Контроль над падением

Шел дождь. Не тот, драматичный, что бил в стекла, а мелкий, противный, назойливый. Он гармонировал с внутренним состоянием Марка. Прошла неделя после показа. Леонид был доволен. Марк выступал безупречно. Его тело, благодаря железному режиму, стало сильнее, выносливее. Он почти не узнавал себя в зеркалах тренажерного зала на территории пентхауса — мышцы рельефнее, кожа светилась здоровьем. Почти. Но внутри что-то сломалось. Точнее, не сломалось, а натянулось, как струна, готовая лопнуть. Постоянный контроль, эта тотальная власть, которая сначала была спасением, начала душить. Каждый прием пищи под пристальным взглядом, каждое взвешивание, каждая ремарка о осанке, о напряжении в плечах… Он чувствовал себя роботом, которого его гениальный создатель постоянно апгрейдит, не спрашивая, хочет ли он того. Это была черная неблагодарность, и Марк ненавидел себя за это. Леонид вложил в него столько сил, спас от саморазрушения, а он… он хотел чего-то своего. Глупого, безумно вредного. Куска пиццы. Или просто возможности решить самому, есть ли ему этот чертов идеальный лосось на пару. Они сидели в кабинете Леонида. Помещение в стиле хай-тек, никаких лишних деталей. Марк должен был выпить протеиновый коктейль. Витаминизированный, сбалансированный, безвкусный. Леонид говорил что-то о новых инвестициях в труппу, о возможности гастролей, но с условием, что с Марком поедет личный диетолог. Его слова были ровными, логичными, безупречными. Марк смотрел на стакан. Белая густая жидкость. Еще один акт послушания. Еще один кирпичик в стену его идеальной тюрьмы. И вдруг что-то щелкнуло. Он отодвинул стакан. Звук стекла по стеклянной столешнице прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета. Леонид замолчал. Он не проявил ни удивления, ни гнева. Он просто посмотрел на Марка. Его взгляд стал тяжелым, как свинец. «В чем проблема?» «Я не хочу его», — тихо сказал Марк. Его собственный голос показался ему чужим. «Это не вопрос желания, Марк. Это необходимость. Ты потратил много энергии на утренней тренировке». «Я не хочу», — повторил Марк, уже громче, чувствуя, как по спине бегут мурашки страха и странного, пьянящего возбуждения. Леонид медленно отложил планшет. Он сложил руки на столе. Весь его вид говорил: «Давай обсудим эту ошибку в системе». «Объясни свое решение», — попросил он. Его голос был мягок, но в этой мягкости сквозила опасность. «Я… я устал. От этого. От всего, — Марк сглотнул, не в силах выдержать его взгляд. — Я хочу иногда решать сам». «Ты хочешь решать? — Леонид произнес это так, будто проверял, не сбой ли это в переводе. — Ты хочешь вернуться к тому, что было? К паническим атакам перед зеркалом? К тому, как ты терял сознание на репетициях? Это твое решение?» «Нет! Но я…» «Ты ничего не хочешь, Марк, — перебил его Леонид, и его голос наконец зазвенел сталью. — Ты не знаешь, чего ты хочешь. Ты доказал это многократно. Я даю тебе то, что тебе нужно. Без обсуждений». «Я не твоя вещь!» — выкрикнул Марк, вскакивая. Сердце колотилось где-то в висках. Леонид тоже поднялся. Медленно, как хищник. Он был выше, шире. Его фигура вдруг показалась Марку не защищающей, а угрожающей. «Ошибаешься, — тихо сказал он, делая шаг вперед. Марк инстинктивно отступил. — Ты именно моя вещь. Самая дорогая. Самая ухоженная. И я не потерлю поломок». Еще шаг. Марк отступил к стене. Пути к отступлению не было. «Ты забыл, какого это — быть одному со своей болезнью? — Леонид стоял теперь прямо перед ним, не касаясь его. Его дыхание было горячим на лице Марка. — Я могу напомнить. Я могу отозвать все свои ресурсы. Диетолога, повара, массажиста. Я могу оставить тебя наедине с тем хаосом, который ты так хочешь пригласить обратно в свою жизнь». Ужас, леденящий и абсолютный, сковал Марка. Он представил это. Пустой холодильник, дрожащие руки, ненавистное отражение… Он не выживет. Он знал. «Нет, — прошептал он. — Пожалуйста, нет». «Тогда что это было?» — спросил Леонид, его глаза буравили Марка, вытягивая наружу всю его жалкую, бунтующую суть. «Я… я не знаю. Сорвался. Прости». Леонид молчал несколько секунд, изучая его. Потом кивнул. «Хорошо. Я принимаю извинения. Но срыв должен иметь последствия. Чтобы система усвоила ошибку и более ее не повторяла». Он взял со стола стакан с коктейлем. Он все еще был холодным, на стенках выступил конденсат. «Ты выпьешь это. Не потому, что это нужно твоим мышцам. А потому, что я так приказал. Потому, что твое тело принадлежит мне, и оно будет получать то, что я решу, когда я решу. Понятно?» Марк, все еще прижатый к стене, кивнул. Леонид поднес стакан к его губам. «Пей.Медленно. Не пролей ни капли». Марк сделал глоток. Густая сладковатая жидкость застряла в горле. Он сделал еще один. И еще. Под неотрывным, каменным взглядом Леонида. Это было унизительнее, чем любое насилие. Это было добровольное, вымученное подчинение. Когда стакан опустел, по лицу Марка текли слезы. Он ненавидел себя. Ненавидел свою слабость. И ненавидел то облегчение, что он снова в безопасности. В своей клетке. Леонид большим пальцем смахнул слезу с его щеки. Жест был почти нежным, если бы не взгляд. «Урок усвоен?» Марк кивнул. «Хороший мальчик, — Леонид наклонился и поцеловал его в лоб. — Теперь иди в спальню. Ложись. Тебе нужно отдохнуть после такого стресса». Марк послушно побрел к двери. Рука уже лежала на ручке, когда голос Леонида остановил его. «И, Марк?» Тот обернулся. «Попробуй сделать так еще раз, — Леонид говорил тихо, но каждое слово впивалось в кожу как игла. — И мы вспомним, что такое настоящий голод». Дверь закрылась за Марком. Он прислонился к холодной стене коридора, трясясь как в лихорадке. Он был сломлен. Снова. И часть ему ужасно, неизъяснимо любила того, кто его сломал.