Водой
5 сентября 2025 г., 09:15
***
«Тяжёлой водой накрывает нас с тобой мы не помним путь домой нам нашепчут ветры»***
Вода. Тёмная от листвы, что прорезает её стеблями. Со дна к поверхности. Из грязи к солнцу. Пронося в полостях ядовитой поросли воду и воздух. Тени простираются над гладью Ляньхуа тяжестью разросшихся лотосов в самый тёмный час. Со светом чёрный в ночи полог зелени крадёт и звуки. Самые громкие приглушают шаги и едва различимое пение. Если они остановятся, младенец, извиваясь и голося, разбудит всех от этого и до того берега. Остаётся в краткий миг переложить чужое дитя удобнее, завернуть в объятия и одеяла и развернуться спиной к цветкам фонарей. Тьма, что спускается на озёра за цикл до цветения, приветствует скрип мостков и стук шагов по деревянному настилу в унисон голосу и затихающим всхлипываниям. Ляньхуа – приглушённое пурпуром шуршащих в порывах ветра знамён золото лотосовых светильников. Тёплый порыв касается лопаток, подталкивая к оставленным открытыми дверям и окнам, мельтешащим в рое ночных насекомых – домой. Куда вернулся лишь этот плод, что завёрнут в халаты цвета света этой ночи. Золотой свёрток в уставших руках. Двадцать шагов. Разворот. Скрытые под тяжёлой листвой воды, словно тьма полная щупалец обиженной энергии, звучащая пронзительно дерзким звуком ди. Разворот. Двадцать шагов в этот страшный сон.***
«И нам дышать можно даже на дне, если вместе мы с тобой в этом страшном сне»***
Облака неслись над головой, воды журчали в ушах, гладь покачивалась далеко вверху. В лёгких начинало покалывать и оттого зуд забирался в ноги и кончики пальцев. Оттолкнуться, загрести и всплыть. А будь он рыбой мог бы оставаться на дне, среди покачивающегося в мутноватой воде леса лотосов. От долгого с открытыми глазами сидения под водой потом першило и слезилось. А Вэй Усянь заявит, что это он опять плакал и ни за что не поверит, что сидел в темноте илистого дна и смотрел, как где-то там покачивается свет дня. Цзецзе смажет размокшие пальцы горьковатой мазью, а он будет хмуриться на её беспокойство. Как обычно. Пф! Под водой хмурится не получалось. Даже когда потребность дышать стала сильнее и скоро пришлось бы вынырнуть. Жаль. Он ещё не нашёл точку баланса, как тень разогнала снующих рыб. Когда-то, когда Вэй Усянь ещё не разгадал его укрытия, он представлял, что это гигантский карп. И не ошибся, шисюн у него – воплощение удачи и упёртости. Спускаясь, он распугивал мелких рыб, без видимых усилий, но с трудом удерживая над головой чашу огромного листа. И был лишь краткий миг чтобы, сдавшись потребности организма, потянуться выше и украсть немного воздуха, собранного под листом, разделив на двоих дыхание и возможность остаться на подольше.***
«Только не наставник я тебе и не собственник. Мною не расставлена стража к тебе на подступах. Над тобой я не глава, не правил поборник, Я горячий твой отвар: душица, шиповник»***
– Ах, А-Чэн, цзецзе обязательно пойдёт с тобой поиграть, когда ей станет получше, – тёплая улыбка, горячая ладонь, влажное бледное лицо, всё отпечатались в памяти. – А-Чэн будет хорошим мальчиком и подождёт свою цзецзе? Ломкая зелёно-фиолетовая веточка и красные сморщенные ягоды смешались в ладонях. Громкий запах. Жар. – Нючжи придаст сил и послужит для восстановления Инь. Цветки отдельно, молодой господин. Ецянвэй дана нам, дабы напитать Ци бессмертием. Правильно, вот так. Ноздри раздувались вместе со щеками, а слёзы висели на ресницах. Придать сил, облегчить вдох и выдох и наполнить Ци каналы, чтобы недуг и слабость остались далеко позади. – Молодой господин, откройте ставни, ни к чему пленять юную госпожу Цзян, – потрескавшийся, как руки, лицо и весь Цзян-дайфу голос. – Болезнь, чай не преступление, чтобы запирать её и лишать такого прекрасного дня. – Цзецзе, вот! А-Чэн принёс тебе отвар. Теперь тебе станет лучше и ты сможешь выйти и поиграть с А-Чэном! Лотосы за перегородками были в самом цвету. Пальцы отделяли мякоть, оранжевую и красную под столь же яркой оболочкой. Слёзы не свисали с ресниц, как некогда в детстве, но припекало. Он хорошо помнил: Нючжи успокоит Инь и прогонит зло. Прохладная и горькая, она облегчит страдания и снимет усталость. Ецянвэй проведёт грань меж жизнью и смертью, придавая сил и бодрости. – Вот, выпей. Вэй Усянь, тебе следует чаще обращать внимание на свой вид, ты отпугиваешь будущих учеников Цзян. Запах заполнил шатёр и Цзян Чэн оставил полог откинутым в сторону, дабы не запирать хворь, отсекая шисюна от шума жизни вокруг. Потому что невозможно пленить ветер. Солнце всегда далеко. Вода стремится течь. Зерно торопится дать побеги. А Вэй Усянь – уйти из-под рук. Силой не удержать. Лаской не вернуть. Там, где водяные погреба, в темницу не посадишь, и разве можно поймать хаос и скрыть его ото всех, обращая в порядок? Цзян не Лань, чтобы заниматься подобным, оттого и отвар в чаше прозрачный, прохладный и горький.***
«Хоть и выкован был меч на любого дракона Ночью город так же синим мерцает от скорых. Даже если мы узнаем все рецепты от бед, Как нам узнать, какой сегодня выпадет билет?»***
... Какая разница, кто из нас пришёл первым, если мы оба представляем Юньмэн Цзян?.. ... Не злись, ну, поболит живот и отпустит, какая разница?.. ...Хэй, ну, какая разница, что я в другом цвете? Это не отнимает ни умений, ни колокольчика. Не хмурься на меня так... ... Мы оба любим суп шицзе, так какая разница, для кого она его приготовила?... ... Какая тебе вообще разница, что подумают эти идиоты, назвавшие себя главами кланов?.. ... Мы им должны, какая разница, можем или нет, Цзян Чэн!.. ... Аи, ЧэнЧэн, какая разница, что ты на меня кричишь, когда я знаю, что ты беспокоишься так сильно?.. – Вэй Усянь, помяни моё слово, однажды это отношение не доведёт тебя до добра! Какая разница, что не из одного нереста икра, когда поделено всё на двоих – шалости и наказания, успехи и неудачи, еда, сон, смех, дом и цзе. Не важно как назвать меч, были бы крепки лезвие, рука, что держит, да Ци, что направляет. Но также и не важно, сколь хорош меч, если он оставлен позади. – Какая разница, Цзян Чэн? Большая.***
«Мир по мне – случайность, обезличенный хаос, Но ты читаешь музыку между звуков и пауз. Я, как всегда, забудусь, будто всё это снилось, Медленно согреваясь твоей верой в справедливость»***
Рука на плече, это хотя бы не притянуть, хватая за пояс и тыкая пальцем в щёку: – Ах, мои дутые щёчки. Чем не сладкая апельсинка мой ЧэнЧэн? – Нельзя дуться и, конечно, раздувает от невозможности пихнуть, боднуть, принять обещание и утешение до чудовищного. – Ах, моя сладкая апельсинка, конечно, так должно быть. Разве ты не знаешь, что родителям надлежит строжить своих детей и баловать чужих? Не то, чтобы шисюна особенно баловали в их доме под бдительным оком госпожи Пристани Лотоса. Он не верил ни слову, но слышать о том, что родители любят безусловно и «кто не хотел бы, чтобы его ребёнок был лучшим, ты слишком много думаешь, моя апельсинка» – утешительно. – Эй, ЧэнЧэн, я вкачу больше, и тебе придётся их съесть, чтобы стать таким же круглым и сладким!***
«Мир никогда не статика, никогда не константа, Я никогда не стану нам будущего гарантом. Я не крепости подвал с покоями в недрах, Я горячий твой отвар: смородина, цедра»***
– ЧэнЧэн... – Кого так называешь? Вэй Усянь, ты... – Держи! – Два куцых саженца, одинаковые и разные на первый взгляд, чтобы быть двумя разновидностями одного растения. – Вэнь Цин говорит, они полны полезностей. Хороши для Инь и Ян. При слабости и простуде. Я подумал о... Знаешь... Знает. Хэйцзялунь и Хунцзялунь, чьи грозди в цветах одежд, выбранных этим прижимающим к боку чужого ребёнка близким. Как и этот человек, кислое в них – для сбережения, и сладкое – для укрепления. Одновременно. Только вот вспыхивают чёрным и красным всполохом ягоды, обретя пользу, поздно и оставаясь лишь живым, среди прочих, напоминанием о мёртвых. Поздно. Он готов закидать и погрести шисюна в апельсинах, но этот Чэн больше не надутый золотой шар, а старая кожа чэнпи, что осталась по удалении мякоти. И ста и восьми апельсинов тут недостаточно. Его всегда не хватало. Как бы ни старался. Не мог впечатлить отца. Не отвечал ожиданиям матушки. Не обладал сердцем сестры или талантом брата. Там, где шисюн мог улыбкой справиться с любым, его собственной всегда недоставало пламени. Вэй Усянь сказал бы, что он просто недостаточно долго выдержан.***
«Море твоё всё скованно льдом, Чтобы растопить его не хватит мне пламя, Не чувствуешь ты, будто кто-то запретил, Так не заживут твои огромные раны»***
Множество ядовитых побегов и стеблей, что поднимаются из тьмы к солнцу и несут жизнь. Самые тёмные ночи – те, когда разросшиеся листья похищают у отяжелевших вод звук и отсвет луны и звёзд. Двадцать шагов по настилу с завёрнутым в одеяло младенцем на руках. Двадцать шагов обратно. От света ламп цвета золота до темноты. Ветер качает это море. Тьма шепчет о доме. Вэй Усянь...***
«Тяжёлой водой накрывает нас с тобой...»***
Не вернулся.
