Контроль над падением

Леонид исчез. Не физически. Он был в городе, его машина стояла в подземном гараже, свет в кабинете горел до поздней ночи. Но для Марка его не стало. Они не ужинали вместе. Еду — тот же безупречный, выверенный паек — оставляли на кухонном острове с холодной лаконичной запиской: «18:30. Белок 35г, углеводы 50г». Никакого «хорошего мальчика». Никакого взгляда, заставляющего чувствовать себя и униженным, и единственным в целом мире. Леонид не появлялся на репетициях. Не звонил. Не справлялся о его состоянии. Марк ловил себя на том, что замирает у двери кабинета, прислушиваясь к звуку клавиатуры, единственному доказательству, что тот еще здесь. Сначала Марк почувствовал облегчение. Свободу. Он мог сесть есть, когда хотел. Мог отодвинуть тарелку, не допивши. Мог целый день проходить в растянутых спортивных штанах, не думая о том, что Леонид осудит его за неряшливость. На третий день он обнаружил себя стоящим перед холодильником в три часа ночи. Рука сама потянулась к контейнеру с нарезанным ананасом. И остановилась. «Слишком много фруктозы после шести»,— прозвучало в голове голосом Леонида. Он захлопнул дверцу.Сердце бешено колотилось. Он не был голоден. Он был… дезориентирован. На четвертый день он пропустил взвешивание. Утром подошел к весам, посмотрел на холодную стеклянную поверхность и развернулся. Победа? Тогда почему по спине пробежал холодок страха? Леонид не проверит. Ему все равно. Ему все равно. Эта мысль въедалась под кожу, как яд. Хуже любой критики. Хуже любого приказа. Потому что критика и приказы — это внимание. Это энергия, направленная на него. Сейчас же его просто… выключили. Отложили как надоевшую игрушку. Он пытался танцевать. Но танец требовал зрителя. Того единственного зрителя. Без его взгляда, без молчаливого одобрения или порицания, движения становились пустыми, механическими. Он снова стал тем хрупким мальчиком с пустыми глазами, только теперь его тело было сильнее, а душа — слабее. Вечером пятого дня Марк не выдержал. Он поставил тарелку с ужином на поднос и, как когда-то в первую их неделю, замер у двери кабинета Леонида. Сердце стучало где-то в горле. Он постучал. Ответа не было. Он постучал сильнее. «Войди».Голос был ровным, безразличным. Леонид сидел за столом, погруженный в светящиеся графики на мониторах. Он не поднял глаз. «Я… принес ужин», — проговорил Марк, чувствуя себя идиотом. «Поставь куда угодно», — Леонид щелкнул переключателем, и графики сменились. Он дотянулся до чашки с кофе, давно остывшим. Марк замер с подносом в руках. Он приготовился к гневу, к ледяной ярости, к унизительному наказанию. К чему угодно, только не к этому… ничто. «Леонид…» — голос Марка предательски дрогнул. Тот наконец поднял на него глаза. В них не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь усталая пустота человека, разбирающегося с досадной помехой. «Что,Марк? У тебя есть жалобы на рацион? Сообщи повару». «Нет! Я…» Он не знал, что сказать. «Заметь меня. Накажи. Вернись». Леонид ждал, его пальцы замерли над клавиатурой. Он смотрел на Марка как на сбой в работе программы, который надо просто подождать, пока тот не исчезнет сам собой. И тогда Марк сделал это. Он поставил поднос на край стола, убрал с него тарелку и… опустился на колени. Прямо на холодный паркет. Он положил ладони на голые колени, опустил голову. Поза полной, безоговорочной капитуляции. Та, которой его никто не учил. Она родилась из самого нутра, из животного страха потерять того, кто стал его центром, его богом и тюремщиком. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом компьютеров. Марк слышал, как движется кресло. Видел дорогие ботинки, подошедшие вплотную к нему. Чувствовал его дыхание на макушке. «Что это значит?» — голос Леонида прозвучал сверху. В нем появилась едва уловимая нить интереса. Живая нить. «Я… я не могу так, — выдохнул Марк, не поднимая головы. — Я сломался. Без тебя. Прости меня. Пожалуйста. Вернись». Он ждал удара. Оскорбления. Вместо этого сильные пальцы вцепились в его волосы, заставив запрокинуть голову. Леонид смотрел на него сверху вниз, и в его глазах снова горел тот самый, страшный и желанный огонь. «Ты решил, что можешь жить без моих правил?» — спросил он тихо, почти ласково, дергая за волосы так, что Марку стало больно. «Нет». «Ты решил, что твое мнение о твоем теле важнее моего?» «Нет!» «Ты — мой?» «Да!» — это прозвучало как стон, как молитва. Леонид отпустил его волосы, провел рукой по его щеке, по заплаканным глазам. «Встань». Марк послушно поднялся на дрожащих ногах. «Возьми тарелку. Сядь за стол». Марк, не дыша, выполнил и это. Леонид сел напротив. Он не сводил с него глаз. Он смотрел с холодным, безраздельным торжеством. «Ешь.Каждый кусок. И смотри на меня». И Марк ел. Под его взглядом, тяжелым и властным, вернувшимся, заполнившим собой всю вселенную. Каждый кусок был горьким и сладким одновременно. Каждый глоток — поражением и величайшей победой. Он плакал, не сдерживаясь, и слезы капали в рис, подсаливая его. Леонид молча наблюдал. И в его молчании была страшная, всепоглощающая сила. Когда тарелка опустела, он кивнул. «Теперь иди умойся.И ложись спать. Завтра твой режим возобновляется. В полном объеме». Марк кивнул. «И, Марк?» — Леонид остановил его у двери. — «Больше никогда не заставляй меня тратить свое время на подобные демарши. Понятно?» «Да, Леонид». Выйдя в коридор, Марк прислонился к стене, обняв себя за плечи. Он снова был в своей клетке. Дверь захлопнулась. И он чувствовал себя как никогда… цельным.