Точка (не)возврата

      Тсунаеши медленно сполз по стене, пытаясь успокоить взбунтовавшееся сердце, и гулко проглотил ком в горле — встреча с Дино окончательно втоптала его в грязь. И не с Дино вовсе, если быть честным, в квартире, которую раньше они делили на двоих, его ждал не возлюбленный, а высокий блондин с длинными волосами и хмурым взглядом цвета грозового неба. Супербиа Сквало, вспомнил тогда Тсуна, растерянно оглядывая мужчину, новый любовник Дино, выяснил он позже, сжимая в похолодевших вмиг кончиках пальцев чашку с горячим чаем, которую раньше считал своей. До всей этой истории.       Обстановка в квартире за то время, что его не было, мало изменилась — Тсунаеши видел знакомые вещи на прежних местах, находил глазами фотографии в рамках из совместных путешествий, забавные безделушки, которые они с Дино покупал вместе и подолгу спорили, где очередной фигурке Фанко Поп место. Каждая стенка, каждый уголок был знаком, и даже запах, казалось, был прежним, словно последних семь лет не было, словно в этой квартире на втором этаже у Бруклинского моста до сих пор жил он с Дино, а не этот высокий человек с грозовыми глазами. Сквало позволил ему осмотреться, шагая по пятам с видом хозяина — впрочем, так оно и было. Хозяином тихой квартирки на Хик Стрит был теперь он, а Тсунаеши не имел к ней никакой причастности. И даже фотографии — те, которые они с Дино делали вместе во время поездки по Европе на втором году отношений, больше не хранили его след. Дино вычеркнул его из жизни и убрал с фотографий, и Тсунаеши не мог его за это винить. Он пропал на семь лет на другом конце земного шара и не имел права винить Дино в бесчувствии. Даже если пять из них провел в коме, а еще два пытался научиться заново жить. Сквало терпеливо позволил ему остаться наедине с прошлой жизнью, а затем, поглядывая на часы, попросил уйти. Из квартиры и из жизни Дино, хотя последнее озвучено не было, но Тсунаеши и не нужно было услышать горькую правду, чтобы понять, что Дино счастлив. Дино справился с потерей и нашел опору в новом человеке, и даже если было больно — а было чертовски больно, он смаргивал горькие слезы, натыкаясь на знакомые вещи, — Тсуна мог его понять. У него самого остались только кости, и заглядывать в чужой скелет он не имел никакого права.       Медленно поднявшись по стене, Тсуна на нетвердых ногах спустился по лестнице, уговаривая себя не оглядываться на дверь квартиры, в которой теперь был чужим, и поспешил выбраться на свежий воздух. Ему лучше бы поскорее убраться отсюда, Сквало ясно дал понять, что не стоит врываться в жизнь Дино и рушить все то, что он смог криво-косо собрать по частям и найти в себе силы двигаться дальше. И как бы Тсунаеши не хотелось броситься ему на шею, как бы не хотелось послать Суперби куда подальше и начать умолять возлюбленного попытаться все вернуть — ведь вот он, живой, здоровый, влюбленный до боли, и в ваших, господин Сквало, услугах, больше никто не нуждается, — он не мог. Не мог причинить еще большей боли своим внезапным возвращением и делать вид, что ничего не было. Для него семь лет прошли по щелчку пальцев, словно он закрыл на минуту глаза и открыл снова, и чувства живы, как прежде, но Дино прожил эти семь лет без него, не зная даже, жив ли он, можно ли надеяться на встречу, и Тсунаеши не мог вот так ворваться в его жизнь и перевернуть все с ног на голову.       Ветер обжег холодом, пробираясь до самой души, и Тсуна запахнул ворот куртки, рассеяно провожая взглядом упавший с дерева желтый лист. Осень в Нью-Йорке всегда была его любимым временем года, но теперь казалась чужой, враждебной, как и весь этот город, как и вся эта жизнь. Тихие улочки в спальных районах, усыпанные листьями, по которым он раньше так любил гулять, грея всегда холодные руки Дино в своих, сейчас казались чужими и незнакомыми, в лужах, по которым он, так по-детски непосредственно, мочил подошвы кроссовок, отражался он и одновременно не он — за семь лет черты лица заострились и потеряли детские черты, превращая его во взрослого мужчину, а он и не застал тот момент, когда перестал быть жизнерадостным юнцом, с горящими глазами фотографирующим все вокруг. Ему больше не двадцать три, а тридцать, университет остался за плечами семь лет назад, но что делать с тем, что в душе он все еще тот наивный пацан, в сердце которого живо билась надежда на лучшее? Где ему теперь в этом чужом мире искать лучшее, если даже человек, с которым он мог делиться всеми мечтами и тайнами, больше не нуждался в нем? — Как все прошло? — спросил Джотто, как только за Тсунаеши закрылась дверь, впуская в прогретый салон машины холодный воздух.       Тсуна прижался виском к окну и посмотрел на старшего брата, прикусывая щеку изнутри. Джотто изменился — пшеничные волосы потеряли былой блеск, сейчас больше напоминая созревшие колосья, чем то яркое солнце, которыми запомнились в прошлой жизни. На лбу брата появился шрам, тонкий совсем, но для Тсуны он выделялся слишком сильно — потому что он не знал историю его появления. Не видел Джотто с рассечённым лбом, не видел швов, не видел, как красная выпуклость бледнеет и превращается в тонкую линию-напоминание о безрассудстве. Тсунаеши слишком многое пропустил в жизни близких людей, слишком многое не знал и не понимал причин изменений. Не знал, как рыдала мать, узнав о том, что ее младший сын пропал без вести под завалами Хомса, не видел ее лицо, когда она узнала о смерти любимого мужа, как долго она молилась богу, сжимая в руках перечеркнутую лентой фотографию, как не спала ночами даже под действием снотворного. Не видел слез радости, когда Джотто сообщил ей радостную весть о женитьбе на девушке, с которой познакомился после пропажи брата. Не видел торжества, не видел Елену в белом платье, не застал рождение племянницы и ее первые шаги, не застал радости и тяжести отцовства. Не был с Джотто и мамой рядом в те моменты, когда они были счастливы, не смог поддержать, когда были раздавлены горем и загнаны в тупик обстоятельствами. История его семьи ушла далеко вперед, оставив его позади вместе с осколками информации, из которых он должен был составить цельный пазл, но даже представить себе не мог с чего начать и как подступиться к тому, что не знал. Жизнь оказалась к нему достаточно жестокой и показала, что бывает, когда ставишь на кон все, но иначе Тсуна не мог. Не мог не поехать в отравленную гражданской войной Сирию, не мог не брать в руки камеру и снимать моменты проявления человеческой жестокости и проявления милосердия, не мог не помогать вытаскивать раненных и мертвых из завалов, а вечерами, когда устанавливалась шаткая тишина, пересматривать фотографии и видео на руинах мира. Потому что знал, что должен быть там, что это его призвание. Долг перед миром и общественностью показать всю грязь и боль войны, показать людям, к чему приводят предрассудки и гордыня. Напомнить, как хрупко мирное небо над головой и как ужасен яд войны. Показать, что даже в самые темные времена люди могут и должны оставаться людьми. И тогда, семь лет назад, задыхаясь под завалами здания с пробитым боком, Тсунаеши помутневшим взглядом смотрел на то, как темноволосая девчушка лет семи в грязной и порванной одежде с восторгом смотрела на упрямый росток ромашек, пробившийся сквозь пыль и асфальт, а на фоне валялись осколки снарядов и зданий. Это была последняя фотография, которую он успел сделать и отправить в офис в Америке, через минуту в куст ромашек прилетит снаряд, девочку разорвет на части, а соседнее здание, едва уцелевшее после предыдущей бомбежки, погребет его заживо. И всматриваясь тогда в разбитый экран камеры, которую сжимал окровавленными пальцами, Тсунаеши думал, что все не зря. Если его фотографии смогут показать хоть одному человеку, как ужасна война, то он приехал сюда не зря. — Дино дома не оказалось, — выныривая из воспоминаний, Тсуна потянулся к ремню безопасности и сжал клочок ткани так, словно она была его персональным якорем, способным удержать на хрупком дне безопасности. — Дверь открыл Сквало, мы учились вместе в университете. Он выпустился на два года раньше, чем я. Не знал, что они с Дино знакомы. — Мне жаль, Тсуна, — Джотто растерянно покачал головой, — я слышал, что у Дино кто-то появился, но не думал, что ты столкнешься с ним вот так. Он уехал к семье в Италию на год, а вернулся уже с кем-то, — Джотто отвел взгляд, боясь встретиться с отчаянием и болью в глазах брата. Он и представить себе не мог, каково это узнать, что у человека, которого он любил на протяжении большей части жизни, появился другой. Такой же важный, каким Тсуна был когда-то, такой же нужный и необходимый, как воздух. Когда-то место в жизни рядом с Дино всегда занимал Тсуна — они были знакомы с детства, вместе ходили в сад, учились в одной школе, всегда вместе, всегда рядом, и не было ничего удивительного в том, что в пятнадцать Тсуна робко заявил о том, что влюбился. Всем было абсолютно ясно, кто стал избранником его брата, это было очевидно настолько, словно их союз был одобрен на небесах. Словно сами боги создавали их друг для друга, и иначе просто быть не могло. Там, где был Дино, всегда оказывался Тсуна, и наоборот, там, где был Тсуна, всегда оказывался Дино. Если бы Джотто знал, чем все это закончится, позволил бы их отношениям перейти на новый уровень или настаивал оставаться друзьями и не переходить черту, которая однажды разрушит все? Может быть тогда его младшему брату не было бы так больно. — Знаешь, мы все были рады, когда он сказал, что встречается кое с кем. — Продолжил Джотто. — Дино искал тебя пять лет, запрещал нам всем думать, что ты погиб, запретил организовать похороны, не верил, что ты мертв. Он оббивал все новостные агентства страны, связывался с Красным Крестом, работал с волонтёрами и запрашивал поиск пропавших в японском посольстве, делал все, чтобы тебя найти. Не мог смириться с тем, что ты мертв, и нам было больно смотреть на него. Мама умоляла его отпустить, но ты же знаешь Дино, да? Этот парень чертовски упрям, когда чего-то хочет. А он хотел, чтобы ты был жив. А потом японское правительство объявило, что ты официально мертв, — Джотто сглотнул тугой ком в горле, пытаясь справиться с болью воспоминаний. Тсуна был здесь, сидел рядом на соседнем кресле, и был лучшим доказательством того, что правительство ошиблось, но Джотто все еще не мог поверит в чудо. — Дино сломался, сдулся на глазах, собрал вещи, уволился из агентства и молча уехал на родину. Не отвечал на звонки и письма, словно исчез, и мы с мамой подумали, что потеряли еще и его, а потом Дино вернулся. Выглядел лучше, живее что ли, казалось, наконец начал дышать полной грудью. Этот парень, — Сквало, да? — смог вернуть ему вкус жизни, и мы были счастливы тому, что Дино наконец смог отпустить тебя и двигаться дальше. Он заслужил счастливую жизнь.       Джотто замолчал, переводя все внимание на дорогу, а Тсуна задумчиво уставился на свое отражение в боковом зеркале. Очнувшись два года назад в одной из больниц Красного Креста в Англии, Тсуна не помнил ровным счетом ничего: ни имени, ни возраста, даже национальности. В голове царила пустота, а подчеркнуто вежливые слова врача о том, что ему придется учиться заново ходить, разговаривать и даже держать ложку в руке, пугали. Он был в коме пять лет, пять долгих мучительных лет для его близких, и всего миг для него обернулись настоящей трагедией. Семья страдала, живя в неведении, а он даже не помнил, как и почему оказался в больнице, не помнил, кто он есть и откуда на правом боку уродливый шрам. Два года реабилитации и попыток научиться заново управлять собственным телом медленно возвращали жизнь в привычное русло, но воспоминаний все еще не было — он начал жить с чистого листа, постепенно открываясь для себя с новых сторон и часто думая о том, есть ли у него семья, возлюбленная, друзья, как и почему он оказался в Сирии, откуда он и, самое главное, кто он. Личные вещи сказали не многое — документы вместе с частью кожи на ногах сгорели при обстреле, и все, что у него осталось — это разбитая камера, которую он даже не мог включить, и фотография кареглазого блондина, которую врачи нашли в нагрудном кармане. Вот и вся личность — ни имени, ни возраста, только лицо, которое он даже не узнавал, на фотографии и сломанная камера. И пока он боролся с телом и памятью, его близкие боролись с демонами и страхом, отчаянным и цепким, больше никогда его не увидеть.       Тсунаеши не мог представить через что прошла его семья и близкие, как и они не могли представить, через что прошел он сам, и все, что ему оставалось сейчас — это мириться с чужими выборами и поступками и пытаться жить дальше. — Я рад, что он смог двигаться дальше, — Тсуна оторвал взгляд от зеркала и посмотрел на брата, слабо улыбаясь. — Не стоило сюда приезжать, хорошо, что Сквало выставил меня вон до того, как Дино вернулся. — Ты должен ему рассказать, — Джотто укоризненно покачал головой, выбивая ритм пальцем по рулю. — Он имеет право знать, что ты жив. — Я ему скажу, когда смирюсь с мыслью, что наши пути разошлись. — Тсуна хмыкнул, натягивая на лицо маску притворного веселья, которое Джотто разгадал с первых двух нот, но ничего не сказал — знал, что брату так было проще справиться с накатывающими эмоциями, да и сам не прочь был сменить тему. — Я любил его пятнадцать лет, думаю, могу побыть немного королевой драмы, я вообще-то пять лет в коме провалялся. — Не шути так, — Джотто пихнул его в бок, радуясь тому, что момент кризиса миновал, — если пропадешь еще на семь лет, он уже и лица твоего не вспомнит. — Думаешь, Сквало так сильно ему мозги промоет? — Тсуна прищурился, старательно изображая недоверие на лице, и хмыкнул. — Не хочу ничего слышать о Дино ближайший месяц. У меня встреча с директором новостного отдела через час, подбросишь к офису? — Без проблем, — Джотто окончательно расслабился и вклинился в неровный строй машин, — вечером у Джо тренировка, а потом Елена готовит тыквенный пирог на ужин, они были бы рады увидеть тебя. Джоанна так счастлива из-за того, что у нее появился старший братик, что растрепала всем в садике о твоем возвращении.       За окном яркими кляксами мелькали кроны деревьев и узкие улочки, залитых солнцем спальных районов. Осень в этом году выдалась красочной — календарь едва перемахнул вторую неделю октября, а город уже был похож на сказку со всеми этими желтыми листьями и пятнами рыжих тыкв. Приближался Хэллоуин, и хоть до него было еще чуть меньше двух недель, жители уже заряжались настроением и атмосферой самого жуткого дня в году. Еще немного, и на окнах появится паутина и пресловутые тыквы-фонарики украсят каждый дом, а разговоры то и дело будут сплошь и рядом про планы и вечеринки. У Тсуны на конец октября планов не было, да и самый жуткий день для него больше не Хэллоуин, а тот роковой августовский день, когда память неожиданно вернулась, а вместе с тем и осознание всего происходящего.       Он уже и не надеялся вспомнить, кем был в прошлой жизни, врачи разводили руками — физически здоров, дело в ментальном блоке, которым мозг решил защитить психику от травмирующих воспоминаний. Терапия не помогала — Тсуна боялся смотреть новости и всячески избегал разговоров о политике и военных действиях, осознав, что чуть не лишился жизни, оказавшись в самом эпицентре бомбежки, и каждый раз бледнел, стоило услышать отголоски информации. Психотерапевт, назначенный ему Красным Крестом, объясняла, что нужно найти в себе силы и посмотреть страху в глаза, чтобы вспомнить, но Тсуна зарекся не возвращаться к теме войны, отчаянно не понимая, что сподвигло его в прошлом отправиться в Сирию. Разбитая камера не помогала, флэшку извлекли и восстановили данные, и Тсуна даже пытался не раз просмотреть фотографии с нее, чтобы хоть что-то вспомнить, но ему хватило одной, чтобы навсегда закрыть для себя эту тему. Что бы там не случилось в прошлом, решил тогда он, это не стоит душевных страданий и страха, которые он испытывал при одном лишь упоминании войны. Память вернется другим способом, решил тогда он, нужно только подождать. Он продолжал посещать сеансы психотерапии, устроился на работу при госпитале, занимаясь документацией в архиве, и жизнь постепенно возвращалась в норму, все еще без памяти, но в относительном душевном покое. Пока вечером в отделение неотложной помощи не прибыл вертолет с критически раненными военными. Одного лишь взгляда на изуродованное войной тело хватило, чтобы накатила тошнота и обрушился поток воспоминаний — ментальный блок, который так ревностно охранял его душевный покой, треснул и разбился на миллионы осколков, а голову заполнил калейдоскоп воспоминаний: семья, близкие друзья, Дино, причина поездки в Сирию, дело всей его жизни — память услужливо подкидывала ему новые и новые картинки из прошлого, пока он, выронив из рук поднос с едой и забившись в угол, пытался справиться с панической атакой. Ему вкололи снотворное, а утром он уже проснулся Савадой Тсунаеши, военным журналистом из Америки, который отправился в командировку в Сирию и застрял в Хомсе, пораженном гражданской войной и ужасом смерти. Первым делом он связался с американским посольством и сообщил СNN о своем состоянии, а потом дрожащими руками позвонил сначала Дино, но механический голос оператора сообщил, что данного номера не существует, а затем и брату. Сентябрь был наполнен бюрократией и долгой госпитализацией, и вот Тсунаеши здесь — морально готовится к разговору с директором новостного отдела CNN о материалах из Сирии.       Тсунаеши провожал взглядом черную машину брата до тех пор, пока она не скрылась за поворотом, и, глубоко вдохнув и медленно выдохнув, толкнул стеклянные двери, оказываясь в эпицентре суеты и шума. Люди сновали туда сюда по широкому холлу, разрывались звонками телефоны, шумели створки прибывающих лифтов, Тсуна успел забежать в один из них и оттянул ворот футболки, оказавшись в тишине. Было непривычно снова оказаться там, где когда-то чувствовал себя, как рыба в воде, а сейчас вздрагивал от громких хлопков дверей и стука каблуков по мраморному полу — офис жил своей жизнью, все такой же шумный и оживленный, вечно куда-то спешащий и не знающий покоя. Мало что изменилось с тех пор, когда Тсуна был в последний раз здесь и, с непривычки испугавшись, проехав двадцать этажей, он нашел в себе силы успокоиться и почувствовал то, что давно забыл — азарт и желание вклиниться в нестройный ряд журналистов и ощутить прилив возбуждения от подвернувшегося репортажа. Когда-то это чувство жило и билось в нем ярким огнем, заставляя суетливо бегать по офису и срываться в места громких событий, а сейчас оно медленно поднимало голову, обещая вернуться. И Тсуна впервые за многое время почувствовал себя по-настоящему живым.       Створки лифта с тихим звоном отворились, он вышел на хорошо знакомом этаже и замер — на стене под светом прожекторов была фотография большого формата — та самая, которую он сделал перед обрушением здания. Чумазая девчушка сжимала пыльными руками небольшой стебелек ромашек, чудом уцелевших в хаосе боевых действий, и в глазах ее — бездонных омутах — отчетливо читался робкий огонек надежды на фоне страха. Надежды, что робкий мир сможет пробиться сквозь людскую гордость и жадность и закончит войну. Надежды на то, что небо над головой перестанет светиться росчерками летящих снарядов и настанет бесконечная тихая жизнь. Тсуна сглотнул, чувствуя, как сердце сковывает печаль и тоска от осознания, что этот ребенок, не успевший даже прожить и десяти лет, стал жертвой чужих убеждений и никогда не узнает, каково не бояться просыпаться по утрам. Тогда, теряя сознание от боли и шока, Тсуна надеялся, что мир увидит кадры жестокости и трагедию, которую люди сами приносят в свои дома, и мечтал о том, чтобы жертва безымянной девчушки не была напрасной. Тсуна коснулся глянцевой поверхности фотографии, ощущая шероховатость бумаги и разочарование из-за того, что спустя годы так ничего и не изменилось. И не изменится, пока люди не научаться понимать ценность жизни. — Администратор сообщил о вашем прибытии сорок минут назад, что заставило вас задержаться? — Тсуна вздрогнул, выдернутый из мыслей чужим голосом, погруженный в мысли настолько, что даже не заметил гулких шагов в тишине коридора. — О, сильная фотография. Одна из лучших работ в нашем агентстве.       Тсуна поспешно отвернулся от фотографии, словно был пойман на месте преступления, и рассеянно уставился на человека, потревожившего его. Они были знакомы, и Тсуна с удивлением признал в мужчине Ренато Синклера, Реборна — своего бывшего начальника. Они не успели толком поработать вместе — Синклер часто пропадал в офисе, убрав камеру в стол, а Тсуна бегал с камерой на перевес по репортажам и съемкам, так что ничего конкретного про этого человека он не знал, лишь то, что он был профессионалом своего дела и имел самый уникальный взгляд на вещи, который только мог быть у журналиста. Тсуна им восхищался, стремясь повторить ошеломительный успех, и был искренне рад тому, что столкнулся сейчас — спустя семь лет. Мужчина мало изменился — раздался в плечах, лицо приобрело ту стать, которая бывает лишь у целеустремленных и успешных людей, и обзавелся парой седых прядей на висках, хотя ему было не больше сорока. Стало интересно, что такого произошло в жизни этого человека, что смоль волос тронула ранняя седина, но Тсуна вовремя прикусил язык, понимая, что сейчас не время и не место для разговоров о личном. Ренато не оценит, да и Тсуна слишком много дней жизни в офисе пропустил, чтобы врываться в чужое личное пространство так бесцеремонно. — Реборн-сан, — Тсуна от волнения перешел на японский и сжал ручку почтальонки, в которой лежал ноутбук и несколько жестких дисков с материалами из Сирии, которые он не успел отправить в агентство и договорился показать лично. — Ты не в Японии, говори на английском, — с легким акцентом на японском ответил Ренато и сунул руки в карманы брюк. Тсуна невольно отметил блеск дорогих часов и невольно улыбнулся — он мало знал этого человека и об этом человеке, но кое-что осталось неизменным — любовь к педантичной роскоши и дрянной характер. — А, да, простите, — спохватился он, неловко улыбаясь. — Я засмотрелся на фотографию и не уследил за временем. — Привычка витать в облаках никуда не делась после комы, это радует, — Реборн кивнул, принимая извинения, и развернулся на каблуках вычищенных до блеска туфель, — следуй за мной.       Бросив последний взгляд на фотографию, Тсуна поспешно направился следом за мужчиной. Коридоры были увешаны фотографиями его коллег на разные темы, и Тсуна не понимал, почему напротив лифта повесили именно ту, что напоминала о боли и потерях, когда здесь были представлены более позитивные и яркие фотографии, на которые смотреть было бы в разы приятнее, чем на ту. С одной стороны он был горд — редко, чьи заслуги признавали так открыто и выставляли на всеобщее обозрение, но не мог не испытывать печаль от понимания важности происходящего на клочке бумаги. Фотография была жестоким напоминанием, и Тсуна не знал, что должен был испытывать, кроме шока и потрясения, медленно сменяющихся горечью. Может это была преднамеренная попытка напомнить людям, что за ошибки платят невинные люди?       Кабинет Ренато Синклера находился почти в самом конце коридора и отличался золотой табличкой и отсутствием номера. «Руководитель новостного направления CNN в США» гласила она, и Тсуна несколько раз перечитал, чтобы удостоверить в правильности, прежде чем войти в кабинет и закрыть за собой дверь. Когда он уезжал в командировку, Синклер занимал должность руководителя горячих новостей, и было удивительно видеть, как сильно он продвинулся по карьерной лестнице за семь лет.       Сам кабинет оказался вполне обычным, за исключением стенда с коллекционными фотоаппаратами и черно-белыми обложками важных мировых событий, что висели в рамках на белой стене. Стол стоял напротив широкого окна во всю стену, закрытого тонкими жалюзи, что прятали кабинет от лучей послеобеденного солнца, Тсуна сел на низкий кожаный диван, стараясь сильно не рассматривать обстановку и обложки, и вытащил ноутбук и накопители, с усилием заставив себя не напрячься, когда Ренато, сбросив пиджак и оставшись в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами, сел рядом. Следующие три с половиной часа они вместе отсматривали отснятый материал, изредка прерываясь на обсуждения и кофе, что приносила секретарша, и под конец, когда последние лучи солнца заглядывали в окно, упорно пробиваясь сквозь жалюзи, Тсунаеши ощущал себя выжатым, как лимон. Было сложно пересматривать то, что когда-то он видел собственными глазами и позабыл, спасаемый амнезией, а теперь снова столкнулся лицом к лицу и испытывал прежние эмоции — тоску, боль, горечь и ощущение важности и правильности выбранного пути. Миру нужно было столкнуться с жестокими последствиями выбора вести войну, и такие ребята, как он, рискующие жизнью ради правды, заставляли не закрывать глаза на сломанные судьбу и отнятые жизни. — Хоть информация и устарела, — Ренато откинулся на спинку дивана и зарылся пальцами в волосы, ероша их, — это сильные фотографии, мир должен увидеть их. — Я бы хотел написать статью о Хомсе и опубликовать фото, — Тсуна решительно поджал губы, поднимая взгляд на директора, — я выжил там, и чувствую, что это мой долг. — Хорошая идея, скоро как раз десятая годовщина трагедии, успеешь? — Ренато заинтересованно посмотрел на него в ответ, и в его глазах мелькнул знакомый Тсуне блеск — холодный огонек предвкушения сенсации. — Через два месяца состоится банкет с подведением итогов года, твое возвращение в строй станет хорошим напоминанием журналистам о том, за что мы боремся. — Я пока не планировал возвращаться к военной журналистике, — Тсуна сглотнул, чувствуя, как остатки страха, который он испытывал выйдя из комы, кусают за пальцы. — Можешь поработать пока штатским журналистом, нам как раз не хватает рук, — Ренато усмехнулся, намеренно игнорируя чужой страх. — Начнешь писать о смельчаках и героях, что помогают бабушкам донести пакеты до дома, и постепенно втянешься. Главное начать. — Я... — Тсуна запнулся, умом понимая, что нужно отказать, он уже мысленно смирился с тем, что больше никогда не вернется к работе журналистом, и уже тем более военкором, но что-то сжималось в груди и умоляло не торопиться с ответом. — Мне надо подумать и все взвесить. — Не о чем думать, Савада, — жестко одернул Синклер, — ты потрясающий журналист и талантливый фотограф, это твое призвание. Глупо зарывать талант в землю из-за страха. — Но... — Начнешь с работы в офисе, — перебил Ренато, поднимаясь с дивана, — присмотришься, освоишься, если ничего не выйдет, то будешь свободен на все четыре стороны, подпишу заявление без двухнедельной отработки. — Я подумаю о вашем предложении, господин директор, — Тсуна тоже поднялся, убирая ноутбук обратно в сумку. Смешанные чувства наводнили его душу, смущенную появившейся на горизонте возможностью снова испытать те эмоции, которые были с ним в моменты самых удачных и ярких фотографий, которые могли перевернуть весь мир и тронуть не одно сердце. И вместе с тем липкий страх холодом сковывал сердце, мешая смело протянуть руку к любимому занятию. Он должен был думать теперь не только о себе и своих желаниях, но и о семье — едва ли мама переживет еще одну весть о пропаже сына в зоне боевых действий. И Тсуна, как бы не хотел верить в лучшее, не мог больше с ней так поступить. Не после того, как несколько часов пытался успокоить безутешно рыдающую мать. — Оставь мне жесткие диски, еще раз пересмотрю фотографии, — Ренато уже накинул на плечи пиджак и что-то увлеченно просматривал в простом бумажном ежедневнике. — Офис начинает работать с десяти, не опаздывай.       Тсуна хотел возразить, но Ренато уже набирал чей-то номер на стационарном телефоне, зажимая трубку плечом, и явно не был настроен спорить, уже все решив за них обоих. И что-то в его поведении заставляло Тсуну испытывать робкий огонек благодарности за то, что его поставили перед фактом, не оставляя возможности для отступления. Может, он слишком долго убегал от своих страхов и пришло время встретиться с ними лицом к лицу? Ведь он действительно всей душой любил фотографировать и показывать людям новые грани мира, но после личной трагедии так и не смог ни разу взять в руки камеру, настроить фокус и запечатлеть момент, предпочитая зарыть страсть к делу и талант в землю, лишь бы не бередить душевные раны.       Скомкано попрощавшись и не получив ответ, Тсуна вышел из кабинета и замер на мгновение у фотографии напротив лифта. Внизу была подпись: Т.Савада «Последний цветок Хомса». Это не его название, и едва ли Тсуна мог придумать что-то настолько мощное, но смотря на него, он уже мысленно знал, что сделает все, чтобы подобных фотографий было как можно больше.