На грани человечности

1 год спустя. Уэнсдей ненавидела дни рождения. Но родители, словно нарочно, каждый раз устраивали пытку под видом праздника. Они верили, что празднование — «жизненно необходимо», и каждый год изобретали новые способы помучить. Лучшим воспоминанием до сих пор оставался тот день, когда на вечеринку пригласили детей-нормисов, и тысяча пауков внезапно сорвалась с потолка, облепив визитёров. Отголоски их криков, переходящих на истеричный писк, грели сердце Уэнсдей лучше любого торта. Но сегодняшний день был куда изощрённые. Родители решили собрать всех родственников, и теперь ей предстояло выдержать их липкие поцелуи, фальшивые улыбки и пустые фразы, будто она — ребёнок в кукольном театре. — С днём рождения! — в зал ворвалась Энид, сверкая радостью. Она прижала Уэнсдей в объятиях, будто хотела выдавить из неё жизнь. — Поздравляю! Ты потрясающе выглядишь. Уэнсдей едва заметно поморщилась, но не сразу отстранилась. За этот год она слишком изголодалась по чужому теплу, чтобы мгновенно оттолкнуть. Энид изменилась. Она повзрослела, обрела силу и уверенность, и это было видно в каждом движении. В её фигуре не осталось наивной лёгкости, теперь она выглядела подтянутой, собранной. И даже её наряд — чёрное платье с пышной юбкой, удивительно мрачное для неё — говорил о новом статусе. Альфа. Энид обрела стаю, несмотря на все предсказания мисс Капри и опасение родителей. В её круг вошли изгои, омеги, те, кого отвергали и презирали. Она собрала их вместе и стала для них центром силы. — Спасибо, — сухо ответила Уэнсдей, но в глазах мелькнула искра — признание того, что подруга действительно преобразилась. — Я так рада! Первая вечеринка за год! — защебетала Энид, и её улыбка сияла так, будто день рождения был её собственным. Восхищение подруги не находило отклика в сердце Уэнсдей. — Уэнсдей, — раздался у коридора голос Мортиши. Её мать приближалась тихо, словно скользила по полу, облачённая в длинное чёрное платье, украшенное серебряной вышивкой, которая звенела при каждом шаге, словно отголоски колокола. Её силуэт был величественным, почти ритуальным. — Ты забыла фату. Ах да. Ещё одна традиция Аддамсов. В семье мальчика на шестнадцатилетие ожидал ритуальный танец с мечом, а девушку на восемнадцатилетие облачали в «чёрную невесту» и закапывали заживо на несколько часов. Так благодарили землю за дары и напоминали о скоротечности жизни. Обряд, соединяющий смерть и рождение воедино. А каждый из приглашеных должен оставь презент на свежей «могиле». — Точно, — Уэнсдей кивнула. — Прости, — бросила она Энид. — Пойду надену, пока гости не прибыли. — Хорошо, — улыбнулась подруга, и в её глазах мелькнула искренняя забота. Она поднялась по винтовой лестнице к своей комнате. Каждый шаг гулко отзывался в стенах, будто старый дом заранее знал, что её там ждёт. Открыв дверь, Уэнсдей сразу заметила фату, аккуратно разложенную на кровати. Но её внимание привлекло другое: на столе лежал букет мёртвых цветов. Их лепестки не печально обвисли, как у обычных увядших растений, а стояли стойко и гордо, словно были засушены и лишены красок специально — чтобы смерть в них выглядела вечной. Рядом — записка. Чёрные чернила, острые буквы, будто процарапанные. «Счастливого дня рождения». Уэнсдей провела пальцем по сухому бутону. В этот момент за спиной ощутила лёгкое дуновение ветра. Она была абсолютно уверена, что окно оставляла закрытым. Следом раздался тихий шорох, будто кто-то сместил вес на полу. Чужое присутствие заполнило комнату. Мгновенно её рука нашла металлический нож на столике. Она резко развернулась, замахнувшись для удара — холодный блеск лезвия рассёк воздух. Но рука замерла на полпути. Ножик выскользнул из её пальцев и со звоном ударился об пол. Тайлер. Он стоял перед ней — живой, настоящий. Они последний раз виделись три месяца назад, через мутное стекло тюремного стеклянного разделителя. Потом его перевели в другую колонию, и никто не сказал куда. Уэнсдей обегала десятки порогов государственных учреждений, не добившись ни слова. А теперь он был здесь. Облаченный в изящный черный костюм. Он изменился. Стал шире в плечах, выше, крепче. Волосы — густая кудрявая копна, беспорядочно падающая на лоб. Но сильнее всего её поразила улыбка. Та самая тёплая улыбка, от которой будто теплеет воздух вокруг, и о существовании которой она уже почти забыла. — С днём рождения, — сказал он негромко. Сотни вопросов рвались с её губ. Где он был? Как выбрался? Почему именно сейчас? Но всё это оказалось ничтожным в сравнении с одним желанием. Кто бы мог подумать, что Уэнсдей Аддамс когда-нибудь добровольно бросится в чужие объятия. Да ещё и с таким отчаянным, жгучим желанием. Она прижалась к нему с поцелуем — жадным, острым, словно пыталась наверстать месяцы молчания. Он ответил тем же, с надрывом, полной страстью, прикусывая её губы, играя с ними, будто боялся отпустить хоть на миг. Его ладони сомкнулись на её талии, протянули ближе, убирая последнее расстояние между ними. Её пальцы скользили по его щекам, по линии скулы, ощущая подушечками едва заметную щетину, которая щекотала. Тайлер опустился к её шее, оставляя цепочку жадных поцелуев, и горячее дыхание обжигало чувствительную кожу. Уэнсдей зарыла пальцы в его густые кудри, направляя, требуя, чтобы он не останавливался. Его руки скользнули вниз, подхватили её и усадили на край стола. Дерево глухо скрипнуло, а он встал между её ног, продолжая ласки. Лёгкий стон вырвался с её припухших губ, и этот звук будто взорвал внутри Тайлера новое пламя. Его ладони скользили вверх по её бёдрам, под складками юбки, рисуя огненные линии на коже. Она дрожала, истосковавшись по его жару, по его весу, по его дыханию. Пальцы не справлялись с пуговицами на его рубашке — она рвала ткань, поддевая и разрывая застёжки, лишь бы открыть доступ к горячей коже, пока он скользил губами и языком по её ключице, ниже, оставляя влажные следы, как печати. Схватив её за бёдра, он притянул её ближе, заставляя плотнее прижаться к его паху. Он замер на миг, поднял на неё глаза, полные дикого, неукротимого желания. — Я хочу тебя, — выдохнул он, и для её возбужденного слуха это прозвучало слишком громко, почти хрипом. — Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу, — ответила она, и это было больше, чем согласие. Это была капитуляция. Он стянул с неё влажное кружево и отбросил в сторону, звякнула пряжка его ремня, молния сползла вниз. Штаны упали к щиколоткам, и в его руке блеснул тонкий свёрток. — Не боишься? — тихо спросил он, натягивая латекс. — Я ничего не боюсь, — её голос дрожал, но не от страха. Головка скользнула по её губам, задевая клитор. От прикосновения ток прошёл по позвоночнику, и стон сорвался с её губ. Он подтолкнул её, укладывая на стол, и начал входить — не спеша, осторожно, словно растягивая каждую секунду, вдвигаясь по дюйму, пока не заполнил её полностью. Она зажмурилась, стиснула зубы, чувствуя, как он двигается глубже, пока их тела не слились в единый ритм. Его губы снова нашли её — на этот раз поцелуи были мягче, но движения становились всё жёстче. Он постепенно ускорялся, и каждый толчок сбивал её дыхание, заставляя вцепляться в его плечи, словно в единственную опору. Напряжение в животе нарастало, горячая волна подступала, пока не накрыла её с головой — мощная, всепоглощающая, как кипяток, как электрический ток, бьющий по всем нервам разом. И в этот миг её настигло видение. Не размытое, не рваное, а ясное, будто кто-то вставил линзы в её глаза. Рассвет. Две фигуры, стоящие рядом. Одна — Тайлер. Другая — она сама. Тайлер помог ей сесть, сам пытаясь привести себя в порядок: торопливо застёгивал рубашку, но несколько пуговиц валялись где-то на полу. Уэнсдей молча поправляла свой лиф, пряча смятение за холодным выражением лица. — Это было видение? — неуверенно спросил он, словно боялся услышать ответ. — Да. Ничего ясного. Просто… мы, — она замялась, впервые не находя точных слов. — Мы? — повторил он, будто пробуя вкус этих двух букв, и сам кивнул, соглашаясь. Его руки на секунду замерли, а потом, не зная, куда деть их, он начал разглаживать складки её пышной юбки, словно в этом был спасительный смысл. — Что ты здесь делаешь? — спросила она сухо, почти грубо. Но Тайлер, кажется, уже научился слышать за её словами больше, чем другие. — Помнишь, в последний день суда ко мне заходил генеральный прокурор? — начал он. Уэнсдей слезла со стола и села на кровать, кивком пригласив его рядом. Тайлер опустился, положив руки на колени, и продолжил: — Тогда я не понял, о чём речь. А через пару недель в колонии пришли федералы. У них было дело с изгоем. Чтобы выследить его, им нужен был хайд. Она приподняла бровь. — Личная ищейка ФБР? — Сначала только консультировал. Потом меня начали выпускать — как подкрепление. А три месяца назад предложили полноценное участие в следствии. Сказали: помогу разобраться с одним оборотнем — сократят срок. Теперь всё стало ясно. Вот почему её поиски не дали результата. Вот почему никто не знал, куда его перевели. — И вот, — он поднял штанину, показывая металлический браслет на ноге. — Выпустили по УДО вчера. Куратором поставили федерала. Вместо отметок у него — я должен отработать часы в органах. — И как ты к этому относишься? — её голос был ровным, но внутри бушевала ярость: мысль, что его используют как трюфельную свинью, была ей отвратительна. Хайд принадлежал только ей. Только ей позволено вызывать зверя. — Это же здорово, — неожиданно легко сказал он. — Я использую свои способности во благо. Чтобы помогать людям. — Тайлер взял её руки, провёл большими пальцами по запястьям, успокаивая. — Тебе это нравится? — Да. Я для них не просто зверь. А консультант. Аналитик. И если всё получится, через полгода я смогу перейти в постоянную команду. Представь: у нас может быть нормальная жизнь. Без страхов. Без бегства. Я буду помогать людям. Он сказал «у нас». Словно считал её частью своего будущего, чем-то неразделимым с собой. Это было странно… и приятно. И все негативные мысли на этом фоне меркли. — Ты бы этого хотела? — он всмотрелся в её лицо, будто боясь промаха. — Ты ведь всё ещё хочешь быть со мной? Уэнсдей открыла рот, но слова застряли. Она не успела ответить — в дверь постучали. — Уэнсдей, ты где? Гости ждут, — позвала мать. — Скоро буду, — холодно отозвалась она и снова повернулась к Тайлеру. — Нам срочно нужна новая рубашка, — сухо бросила она, но в её глазах горело совсем иное. Она знала: родственники вряд ли примут её выбор. Она и сама не могла объяснить его логически. Но её не пугала ни телесная близость, ни разговоры, ни даже жизнь среди нормалов по их правилам. Чувства к Тайлеру проросли слишком глубоко, стали частью её сердца. И уже неважно — где и как. Важно только — рядом.

***

— Отвратительно, — выбрала Уэнсдей наиболее подходящее слово, смерив Тайлера своим фирменным тяжёлым взглядом. — Тебе не нравится цвет? — он провёл валиком по фасаду, закрашивая белой краской оскорбительные надписи подростков. — Нет, я про ситуацию в целом. Особенно про твою халтурную работу. Ты пятно пропустил, — она указала тонким пальчиком, будто ставила приговор. — Я только намечаю, — спокойно опустил валик в лоток. — Потом ещё второй слой нужен. Если тебе не нравится, можем взять другой цвет. Чёрный? Уэнсдей прищурилась. Она всё ещё не понимала этого его навязчивого стремления казаться нормалом. С тех пор как его выпустили, Тайлер загорелся идеей вернуться в Вермонт, завести аккуратный домик с белой калиткой и газоном под линейку. Настоящая американская мечта. Но он просто решил восстановить свой старый дом, он изрядно потрепался за время его отсутствия. — Мне всё равно, — отрезала она. — Ладно, — пожал он плечами, но в голосе звенела улыбка. Для неё фасад значения не имел. Главное — кто внутри. Тайлер, например, перед уборкой спросил: стоит ли убирать паутину с углов или ей так больше нравится. Его забота была до нелепого трогательной. В такие моменты она видела в нём того самого мальчишку-баристу, который отчаянно хотел понравиться. Да, у них были споры — в основном по бытовым мелочам. Но решались они быстро. Тайлер, например, сразу понял: еду Уэнсдей лучше не трогать, даже если она выглядит так, будто готова сама выпрыгнуть из тарелки. То же самое касалось и её ритуальных артефактов: лишнее прикосновение — и придётся искать средство от древнего проклятия в три часа ночи. Разные привычки и традиции странным образом сплетались во что-то новое. Совместные просмотры фильмов (ужасы для неё, комедии для него, хотя он уже знал, что она обожает слэшеры нулевых). Утренние пробежки. Шумный Хэллоуин, где они пугали соседских детей, а потом обсуждали, у кого истерика была красивее. Лёгкие проклятья на обидчиков, которые Тайлер почему-то называл «мелкими пакостями». А ещё были расследования. Их общая страсть. Клубок из мотива, преступления, улик и виновного. В такие моменты они работали как единый организм: чёрное и белое, лёд и пламя, но вместе — идеально. — Ты идёшь? — спросила Уэнсдей, зашторивая плотно окна, не позволяя, чтобы утром хоть один лучик солнца посмел проникнуть без разрешения. — Секунду. Тут просто… — он запнулся, уткнувшись в папку и пробегая глазами по строкам. — Тут просто ничего не сходится. Она приподняла бровь. Засыпать без него было пыткой. Когда-то её раздражало его громкое дыхание — теперь оно стало «белым шумом», под который лучше всего погружаться в сон. И его тепло… Уэнсдей всю жизнь считала холод своей естественной средой, её укрывал мрак, а одиночество согревало лучше любого камина. Но стоило хоть раз ощутить солнце, — настоящее, человеческое тепло, — как жить снова в подвале уже невыносимо. Ни одно одеяло, ни чай, ни старый готический плащ не согревали её так, как Тайлер. Может, именно это и было любовью? Когда по отдельности они справлялись — он в командировках, она в своих делах, — но вместе им было так замечательно, что мысль о разлуке даже не приходила в голову. И да, она знала наверняка: Тайлер и Хайд — это две стороны одной монеты. Приняв одного, она принимала и другого. И отрицать это было бы глупо. Уэнсдей зевнула, уже раздражённая затянувшимся расследовательским запалом Тайлера, и подошла к столу. Не глядя, схватила один из пакетиков с уликой. Видение накрыло её мгновенно. — Это дворецкий, — произнесла она на одном дыхании. — Он подмешал снотворное и столкнул с лестницы. Пакетик шлёпнулся обратно на стол. Уэнсдей уже направилась в спальню. — А теперь пошли спать. — Не может быть… — пробормотал Тайлер, торопливо черкнув на стикере слово «Дворецкий!» с тремя восклицательными знаками. И тут же вскочил, словно спохватившись, и поспешил следом. За этот год он понял: спорить с Уэнсдей бессмысленно. Особенно ночью.