морали. А одежды у него никогда-никогда не было, он и знать не знает, как ее одевать (а еще он как-то подслушал у людей про какие-то Надежды-одежды, одевать-надевать, но все равно не запомнил, как правильно). В общем, вопрос об одеянии остается открытым, а вместе с ним — надежда (которую в этот раз уже не надо одевать) на то, что по ночам люди, подобно русалкам, спят и по улицам не шастают, а значит не увидят чью-то голую жопу.       Арсений, кстати, еще минут десять тратит, разглядывая свою задницу и член. Прикольно, блин, у этих людей все устроено!       Он вылезает из своего укрытия, а вместе с этим надежды на то, что никого на улицах человеческого города по ночам не водится, разбиваются с треском (прям как коленки у Арсения, когда он пробует сделать первые шаги, но падает). Даже днем, когда он отправлялся на слежку за Антоном, не было столько народу, сколько сейчас собралось! И что им там кровью, ой, то есть медом помазано? Спасибо, что на пляже вроде не так много: человек семь от силы по всему пляжу, трое из них зачем-то залезают в воду, даже не догадываясь, что по ночам к берегу подплывают всякие нечисти, готовые в любой момент сожрать их. Остальные люди распределились по всему пространству и снуют туда-сюда, кто-то включает и выключает фонарик (Арсению не знакома техника фотографий со вспышкой), а кто-то уже уходит. Ну и ладно, Арсению же на руку.       В его голове созревает чудесный план: люди глупые, как пробки, а еще невнимательные до ужаса, поэтому он верит в то, что никто не заметит случайно пропавшего чьего-то полотенца. Осталось только подобраться к нему как можно ближе и… Бинго! Если Арсений не видит, что его кто-то заметил, значит его никто не заметил! Зато он теперь хотя бы не голенький — оборачивается в махровое полотенце, а понимая, что оно прикрывает не всю его попу, немножко спускает. Кое-как завязав его, Арсений гордой (и ковыляющей) походкой выходит с пляжа, отправляясь на поиски Антона.       Только вот ему никто не рассказал, что людей в тысячи, а то и миллионы раз больше русалок и сирен вместе взятых, никто ему не поведал, что примерно треть из них любит гулять по ночной набережной, и уж тем более никто ему не сообщил, что Антон живет не где ему вздумается (как это делает Арсений на своем рифе), а в доме. И далеко не факт, что Антон прямо сейчас встретится на его пути вдоль набережной, пока других маршрутов Арсением не обнаружено.       А здесь людей много, очень много. Они все разговаривают, кто-то играет на музыкальных инструментах, кто-то поет, и все совершенно друг на друга не похожи. Каждый красив по-своему, по-своему уникален и необычен. И Арсений в их тусовку, как он думает, вполне себе вписывается как родной — в своем-то необычном одеянии из одного только полотенца. Да, он уже собрал на себе несколько десятков взглядов, с другой стороны, а чем это плохо? Будто они, люди, никогда полотенец не видели.       Или это действительно так?       Арсению даже неловко становится, когда на него в первый раз показывают пальцем, а еще он видит моргающий фонарик за спиной — кто-то фоткает его. Нет-нет, он сюда совершенно не за этим шел, он не хотел, чтобы его исподтишка фотографировали и смеялись. Когда Антон рассказывал про камеру на телефоне, это казалось совершенно другим, чем-то хорошим и полезным, а не… этим.       Хорошо, что прямо сейчас Арсений узнает еще один человеческий прикол: про какого-то Магомеда и какую-то гору. Только с немножко отличающимися словами.       Если Арсений не идет к Антону, то Антон идет к Арсению.       — Это ты?! Ты чего здесь делаешь?! — Антон сильно удивлен, так что почти кричит шепотом. — Арсений?       — Я-я. — Скоро кивает Арсений, махая головой. — Я искал тебя тут, чтобы…       — Давай не сейчас об этом, ты… Как бы помягче сказать… Выглядишь немножко не так, как остальные… — Антон искривляет лицо, стараясь выражаться негрубо. — А еще ты как будто упал в бочку с рыбой — от тебя са-амую малость пахнет.       — Эй, я не люблю рыбу! Я, в отличие от других сирен, ее не ем, предпочитаю исключительно людей! — Пока Арсений верещит, Антон хватает его за запястье и пробирается сквозь толпу на менее оживленное пространство, хотя вечером на набережной сделать это почти невозможно. — Куда ты меня ведешь? Антон?!       — Мы сейчас пойдем ко мне домой. — Внутри Арсения загорается новый огонек чувств: они — к нему домой — а это только первые два часа его прибывания на суше! Получается, первое свидание сразу с продолжением?… — Я дам тебе одежду хотя бы, а то ты бы знал, как ты выглядишь со стороны.       — Как? Хорошо? Сексуально?       — Откуда ты такие человеческие слова знаешь? М, нет, я хотел сказать комично и как клоун или наркоман на негнущихся ногах, но, может быть, что-то сексуальное в этом есть, — в конце Антон неприкрыто смеется, чем еще больше опечаливает Арсения: эй, это ведь только его первые два часа на суше! Конечно, он наркоман на негнущихся ногах, хвост-то раньше сам извивался по течению, ему и напрягаться особо не нужно было.       Антон отводит их до своей однушки, везет, что идти совсем не далеко. Арсений по пути задает множество вопросов, на которые ему приходится отвечать, даже если они ставят их в очень неловкие положения.       — Антон, а это можно считать свиданием? Ну, что мы вот так встретились, а теперь идем к тебе домой, — Арсений как в бреду несет всякую чушь про свидания, совсем забывая, что несколько дней назад именно он и сбежал после «недосекса». Уплыл — поправляет он, когда в мысли по кругу возвращаются к первоначальным переживаниям.       — Если хочешь, считай это свиданием, — бурчит Антон, ища ключи от подъезда.       Как интересно тут все: Арсений думал, что люди живут как Олеся — каждый в своей хижине, но почему-то когда они с Антоном ждут железную коробку, которая закроется за ними, а потом оказывается на другой высоте. Когда эта коробка как по волшебству открывается, из нее выходит женщина с маленьким человечком. Он держит ее за палец и смело ведет к выходу из дома. У Арсения, конечно, именно в этот момент развязывается язык, и он спрашивает, является ли их свидание свиданием с продолжением. У женщины едва глаза не выпадают, глядя на них, так что она подталкивает маленького мальчика побыстрее к выходу, а еще на всякий случай прикрывает ему ушки. Арсений фыркает и продолжает болтать о своем.       Все становится ясно: Арсений переживал только потому, что сам себя что-то придумал, сам накрутил, а на самом деле он всю дорогу преспокойно общался с Антоном, который, кажется, ни чуть не обижен на него. Он, конечно, спросит об этом попозже, но стал бы Антон, будучи обиженным, пускать к себе домой? Арсений обычно, когда в плохом настроении, всех прогоняет со своего рифа, никому не позволяет рядом отшиваться.       — На, возьми, — Антон передает ему комплект одежды из шорт и футболки, — разберешься хоть? В шортах, смотри, вот сюда одну ногу суешь, вот сюда — другую.       — Не надо меня учить замки из песка строить! Я сам все умею!       Умеет он, ага, как бы не так. Шорты все равно наизнанку надевает, так что Антон, до этого отходивший на кухню, чтобы попить, по возвращении помогает ему переодеть их, закрывая глаза, чтобы не увидеть лишнего. А затем он сажает Арсения на кровать, встает рядом и просто молчит. Ждет.       Арсений тоже молчит. Лупоглазо смотрит на Антона, моргает и только после прямого вопроса говорит:       — Я к тебе пришел.       — Это я уже понял, но зачем тебе ко мне? И… ты можешь превращаться в человека? Почему ты раньше не рассказывал? У меня столько вопросов, столько! Около ста!       — Отсоси у судака.       — Что?       — Чего?       — Скажи триста.       — Триста?       — Отсоси у тракториста, мы квиты.       Нет, к серьезным темам они такими темпами не перейдут никогда.       — Я… Мне стало очень стыдно, — говорит Арсений уже через какое-то время. — Ну, что я после того, что у нас произошло… Я, честно, не знаю, каким течением меня обмыло! — Арсений стеснительно вырисовывает пальцами одному ему понятные знаки на руке Антона, но начинает нервничать, что не остается незамеченным. Антон берет его руку в свою и сжимает, как бы поддерживая. — Ты не обижен на меня?       — Ни в коем случае, — улыбается Антон и полностью поворачивается корпусом в его сторону. Начинает гладить по тыльной части ладони. — Ты переживал из-за этого?       — Честно? Очень.       — Я, признаюсь, тоже. Я совершенно не понял, что произошло, но раз ты уплыл, я подумал, что так надо было. Мне было очень грустно, я приходил потом несколько дней туда, а тебя нет и нет, тогда я решил наоборот — ты на меня за что-то обиделся. И перестал ходить.       — А я приплывал, но боялся показываться… Какие же мы медузоголовые! Ты скучал по мне?       — Естественно.       И жизнь снова прекрасна, а Арсений влюблен еще больше.       Арсений теперь живет на поверхности вместе с Антоном. Антон не настаивает, но ненавязчиво предлагает остаться у него подольше, а Арсению только в радость. Весь вечер они обсуждают все то, что накопилось за это время. А потом ночь потихоньку сгущается, а музыка за окном утихать — Арсений вслед за ними начинает клевать носом, что не остается незамеченным Антоном. Он предлагает ему сходить в душ, отводит туда и вновь дает сменную одежду. Показывает, как настроить воду, и все это под бурчание Арсения о том, что в морской жизни есть плюс — не нужно мыться. И пока ему не очень нравится эта бандурина, именуемая душем.       Антон покидает его компанию, возвращаясь в комнату. У них как-то не очень много вариантов, как спать — кровать-то у него одна. Так что Антон принимается перестилать постельное белье (на предыдущем есть дырка, ему самому как-то все равно, а вот перед Арсением… Хотя Антон сомневается, что Арсений знает, что такое постельное белье). Вообще-то он не очень любит (читать: совсем не любит и терпеть не может) заправлять одеяло в пододеяльник и всегда хочет избежать этого, а сейчас еще и судьба распоряжается всеми своими возможностями, дергает за ниточки, чтобы заставить Антона совсем забить на эту кучу-малу, так что посылает ему желанный знак.       Что-то с громким грохотом падает под аккомпанемент арсеньевского крика. Антон тяжело вздыхает и решает, что лишний раз навестить друга морского не помешает (даже если прошлый раз был две минуты назад). В душевой его встречает чудесная картина маслом «Приплыли!» В буквальном смысле.       Арсений, сложенный в три погибели, корячится в этой малюсенькой кабинке головой вниз, задом кверху… И с хвостом. И плавниками.       — Ты в гимнасты подался? Какая-то кривая у тебя «березка» получается, — хихикает Антон, подходя ближе.       — Смешно ему! Нет бы помочь, спасти друга из беды, так он мне про какие-то «белизерки» говорит!       Антон открывает дверцу, и оттуда сразу выпячивается длинный хвост.       — Что ты смотришь? Доставай меня отсюда!       Сказать, что Антон тратит все усилия, к данному моменту не покинувшие его, чтобы вытащить Арсения из душевой кабинки, все равно, что ничего не сказать. Одну руку он просовывает между чужим торсом и мокрым покрытием, второй хватается за хвост и вызволяет сирену из его личной клетки. Теперь, придерживая его подобно невесте или прекрасной принцессе, Антон относит его в немного другую комнату неподалеку — в комнату с ванной.       И кто Антон такой, раз живет в таких хоромах и с ванной, и с душем… Да с одной жилой комнатой?       Арсения он укладывает в ванную и, пока тот ежится от холода стали, такого непривычного после нескольких часов на суше, где все тепло и один лишь приятный ветерок дует в лицо, принимается за настройку воды. Каждые три секунды, когда напор сменяется, он поливает Арсеньев хвост, чтобы тот оценил комфортность, но все ему не то. То слишком горячо, то просто жарко, а когда Антон уже с психу выкручивает кран в противоположную сторону — «прохладненько». В общем, Антон с двух словах объясняет Арсению, как это работает, и передает управление в его руки. После этого не уходит, нет, продолжает стоять рядом, чтобы подсказать где-то и чего-то, если понадобиться, помочь…       — А чего это ты опять хвостатый-плавникастый? — Антон, принесши табуретку в ванную, садится рядом, и они просто болтают обо всем, пока Арсений привыкает к неморской воде. Антон показывает ему разные гели, шампуни и всякие штучки, но больше всего внимание Арсения привлекает пузырек, жидкость из которого Антон немножко выливает в воду, а потом болтает-мешает, и в ванной появляется куча пузырей, заполняющих всю поверхность. Такого у них в море нет, но Арсению очень нравится это. Он говорит, мол, остался бы здесь на всю жизнь только ради пузырей (он, конечно, понимает, что не только ради них, но и ради Антона, правда, пока замалчивает).       — Да я сам не знаю. — Арсений пожимает плечами, а потом загребает как можно больше пены в руки, кладет ее себе на волосы будто бы корону. — Олеся, ну, ведьма наша местная, предупреждала, что всякие побочные эффекты могут быть, что что-то одно может повлиять на что-то другое… Она, в общем, много чего говорила, я не запомнил.       — Ну даешь, — говорит Антон, потягиваясь за шампунем, — а обратно человеком-то ты сможешь стать?       — Надеюсь, — вздыхает, пока Антон вспенивает его волосы. Это, оказывается, приятно, он как будто массаж делает. Арсений даже разворачивается другой, более удобной стороной, облокачивается на ванную и откидывает голову назад, не забыв прикрыть глаза от наслаждения. — Иначе тебе придется вечно носить меня на руках.       — Не надо мне такого счастья! — восклицает Антон, чуть оттягивая волосы так, что Арсению едва становится больно, но терпимо. Его пакли, кажется, вообще никогда не мылись (удивительно, да, Антон, в море еще не завезли шампуни), все волосы просоленные и спутанные, но Антон все равно не останавливается. — Давай как-нибудь это… Обратно!       Сразу после банных процедур Антон оставляет Арсения в комнате с просьбой подождать. Сначала ему очень хочется наказать дозаправить постельное белье, но несложным логическим путем он догадывается, что он дольше будет объяснять, что нужно сделать, чем сделает это сам после. Тогда Антон убегает в душ, а Арсений, чинно размещенный на краю кровати, рассматривает комнату. Половину предметов он никогда до этого и не видел, все кажется таким странным, но до необычия родным и домашним. Просто потому, что оно лежит в комнате Антона, а Антон — это его все. Арсению хочется жить здесь вечность, хочется просыпаться рядом с Антоном и хочется сплетаться с ним хвостами (Арсений пока не понимает, как русалочий жест сильной любви — сплетаться хвостами во время сна — можно переиначить на людской лад, но у них наверняка есть что-то похожее)… Всего хочется с Антоном, всего и сразу.       Кстати, по поводу хвоста. Из ванной Антон все-таки вынес Арсения в его родной форме сирены, так как было неясно, что с этим превращением делать. Но в какой-то момент, пока Арсений просто сидит, его хвост неожиданно вновь разделяется на две ноги, плавники врастают в кожу и он сам принимает человеческий вид.       — Наверное, это зависит от воды, — предполагает вернувшийся Антон. — Ты намок и превратился в сирену, а сейчас высох и снова стал человеком.       Чуть позже Антон спрашивает, не голоден ли Арсений, на что получает промямленное «не-а» и тогда предлагает укладываться спать. Постельное белье они все-таки застилают, причем достаточно быстро: Арсений сразу сникает, что одеяло будет пытаться сбежать, так что крепко держит уголки. Антон, залезая на свое место на кровати, признается, что совсем не может спать без одеяла, даже сейчас, летом, ему так комфортнее, так он чувствует себя защищенным; но если Арсению будет жарко, он достанет еще одну простыню. А его это умиляет: он представляет малюсенького Антона, который прячется под одеялом от всего в этом страшном мире — и трескается в улыбке так, что Антону еще постараться нужно, чтобы собрать его обратно.       В итоге Арсений залезает к нему под одеяло и очень старается держаться на расстоянии. Наверное, Антону не понравится, если на него в первую же ночь закинут и ноги, и руки, да и вообще поверх него лягут. Первое время Арсений ворочается, задает разные, уместные и не совсем, вопросы, а Антон расслабленно отвечает уже полусонным голосом. Где-то на вопросе четвертом он в какой-то момент замолкает, и Арсений двигается к нему, чтобы убедиться в своей догадке: спит. Антонов сон такой спокойный, ровный и кажется, что нарушать его подобно греху. Поэтому для и так грешного Арсения не остается ничего, кроме как вернутся на свою половину кровати и заснуть.       Сны сегодня яркие и красочные поначалу, но к концу все оборачивается во тьму. Собрать воедино увиденные фрагменты не представляется возможным, потому что ни свет ни заря Антон просыпается и будит Арсения вместе с собой. Впопыхах куда-то собирается, пока несирена пытается разлепить глаза и понять, что происходит, но каждый раз, когда получается сформулировать вопрос, Антон убегает куда-то из комнаты. Арсений поднимается с кровати, потягивается и немного разминает ноги, чтобы не упасть с непривычки. Отправляется преследовать Антона: ответы на свои вопросы ему жизненно необходимо получить прямо сейчас.       — Антон, а что ты…       — Мне надо на работу.       — Чего?       Так Арсений знакомится с понятием «работа» и выпрашивает Антона взять его с собой. Скрипя зубами, ему сначала отказывают, но Арсений продолжает действовать на нервы все утро — у Антона нет ни шанса не взять его. А почему бы и нет, думает Антон и выдает ему одежду.       Наземный мир для Арсения удивителен в той же мере, сколько непонятен. Оказывается, люди, для того чтобы получить «деньги», каждый день ходят на работу, когда под водой, если кому-то нужны драгоценности, то он просто плывет в отдаленное от поселения место и собирает их уже там. И нет у русалов и сирен другого развлечения для пополнения своих богатств, в то время как у людей сотни разных профессий! Арсений не понимает, как среди этого разнообразия можно выбрать что-то одно и заниматься только этим всю жизнь.       Вот, например, Антон повар. Он, на самом деле, Арсению уже рассказал о том, что на корабле в том самом роковом плавании он был коком неофициально, а оттого во всех новостных пабликах про его чудесное спасение не было ни слова — официально он повар и то не совсем. Арсений запутался в объяснениях Антона триста тысяч раз: по образованию повар, по дополнительным курсам кондитер, там еще что-то про холодный цех, а где-то еще и су-шеф… Но больше всего Арсений смеется, когда после всего этого хвастовства образованием Антон через черный вход заводит его в пиццерию и договаривает: «… А по работе я пиццайоло!» Во-первых, это слово очень смешное, во-вторых, после всех лавров и восхвалений о пройденных курсах по молекулярной кухне Антон действительно всего лишь месит тесто и накладывает на него все, чего только душа пожелает.       Ну да, Арсений впервые в жизни видит пиццу. Ну да, для него это, конечно, выглядит странным.       Арсению строго наказывают сидеть либо в служебном помещении, либо в зале пиццерии (что затруднительно, так как у них сейчас полная посадка). Понятное дело, что миссия невыполнима, так что Арсений стремительно приближается к кассе, за которой Антон временно подменяет сотрудницу, оформляя заказы.       — Антон, мне скучно! — отстояв очередь, выдает Арсений. — Я не могу просто сидеть на месте!       — Ты… Ради этого… Всю очередь отстоял?       — Да! Я хочу с тобой рядом быть, можно я тут останусь?       — Арсень… Нет, нельзя, я работаю, мне некогда обращать на тебя внимание, извини.       — Ну Антон!       — Молодой человек, не задерживайте очередь! — слышится сзади.       — Ц-ц, — Антон закатывает глаза на всю ситуацию, а затем лезет в карман штанов и достает оттуда банковскую карту, — Арс, на, держи, сходи вон в забегаловку справа отсюда, там один раз платишь за стаканчик, а газировку можно подливать сколько угодно.       Сначала Арсению эта идея не нравится. В его голове это выглядит как предательство, и ему впору обидеться на Антона, но не когда он знакомится с прелестями местного фастфуда. Антонов совет про единоразовую оплату стакана работает на ура: Арсений каждые пять минут бегает к автомату, подливая газировки разных цветов и вкусов. Больше всего ему понравилась какая-то темная вода со сладким, но разъедающим рот вкусом, меньше всего — оранжевая, хотя он отчаянно дает ей новые шансы, пытаясь распробовать ее апельсиновый вкус.       Потом вдруг становится неожиданным открытием, что кроме напитков здесь есть много чего еще, так что Арсений мысленно составляет список своих хотелок: картошка — что-то похожее на их местную еду, как высушенные кораллы; чизбургер — как маленькая антонова пицца, только булочки есть с двух сторон, а по краям все вываливается; сырные палочки — звучит очень необычно и не похоже на что-то другое, но Арсению очень понравилось, как оно выглядит. А самым впечатляющим оказывается мороженое — оно же буквально замороженное, удивляется Арсений. У них под водой ничего подобного никогда не было, нет и не будет, а здесь оно еще и с разными топингами! Арсений хочет попробовать все!       И с этим списком Арсений вновь приходит к улыбчивой девушке-кассирше, перечисляет ей все свои пожелания, но когда дело доходит до оплаты, девушка совершенно неприветливо говорит, что операция отменена. Арсений вновь открывает рот: как это так?       — У вас недостаточно средств на весь заказ. Мы можем убрать что-нибудь из списка, чтобы вам хватило.       — М-м, давайте уберем карамельное и шоколадное мороженое. — Девушка что-то нажимает на аппарате, а потом мотает головой. — Чизбургер тоже можно убрать. — Кассирша вновь поднимает голову со взглядом, говорящим за себя. — Оставляйте только картошку.       Из заведения Арсений выходит очень грустный, зато с вновь наполненным стаканом и половиной картошки. Почему-то когда он решил повторить операцию с ней, подошедши к кассе и доброжелательно попросивши добавки — как подливается напиток, — на него посмотрели как на сумасшедшего и предложили сходить проветриться на улицу (к счастью, не шибко смышленый в людском сленге Арсений подумал, что это дружеский совет). Идет обратно к Антону, потому что делать больше нечего. Заодно относит ему часть картошки, которую он не доел, и специально для него налитую темную газировку. Это будет затишье перед бурей, потом он отправит Антона батрачить в две смены в этой его пиццерии, чтобы средств было достаточно и Арсений смог попробовать мороженое. С клубникой.       Антон потом долго смеется и извиняется за то, что забыл перевести деньги с зарплатной карты на обычную, обещает сводить Арсения в место покруче, где одной картошкой они не ограничатся. И все это происходит, пока Арсений сует снеки «фри» ему в рот — те самые, которые он принес из фастфуда.       На следующий день они выходят гулять по набережной, где Антон все-таки покупает Арсению мороженое, которое ему еще как нравится. На обратном пути домой он стесняется попросить снова, но Антон читает просьбу по глазам. В момент, когда ему протягивают новый рожок, Арсений влюбляется в Антона еще больше.       И тем же вечером, когда они гуляют в стороне их общего «места» — выступа, — это оказывается взаимно. Антон первый заводит этот душещипательный разговор, и каждую его секунду, пока он ведет речь медленно-медленно, Арсений не находит себе места, изводится и ерзает — чтобы в конце замереть, словно каменный. Отмирает лишь когда Антон берет его руки и спрашивает разрешения на поцелуй. И Арсений не может поверить, что чужие губы нежно накрывают его, что чужие руки ложатся на талию…       И теперь у них все хорошо. Из огня да в полымя они решают не бросаться, громкие слова, например, «отношения» пока не использовать, хотя их поведение именно к таким и отсылает: они все чаще держатся за руки, пока гуляют, прячутся от всех в своем месте у выступа, где могут позволить себе немного заиграться. Так, например, однажды Арсений уходит оттуда с гордо поднятым носом и ярким засосом на шее, а Антон плетется рядом и извиняется. Арсений ему, кстати, чуть позже признается, что ему наоборот нравится носить на себе его засосы и, если бы не общество и его мнение, то он бы позволил раскрасить хоть всего себя. Естественно, не обходится и без темы о плотских утехах: Арсений сильно смущается, но признается в том, что он еще как бы «ни-ни» — только тот инцидент с Антоном и дрочкой, но это не считается, — потому что у них это не совсем ценится, а ему в целом всегда до этого было как до вод Северного Ледовитого. Да и как-то, если что-то представлялось, то уж точно не на суше — Антон предупреждает, что готов на любой каприз и разного рода эксперименты. Если Арсений захочет под водой, они займутся этим под водой.       Кстати, о воде. Теория о том, что при контакте с водой Арсений оборачивается в свой родной облик подтверждается, причем неоднократно. И в душе, и ванной, и в морской воде (а они с Антоном однажды выбрались на пляж, чтобы почувствовать себя туристами в городе-курорте) ноги Арсения обрастают дополнительным слоем кожи, сплетаются и возвращают и хвост, и плавники, и жабры. Так что теперь никто даже не заикается о том, чтобы расположиться на территории облагороженного пляжа — они ходят на свое место, где аккуратно спускаются с выступа и ныряют в воду — и хорошо им. Арсений даже однажды снова одаривает Антона возможностью дышать под водой (по-прежнему через поцелуй, но теперь вместе с ним Антон чувствует огромную любовь, посылаемую сиреной) и показывает все места, где прятался, за какими камнями скрывался, когда они с Антоном избегали друг друга. Там же стоит скала, на которую он периодически залезал, надеясь, что если он не видит Антона из воды, то увидит с валуна. Тут, от него, говорит Арсений, совсем немного до поселения их сиреновой общины — рукой подать, хвостом махнуть и уже там будешь. Главное, добавляет, чтобы, действительно, кто-то из сирен не увидел их вместе, но в основном морские существа сюда не плавают, так что этот риф со всеми его красотами Арсений почти полноправно присваивает себе. Он, кроме того, проводит «экскурсию» по близлежащим местам и показывает издалека место обитания их общины, показывает, в каких кораллах он лежал и грустно вздыхал о своих чувствах. Антон все надивиться не может этому необычному миру, все такое странное и непривычное, что ему бы и недели не хватило, чтобы полностью пропитаться этой атмосферой. Но отдельного восхищения, по его нескромному мнению, достойны рассказы Арсения о том, как он переживал о невзаимности.       Получается что-то вроде арсеньевского пребывания на суше, но наоборот — теперь Антон забавно тыкает пальцем во все необычное, спрашивает и проводит аналогии. Жалко только, что в центр, в город русалок Антону не попасть, а ведь там и есть самая красота — к людям в их мире народ ой как не приветлив. Зато с Олесей познакомится у них еще как получается — надо же ей знать, ради кого Арсений решил предать своих сородичей. Им удается очень даже хорошо сдружиться, и, к удивлению Арсения, Олеся одобряет его выбор, шуточно благословляет, желает удачи и просит хоть изредка навещать ее.       Одним словом все у них хорошо: все наладилось, Арсений привык к жизни на суше, и они в размеренном темпе двигаются дальше — вместе. Антон продолжает ходить на работу, Арсений продолжает таскаться туда вместе с ним, чтобы посидеть в подсобке и лишний раз выйти в зал, пересекаясь взглядами с Антоном. Они продолжают ходить к тому самому выступу, чтобы искупаться, а особенно часто в последнее время — некоторые «синоптики» прогнозируют похолодание со дня на день, и если Арсению это не страшно (он и не в такой холодной воде плавал), то Антону приходится довольствоваться последними деньками, пока море прогрето.       — Антон, — в какой-то момент резко начинает Арсений, подплывая к Антону максимально близко, оплетая хвостом его ноги, — а давай займемся сексом. Вот прямо сейчас.       — Сексом?       — Сексом.       — Ты уверен? Арс, мы можем…       — Ничего мы не можем, я хочу сейчас. Хочу попробовать. — Арсений кладет руки на его плечи. — Я если что остановлю, но мне очень хочется. Прям здесь, если тебя, конечно, это не затруднит. Нет же?       Арсений приникает к чужим губам с легким придыханием, и Антон цепляется за новую возможность насытиться воздухом. Как Арсений делает это, он все еще не понимает, но о чем речь, когда он на грани сумасшествия с таким невероятным во всем своем обличии сиреной. Они подплывают к выступу, чтобы была возможность ухватиться за что-нибудь (иначе совсем лишатся головы), и Антон зажимает Арсения с двух сторон руками. Ему хочется задействовать еще и колено, например, подсадить Арсения на него, как если бы у него были ноги, но пока такой возможности не представляется. Антон ведет носом вдоль ключиц, поднимается по шее и шумно выдыхает у уха (к тому моменту они уже оказываются в воде лишь по плечи). Со стороны Арсения доносится тихий стон, кроме того Антон чувствует мелкую дрожь с его стороны, а проведя рукой по предплечью сирены и различив табун мурашек, и сам ощущает это покалывающее волнение.       Вообще Антон, честно, представлял их вместе за такими занятиями и не раз — и даже до «официального» начала отношений. Ему чудилось, как они в разных позах, в разных местах (у него дома, естественно, дальше он не уходил), и, скажи ему тогда, что однажды они действительно дойдут до такого, Антон бы посмеялся и не поверил. Потому что не могут его фантазии взрослого характера выйти наружу — да он даже стеснялся спросить у Арсения, а как там у него все устроено (ведь если член он уже обнаружил ранее, то оборотная сторона все еще покрыта печатью и семью замками). А о сексе с Арсением-сиреной он и подавно не думал, пока тот не сказал, что их первый раз произойдет только таким образом — и Антон пустился во все тяжкие, раздумывая о том, как же это будет. Он представлял себе их в снятом номере в дорогущем отеле на каком-нибудь пятидесятом этаже в столице — за окном ночь, темнота, мерцают огоньки… А они лежат в огромном джакузи в комнате с панорамным видом — приглушен свет, зато светятся их глаза, глядя друг на друга. Теплая вода, мягкая пена, расслабленные поцелуи куда угодно, потом плавно перетекающие в нечто большее. Антон представлял Арсения, лежащего под ним, постанывающего от каждого толчка, дергающего хвостом и тянувшегося за его рукой, чтобы сжать и не отпускать, потому что так легче. Антон представлял, как расцеловывает его родинки и чешуйки, как отглаживает чужие бока и держит за бедра, то есть за самую широкую часть хвоста. Антон ни за что не мог представить, что однажды такое произойдет наяву, однако для себя он четко решил и поставил цель показать Арсению и такую жизнь. А Антон привык добиваться своих целей.       Сейчас же он равномерно спускается, трогает-трогает, кажется, абсолютно везде, а едва колышущаяся вода ему в этом помогает. Останавливается и целует каждый сантиметр кожи Арсения, особое внимание уделяет соскам. Пока Антон приникает к одному, широко лижет по ареоле, с другим он играется рукой: сжимает, чуть оттягивает, перекатывает пальцами… А потом он берет сосок в рот, чуть ли не присасывается к груди Арсения, тяжело постанывающего от ласки, но, к сожалению Антона, сквозь толщу воды эта музыка стонов слышится примерно в три раза хуже. Однако Антон от этого не останавливается, наоборот, помечает у себя в голове, что у Арсения чувствительные соски, и он обязательно будет это использовать в дальнейшем. А пока он меняется с рукой, теперь уже работая с другой стороны — здесь он и покусывает, и зализывает, и втягивает щеки, образовывая вакуум… Арсению кажется, что он растворится в воде от этих действий, от того, как контрастно с прохладной водой обжигает его грудь дыхание Антона.       Затем Антон спускается еще ниже, однако Арсений все равно видит его даже с поверхности воды — она кристально чистая, что вроде не может не радовать, а вроде Арсений различает в расплывающейся картинке, как Антон языком лижет в районе подвздошных косточек, и его выворачивает наизнанку от этого ощущения. Арсений бы никогда не подумал, что он такой чувствительный по линии соединения хвоста с туловищем, но Антон помогает ему познать мир с новой стороны — со стороны удовольствия. И пока он снует своими руками и языком туда-сюда, Арсений чувствует, как его паховые складки потихоньку раскрываются и оттуда вываливается крепко стоящий член. И все-таки на такое Арсению хочется посмотреть, так что он погружается в воду полностью, где его тут же целует Антон (непонятно, ему не хватает «воздуха» или просто поцелуев), а потом обратно опускается к паху. Со знанием дела проводит рукой пару раз по всей длине, большим пальцем массирует головку, а потом и вовсе облизывает ее, словно леденец. Арсений уже было руки на его голову кладет, чтобы схватиться за волосы и направить, но не тут-то было: Антон поднимается на один с Арсением уровень и пока возвращается к простой дрочке рукой, однако очень ме-едленной, он оттягивает крайнюю плоть и возвращает все обратно, наслаждаясь каждым вздохом сирены.       Арсений безучастным не остается. Он замечает нехилый бугорок под плавками Антона, сжимает его, выводя на неожиданный стон. Сжимает сильнее, а потом и вовсе просто-напросто стаскивает чужие плавки, выкидывает их на поверхность (на платформу выступа) и теперь играется с его членом точно так же. Арсений его, кстати, еще не видел, но там, собственно, и смотреть-то нечего. Не в том плане, что размеры пренебрежимо малы, а в том смысле, что его орган почти ничем не отличается от арсеньева, разве что у сирены он с перламутровым отливом, а у человека немного шире по размеру.       Арсений по нему проводит, а потом прислоняется ближе к Антону, намекая тому взять сразу два члена. Антон немую просьбу считывает, обхватывает и себя, и Арсения, прижимая органы друг к другу. Арсения выгибает дугой, словно до этого он был морским коньком, выворачивает, пока Антон, совсем не торопясь, водит по органам. Арсений напряжен настолько, что кажется, будто он кончит вот уже сейчас — к счастью или сожалению, Антон отпускает их и, гладя по бокам, тянется к задней части бедер Арсения. Сирена же обнимает резко и неожиданно, притягивает к себе и впечатывается в губы, напористо раскрывая их языком. Арсению телесного контакта совсем не хватает, ему даже жаль становится, что он просто сирена, а не осьминог как Олеся, например. Вот были бы у него щупальца, он бы во всю орудовал бы ими и ни за что не отпустил Антона ни на миллиметр от себя. Может быть, у ведьмы есть и такое зелье?…       Впрочем, сейчас его завлекает совершенно новое чувство, которое нет-нет, а все-таки он пытался представить, но все попытки оказываются ничтожны по сравнению с действительным ощущением. Антон пальцами достиг расслабленных складок на задней части хвоста и теперь активно водит по кругу сфинктера. Кожа на его пальцах чуть грубовата, он дразнится, вводит внутрь лишь на половину фаланги и тут же выходит, натирая при этом проход. Арсений не сдержанно стонет, выпуская при этом изо рта пузырек воздуха, который со смешным звуком лопается на поверхности. Палец заезжает в анал уже смелее и гораздо легче — Антон удивленно выгибает бровь, почувствовав что-то липкое и тянущееся внутри.       — Это естественная смазк-ах! — поясняет Арсений, понимая, что же так насторожило Антона. — У всех морских существ есть так-ах!-я, — выдавливает из себя объяснение, все равно перебиваемое стоном. — У людей нет такого?       Антон качает головой.       — Странно, я думал, что у вас, наоборот, даже лучше, чем у нас, это развито. Что-то вроде на суше — сухо, а в заднице — мокро.       — Это немного не так работает. — Улыбается во все двадцать восемь (и четыре удаленных в подростковом возрасте) зуба, пока к указательному пальцу присоединяет средний.       Антон их достает сразу же, разглядывая перламутровые подтеки и капельки у дырки. Выглядят… завораживающе.       И в разы хуже, когда стоит Антону подставить пальцы ко входу, как он сам сжимается, пытаясь ухватить больше, не позволять покинуть его. Арсений в это же время расцеловывает все лицо Антона, лижет вдоль линии подбородка и аккуратно покусывает своими клычками. Кое-где остаются алеющие царапины, но дела до них и вовсе никакого нет, когда внутри Арсения свободно двигаются четыре пальца.       Моментом позже Арсений оказывается грубо прижат к скале, в то время как сзади к нему пристраивают член. Антон ведет бедрами совсем немного вперед, не позволяя себе заходить внутрь, но проскальзывая мимо по размазанной смазке. Он полностью прижимается всем телом и тогда получает неприветливый толчок задницей, как бы намекающий, что уже пора.       Антон отодвигается на пару сантиметров и фиксирует чужой таз, которым Арсений старательно выводил восьмерки, чтобы как можно скорее ощутить внутри себя что-то покрупнее пальцев. Направляет свой член к складке и постепенно вводит, открывая в Арсении новые грани возможного. Вот уж он не думал, что это может быть так необычно и приятно. Антон выходит и тычется головкой куда-то рядом, но не внутрь, заставляя Арсения слепым котенком искать, куда и на что ему насадиться. Найдя, сирена хорошенько толкается назад, будто бы он сам себя трахает — и ловит себя на таком удовольствии, что теперь ничего, кроме как отклянчивать «задницу», чтобы Антону было удобнее двигаться, не приходит в голову.       Арсений хватается руками за скалу, на которую опирается, и чувствует, как мелко подрагивает, когда Антон подключает руку и вновь изводит его и сзади, и спереди. Собственный член ноет, мечтает покончить с этим как можно быстрее, чтобы обновить силы и снова вступить в бой. И Антон на контрасте с медленными движениями сзади, где больше внимания уделяется процессу, каждой венке, которые так хорошо зажимают стенки, дрочит уверенно и размашисто, не оставляя Арсению и шанса не кончить и не кончиться.       Еще хуже становится от продолжающей движение руки, размазывающей сперму Арсения по его члену, и от томного голоса Антона:       — Интересно, вот ты, морской чудик, сможешь кончить насухо? Или у вас тут до такого не доходит?       Арсений не видит этой ухмылки, но клянется, что еще чуть-чуть и лицо Антона треснет от нее. И это действует слишком не хорошо: Арсения ведет от пошлой гипотезы, а только что обмякший член вновь начинает подниматься. Антону придется очень постараться, сражаясь с физиологией сирены, чтобы заставить Арсения кончить насухо. Даже несмотря на то, что они оба — теперь! — хотят дойти до этого момента.       И это совершенно отвратительно. Совсем никакими словами неописуемо и несравнимо с любыми метафорами. То, как чувствует Арсений себя, то, как он чувствует Антона, выходит за рамки разумного в тот момент, когда обоим сносит крышу и выбивает пробки. Антон срывается на бешеный темп, словно второе дыхание открывается, не успевши закрыться первое. Антон все чувства из Арсения выбивает вместе с каждым толчком, а контрольным выстрелом в висок становится та самая секунда, когда Антон резко останавливается и кончает внутрь.       Стоит ли говорить о том, как по-блядски выглядит вытекающая из отверстия сперма, смешанная с блестящей секрецией, и как Антону хочется слизать все до единой капли?       Стоит ли говорить о том, что он все-таки делает это?

***

      Это, очевидно, лучший день в жизни Арсения. Или нет, где-то наравне с тем, когда они вступили в отношения. Теперь граница пройдена, а со временем и эти рамки сотрутся (Арсений искренне на это надеется) и подобные занятия будут проходить чаще. У него в планах попробовать дома на кровати, на полу, на кухне, может быть, в ванной или в душе… И опыт под водой тоже обязательно повторить.       Есть ли что-то, что они к нынешнему моменту еще не знали друг о друге? Нет. Кроме одного почти незначительного фактора: Антону ну о-о-очень хочется хоть одним глазком увидеть, где до этого жил Арсений, как выглядит место обитания их общины.       И Арсений не может отказать ему в авантюре пробраться туда, особенно когда хищное нутро подсказывает приближение нового этапа охоты.       Они с аккуратностью пуще прежней пробираются через водоросли и кораллы, обходными маршрутами переплывают полморя, чтобы ненароком не попасть на глаза охотящихся сородичей — и выплывают у подводной пещеры. Арсений раздвигает свисающие с «потолка» длинные водоросли, имитирующие вход («Иллюзия безопасности» — шутит Антон), и пропускает внутрь. Сам Арсений плывет немного впереди — плывет бесшумно и прислушиваясь к абсолютно каждому звуку. Вроде впереди все чисто — констатирует факт и немного ускоряется, переплывая мимо нескольких проходов и туннелей, но очень скоро заворачивая вправо.       — Это вот моя «комната».       Арсений показывает совсем маленькое пространство, где кроме не очень большой спальной ракушки и полочки со всякими разными штучками, вбитой прямо в каменную стену. Антон подплывает к ней ближе, чтобы разглядеть ее содержимое: всякие безделушки, маленькие жемчужинки, ни на что не пригодные, камушки или красивые листочки — а те, что желтого цвета, Арсений признается, он стащил с суши в том году, когда наступила осень, а теперь они просто лежат с остальным барахлом.       На полочке еще лежат русалочьи монетки старой пробы, которыми сейчас все равно нигде не оплатить, так что одну из них Арсений со спокойной душой дарит Антону. Потом происходят всякие милости, целовашки, обнимашки, а сразу после они выплывают из «комнаты» Арсения и…       Уж точно не ожидают встретить прямо перед носом старшину общины.       Тот сразу поднимает громкий крик на всю пещеру и близлежащую местность — из других комнатушек начинают вылезать сирены, чтобы посмотреть на это.       Любопытной сирене на базаре плавники оторвали!       Это похоже на публичную казнь, думает Арсений, если это, конечно, не есть она. О нем сразу же начинают перешептываться, на него сразу же с максимальным отторжением смотрит старшина, некогда считавшийся отцом Арсения. Взгляд его полон разочарования, а потом — злости. Он сразу же безмолвно шевелит одними губами и длинными смешными усами:       — Убить тебя мало. Ты не достоин находиться среди нас. Нет оправдания твоим поступкам.       Оказывается, их с Антоном любовный акт точно так же был застукан кем-то из охотящихся сирен, а потом сразу фактом передан старшине.       И Арсению становится страшно — не за себя, за Антона. Его самого они могут хоть убить, хоть лично поперерезать все плавнички, но если они хоть пальцем тронут Антона, Арсений не поленится и отомстит всем и каждому.       Антона, на удивление, не трогают. По крайней мере, пока — он плывет немного позади, в то время как Арсений под руки придерживают другие сирены, чтобы никуда не делся. Их размещают на суше, недалеко от их собственного выступа, Антона отпускают, говорят, что он свободен и на сегодня чудеса в лице морских жителей окончены (какая-то одна сирена устрашающе клацает зубами, глядя на него, намекая на то, что еще хоть одно приближение к их народу — и все), но Арсения по-прежнему удерживают, не давая и чуть-чуть подвинуться. На вопрос зачем это происходит, старшина отвечает, что они ждут его палача. Ладно, Арсений, заслужено. Будешь знать, как предавать свой народ.       Зато Антон его не предает — ему сказали идти, не глазеть лишний раз, а он прячется за валунами и подглядывает, посылая Арсению лучи своей поддержки на расстоянии. Ни один, ни второй не знают, к чему это все приведет, однако так или иначе последние минуты жизни Арсения они все равно проводят вместе. Переглядываясь и общаясь невербально. И лучше уж так, чем не прощаться совсем.       Хотя, думает Арсений, быть такого не может, что он сейчас умрет. Он просто не верит в это — если бы он умирал, судьба, сведшая их вместе с Антоном, обязательно бы распорядилась и дала им возможность попрощаться по-настоящему. Чтобы с чувствами и всеми-всеми мыслями — попрощаться. Арсений бы обязательно долго говорил, начал бы с того самого момента, как они впервые встретились, и закончил… Он бы не закончил, а говорил-говорил-говорил, пока язык не отсохнет совсем — потому что Антон достоин всех самых приятных слов в мире и еще небольшой горки сверху. Арсению взаправду достаточно лишь говорить рядом с ним, спрашивать, может быть, о том, как работает один или другой механизм на земле, чтобы чувствовать себя в безопасности. Арсений искренне влюблен, пленен чарами Антона — не наоборот. Как-то уж так получается, что не сирена околдовывает человека, а человек — сирену. И Арсений полностью отдается этому чувству.       В моменте все заканчивается: и мысли, и любые оправдания себе, — а дыхание замирает, когда из-под толщи воды проглядывается нечто темное с длинными щупальцами и зловещей напускной аурой, словно кальмар оно оставляет за собой след из чернил, а потом потихоньку выглядывает наружу — точно палач арсеньевский, старшиной обещанный. Нечто вылезает из воды, и разум Арсения дорисовывает ему клыки длиннющие, крылья дьявольские да глаза краснючие. Сам он жмурится, не веря в свой конец и надеясь на свою теорию о незавершенном пути.       Все разительно проглядывается, когда под маской сущей тьмы и посланника самой смерти по душу Арсения появляется ведьма Олеся в очень устрашающем облике, с кривым лицом и длинными узловатыми пальцами. И Арсений уже было кричит, радостный от понимания: судьба относится к нему благосклонно, не зря же все это время он дружит с Олеськой-то! Он блатной у нее, она сто процентов поняла, о каком таком предателе идет речь, она сто процентов помешала что-нибудь в отвар, сваренный ею для страшной погибели Арсения. Подмешала же?       Она повелевает Арсению вылезти на сушу, чтобы он обернулся человеком, и протягивает скляночку с едкой фиолетовой жидкостью. Арсений берет в руку колбочку, открывает и водит ей из стороны в сторону, заглядывает внутрь… И выпивает за один глоток. Голова начинает кружиться, либо Арсению уже просто кажется — он не уверен. Однако когда спустя три минуты не происходит абсолютно ничего, старшина поворачивается к Олесе:       — Почему он не умирает?       — Это долгоиграющее, — что бы это ни значило, старшина таких слов не понимает, но с уверенным видом кивает.       Олеся щупальцами сзади всех, чтобы никто, кроме Арсения, не видел этого, показывает теперь уже полусирене всякие корячащиеся фигуры. Арсений намек считывает, начинает делать вид, что ему стало плохо, и, убедившись в близящейся смерти Арсения, старшина с другими сиренами уплывают.       Арсений, перестав изображать умалишенного, смотрит им в след, а потом переводит взгляд на Олесю. Сзади к нему подходит Антон, перекидывает руку через плечо, а сам садится сбоку.       — И что это было? — нарушает негласное молчание Арсения и Олеси.       — Это? Это я вам обеспечила счастливую совместную жизнь! Не стоит благодарностей!       — Они уплыли? Больше не будут искать нас? — спрашивает Арсений.       — Не, я скажу им, что ты умер, — хихикает Олеся.       — А что за бурду ты мне намешала? По вкусу… Очень странно.       — Ничего не знаю, это ваше обычное зелье, за которым ты ко мне приплывал постоянно. Только добавила тертые фиолетовые водоросли и делов-то! А эти дубни уверены, что это был яд. Впрочем, ничего, кроме цвета, они не добавляют.       — А что за зелья такие, за которыми Арсений приплывал? — вступается Антон.       — Да ничего необычного: зелья для хорошего голоса. Напускная торжественность, манящая аура — все, что нужно, чтобы привлекать к себе моряков.       — А-а-арс? Ты говорил, что ваш голос это дар свыше, а не магическая хуйня от подводной ведьмы?!       — Ой! Я имел в виду русалок!

***

      Этот секрет, касаемый еще одного отличия русалок от сирен, Арсению все-таки приходится выдать. Ну, чтобы уж наверняка! Теперь-то Антон точно не будет путать совершенно разных мифических существ.       И Арсений тоже не будет путать — разные людские слова, которые не используются в подводном мире. Почему-то ему особенно хорошо запоминаются «столица», «отель», «панорама» и «джакузи» после их с Антоном первой совместной поездки, удивительно, в столицу, где они размещаются в отеле с панорамным видом…       А вот с каким ассоциативным рядом сталкивается Арсений для запоминания слова «джакузи» — это уже совершенно другая история.       Ясно только одно: ее главными героями, очевидно, будут человек и полусирена — и закончится она, безусловно, хорошо. Олесе об этом подсказывают звезды.