Точка (не)возврата

      Возвращаться к работе спустя семь лет перерыва оказалось сложнее, чем Тсуна думал. Перед ним стояла задача не только вклиниться в быстрый, суетливый ритм офиса, но и освоить новые технологии и правила, к которым он не то что оказался не готов, даже не мог их элементарно понять. Старые форматы больше не работали, темы — не трогали сердца аудитории, и по вечерам задерживаясь на работе, он должен был признать, что мир изменился, умчался далеко вперед, а он сам мог только бежать за ним со скованными ногами, надеясь догнать. К нему прикрепили ассистента, который должен был помочь освоиться и понять мир, но понимания между ними самими не случилось — Тсуна попросту не знал, как подступиться к молчаливому Хибари и не нарваться на тяжелый взгляд серых глаз. У него из рук валилось все, когда нужно было объяснить свою мысль, и, хоть Хибари был подчеркнуто вежлив и спокойно помогал, к концу недели работы с ним Тсуна чувствовал себя так, словно по нему проехалась машина для укладки асфальта и по свеженькой брусчатке прошелся парад недовольных положением дел в стране меньшинств. Было сложно, и Тсуна уже готов был сдаться и положить Синклеру на стол заявление по собственному желанию, но каждый раз цепляясь взглядом за папку с материалами из Хомса, он понимал, что должен хотя бы закончить статью.       Дома дела обстояли не лучше. Мама окружала заботой и вниманием, и если сначала это помогало привыкнуть к новой жизни, то сейчас откровенно душило, потому что ее было слишком много. Боясь вновь потерять сына, она не очень хорошо восприняла новость о том, что он вернулся на работу в новостное издание, и каждый вечер устраивала подробный допрос о прошедшем дне и слишком остро реагировала на его трудности, всем видом умоляя уйти и остаться только с ней. Тсуна ценил и понимал ее обеспокоенность, но начинал чувствовать, что попал в капкан, из которого так просто не выбраться — кому-то обязательно придется причинить боль, и мама была последним человеком, которому Тсуна хотел навредить. Джотто только беспомощно разводил руками и ничем особо помочь не мог — он и сам был в разы внимательнее к младшему брату, чем раньше, но хотя бы держал себя в руках и черту дозволенного не переходил. Они виделись не так часто, у Джотто была своя семья, дочь, которой следовало уделять все родительское внимание, и это хоть немного сбивало градус напряжения в личной трагедии семьи Савада.       Но сложнее всего было справиться со своими собственными мыслями. Образ Дино не покидал его даже во время работы, порой, набрасывая скелет статьи или собирая сводку новостей в конце дня, он только и мог думать о предстоящем разговоре с ним. Как повести себя? как он отреагирует, увидев его, Тсуну, абсолютно живым и более менее здоровым? какой будет реакция, когда он узнает о коме и амнезии, что скажет про отношения со Сквало и как им дальше жить? — все эти вопросы изводили Тсунаеши, пугали неизвестностью и заставляли нервничать. Тсуна запрещал себе думать о Дино, запрещал надеяться и верить в то, что все вернется на круги своя. Не позволял себе мечтать о том, что стоит ему только позвонить Дино, как все снова будет как раньше, они снова будут счастливой парой, строить планы на будущее и совместные поездки, ходить на свидания и делиться запарными днями на работе и смешными моментами. В мечтах не было семи лет неизвестности, боли и страха, не было Сквало, и все это лишь страшный сон, кошмар и не более. Проснувшись от которого, он обнимет Дино и успокоится в тепле его объятий. Только все это не сон, не обычный кошмар, а жестокая реальность, столкнуться с который Тсуна был откровенно не готов. Не готов был осознать, что пропал из жизни близких на семь лет и должен был теперь нагнать упущенное, не был готов начинать все заново, выстраивать хрупкую иллюзия мира и покоя в семье, не был готов к тому, что все настолько изменится и разрушится, не был готов к тому, что Дино отпустит его и пойдет дальше. Потому что он сам бы не смог. Не смог отпустить, зная, что есть хотя бы крошечный шанс на то, что он жив, не смог бы впустить в свою жизнь и постель другого человека, поделиться болью и попытаться построить что-то новое с кем-то другим, похоронив и отпустив свои чувства. Тсуна бы не смог так и чувствовал бы себя предателем, хоть умом и понимал, что Дино имел право двигаться дальше, но сердце разрывалось от боли, заставляя задыхаться и терять почву под ногами. Тсуне было больно, Тсуне было мучительно больно от осознания, что его жизнь никогда не будет прежней, что рядом больше нет человека, которого он любил больше жизни, и ему как-то нужно было научиться жить с этим. Принять то, что только для него все произошло по щелчку пальцев, а для Дино и семьи это были мучительные семь лет ожидания и неизвестности. Дино имел право попытать счастье с другим, но это не значило, что Тсуне не должно быть больно. Он ощущал, как загонял себя в клетку этими мыслями, и никак не мог найти ключ, что дарует ему свободу и стремление идти вперед. И чем дольше он думал, тем сильнее сходил с ума — от навязчивого желания позвонить, от ревности, что сжигала изнутри от одной лишь мысли, что Дино не с ним, а с другим, с чужим, с тем, кто не он. С тем, кем Тсуне больше никогда не стать — с желанным, любимым, важным. Хотелось все бросить и ворваться в квартиру на Хик Стрит, выкинуть все вещи чужака, вытравить его запах из комнат и заявить о себе — я здесь, я вернулся, ну же, люби меня, полюби меня снова! Но осознание страданий Дино и понимание долгого пути к исцелению, который он прошел, пока Тсуна лежал в коме, а затем бежал от неизвестности прошлого, останавливали его. Лишь только осознание той мучительной боли, которую он принес всем окружающим, заставляло его брать себя в руки, кусать щеки до боли и прятать свои желания очень и очень глубоко — в самое темное место души, куда не должен забраться ни один человек во вселенной. Дино не заслуживал такого отношения, Сквало не заслуживал быть выкинутым из жизни любимого человека лишь потому, что на порог его квартиры заявился призрак из прошлого и попытался все вернуть — и Тсуна, к своему глубокому сожалению и печали, понимал это. Жаль только, что от понимания истинны менее паршиво на душе не становилось.       Глухой звук щелчка выключателя пронесся по тишине офиса, и Тсуна вздрогнул, оборачиваясь на источник звука. В дверях, опираясь плечом о косяк, стоял Ренато — эту фигуру с широкими плечами Тсуна узнал бы из тысячи; и пристально смотрел на него, изогнув в скептичном ожидании бровь. — Офис закрылся четыре часа назад, — спокойный голос Реборна резанул по ушам, и Тсуна невольно перевел взгляд на табло электронных часов на центральной стене кабинета, что показывали без четверти полночь. — Что ты здесь делаешь? — Я пытался закончить статью, — растеряно ответил Тсуна и показал на монитор, который давно погас, и лишь мирное гудение блока питания говорило о том, что компьютер был включен. — Или витал в облаках, как обычно, — Ренато хмыкнул, привычным движением его рука скользнула в прорезь кармана на идеально выглаженных брюках, и он медленно согнул другую руку в локте, выверенным движением кинул взгляд на циферблат наручных часов, и прищурился. — Переработки неотъемлемая часть работы отдела новостей, но не в твоем случае. Мне нужно, чтобы ты как можно быстрее вернулся в строй. Собирайся. — Куда? — Тсуне хотелось пристыженно опустить взгляд в пол, лишь бы не видеть разочарования в чужих глазах, но он сдержался и вытерпел пристальный, чуть сощуренный взгляд. А самому хотелось сквозь землю провалиться от осознания, что его снова поймали вот так — тупо пялящегося в монитор, давно ушедший в спящий режим, вновь провалившегося в свои мысли по самую шею. Синклер ловил его уже трижды, и каждый раз Тсуна обещал себе уходить вовремя с работы вместе со всеми, но снова и снова оказывался один посреди давно спящего офиса. Работник года, не иначе. — Домой, — Ренато иронично хмыкнул, скрещивая руки на груди, — или ты хочешь заночевать здесь? — А, нет, сейчас. — Тсуна резко поднялся, задевая локтем термокружку, и благо, кофе в ней давно не было, иначе он бы сгорел от стыда, пока пытался убрать последствия своей неуклюжести. Подняв чашку, что откатилась с громким стуком в глухой тишине к соседнему столу, он неосторожно приложился головой о край стола и свалился на пол от неожиданности, потирая ушибленное место. Со стороны дверей раздался смешок, глубокий вздох, в тишине показавшийся оглушающим, и дробь шагов. — Савада, — Ренато присел на корточки перед парнем, коротко окинув пристальным взглядом, особое внимание уделив голове, и вздохнул — так устало, словно с ребенком малым возился. — Порядок? — Д-да, Реборн-сан, — Тсуна невольно перешел на японский, стыдливо отводя взгляд. Головная боль прошла сразу же, но на ее место пришла такая волна стыда и отчаяния, что захотелось разрыдаться прямо здесь — перед человеком, в глазах которого меньше всего хотелось казаться слабым и беспомощным. Словно ему снова двадцать и он снова желторотый юнец, только окончивший первый курс и пришедший просить у знаменитого фотографа взять стажировку. Тогда Ренато Синклер смотрел на него так же — со снисходительным любопытством, граничащим с пренебрежительной незаинтересованностью. И если тогда в Тсуне еще горел негасимый огонь уверенности в себе и стремление к совершенству, то сейчас он был готов сгореть в том самом огне, лишь бы не видеть этих глаз. Не видеть как они окрашиваются усталостью и сожалением из-за очередной его промашки, которых были неоспоримо много для человека, который когда-то входил в топ двадцать журналистов CNN, а сейчас был лишь бледной его тенью. Неспособной даже вовремя уйти с работы домой. И куда только катится его жизнь, невесело подумал Тсуна. — Давненько меня не называли этим именем, — Реборн хмыкнул и протянул руку, помогая подняться. Тсуна нерешительно сжал протянутую ладонь и выдернул руку, стоило только твердо встать на ноги, словно мог обжечься от одного лишь прикосновения. — Говори на английском, Савада, ты не в Японии. — Тсуна понуро кивнул, зная, что скоро вновь проигнорирует просьбу, и принялся собирать вещи со стола. — Подожду внизу. — Зачем? — Тсуна стиснул пальцы на папке с материалами, невольно поднимая взгляд на мужчину. — Отвезу домой, — Ренато раздраженно повел плечом, — метро закроется через десять минут, автобусы уже не ходят. Собираешься идти пешком? — Я могу вызвать такси. — Пробубнил Тсуна, убирая вещи в портфель, но наткнувшись на скептический взгляд мужчины, согласно кивнул, понимая, что спорить бесполезно — веры в то, что он сможет нормально дойти до машины и добраться домой, у Реборна абсолютно не было. Неудивительно, после того, как он уронил кружку и поцеловался со столом на ровном месте, у Тсуна бы тоже доверия к себе не было.       Скрипнувшая дверь известила о том, что Синклер ушел, и Тсуна облегченно упал на стул и зарылся в волосы пятерней, сжимая у корней. Мысль о том, что придется провести почти целый час в одной машине с этом человеком, угнетала, но вариантов иных действительно было мало — до ближайшей станции метро идти около десяти минут, едва бы он успел запрыгнуть в последний вагон, а автобусы перестали ходить еще час назад. Можно было бы позвонить Джотто, но вырывать его из дома не хотелось — у брата начались напряженные дни на работе, он и так задерживался в офисе до самой ночи и почти не видел дочь и жену, так что эту идею Тсуна отмел сразу. Оставалось два варианта — такси или согласиться на предложение Ренато. Такси можно было прождать целую вечность, последний раз он ждал полчаса, и, честно говоря, не хотел вновь проторчать под ноябрьскими ветрами столько же, посему предложение начальника казалось весьма заманчивым. Можно ведь притвориться спящим, чтобы избежать ненужных вопросов, но что-то настойчиво подсказывало, что кроме гнетущей тишины его в салоне машины больше ничего и не ждет.       Не то что бы у них были плохие отношения, нет, даже наоборот, Ренато видел в Тсуне потенциал и не редко хвалил за репортажи и фотографии, которые он делал во время важных событий, и сам Тсуна прислушивался к его словам, желая перенять часть навыков и опыта. Просто… Синклер был сложным человеком, легендарной личностью в мире американской журналистики, и Тсуна чувствовал, что не имел права работать с ним после того, как выпал из мира прессы на семь лет. Реборн и вся семерка фотографов, прочно занявшая первые места в топе мирового рейтинга журналистов и фотографов, казался кем-то настолько сакральным и далеким, что невольно Тсуна ловил себя на мысли, что слушает и лицезреет идола, не иначе. Профессиональный взгляд Реборна на многие вещи оставался уникальным даже спустя семь лет, которые Тсуна пропустил, и работать с ним было чем-то сродни вечного Рождества — настолько опыт и мастерство Реборна вдохновляли его. И на фоне этого человека Тсуна невольно ощущал себя второстепенным героем, незначительным статистом, которому позволили подойти на шаг ближе, чем остальным, а что делать с восхищением и обожанием не рассказали. Рядом с ним возрастала неуклюжесть, становясь почти патологической, Тсуна ронял вещи, запинался и мучительно краснел, сгорая от стыда, и все это лишь потому, что Реборн оказывался в поле зрения. Провести с ним целый час в тесной машине без возможности сбежать? Тсуна умрет там же, но умрет хотя бы счастливым.       Невесело хмыкнув, он накинул на плечи пальто — в последнее время стало холодно, или это он промерз изнутри от тоски по теплу Дино, — обмотал шарф, заботливо связанный матушкой, и выскочил из офиса, не забыв закрыть дверь на замок. Парковка для личного транспорта сотрудников находилась на минус первом этаже сразу за паркингом служебных автомобилей, и всю поездку до него Тсуна провел, нервно выстукивая пальцем дробь по бедру и всматриваясь в свое бледное отражение в зеркале. Темные мешки под глазами не покидали его с тех пор, как память вернулась, и он уже настолько привык видеть тусклые глаза, некогда горящие живым огнем, и впалые щеки, что даже не ужаснулся собственным состоянием — он устал, сбит с толку, напуган темпом современной жизни и совсем не знает, как ему быть дальше. Едва ли серый тон лица и узор вен, проглядывающийся через светлую кожу, сделает картину хуже. Тсуна облизал пересохшие губы и нехотя вышел из лифта, как только створки раздвинулись. Реборн, как и сказал, ждал у машины, привалившись бедрами к матовому боку внедорожника, и выпуская сизый никотиновый дым изо рта — раньше дымил, как паровоз, но сейчас, словно вспомнив о вреде для здоровья, старался курить меньше, и по привычке все еще тянулся к пачке в моменты напряжения. Знать такую мелкую деталь из повседневной жизни оказалось волнительно, создавалось ощущение, что они делили на двоих одну тайну, маленький грязный секретик, что сближал их и позволял чувствовать непривычную свободу, которая была доступна не всем. Тсуна подождал, пока мужчина докурит и раздавит окурок массивным ботинком, и только тогда выглянул из-за ряда служебных машин, делая вид, что только подошел. Реборн молча кивнул ему и первым сел в машину, Тсуна обреченно выдохнул, возвел глаза к крыше парковки, мысленно перебирая все известные ему молитвы, хотя даже особо верующим не был, и забрался в машину следом. Тепло сразу же обожгло щеки и в ноздри ударил знакомый запах чего-то терпкого, мускусного и древесного. Он завозился, стараясь не дышать глубоко, уткнулся носом в шарф, поймав краем глаза насмешливый взгляд мужчины, и щелкнул ремнем безопасности, цепляясь за него, как за последний спасательный круг перед неминуемой и жестокой смертью среди ледников — жаль, что широкой двери не оказалось рядом. — Милый шарфик, — голос Реборна, чуть насмешливый, чуть понимающий, разрезал уютную тишину, в которой Тсуна почти успел поверить в то, что поездка пройдет хорошо. Наивная душа, не иначе. — Спасибо, — буркнул он в ответ, смущенно не поднимая глаз, и проклял себя за то, что вообще решил принять подарок матери — ее забота теперь могла душить в прямом смысле, и видят боги, однажды этот двухметровый символ любви и заботы станет его концом. — Мама связала, — зачем-то добавил Тсуна, пытаясь оправдать то, что во вполне комфортные для жизни среднестатистического ньюйоркца двенадцать градусов, прятался от посторонних взглядов за шарфом. — Как она? — Реборн, не отрывая взгляда от ровного потока машин, в который вклинился уверенно и легко, позволил праздному интересу заполнить тишину. Хотел ли он на самом деле поговорить о его семье или пытался разрядить неловкую, смущенную тишину, вызванную нежеланием Тсуны облажаться, было не понятно, но ясно было одно — с Савадой Наной Ренато Синклер был знаком не понаслышке. — Переживает, но держится, — Тсуна растерянно посмотрел на мужчину, пытаясь переварить посетившую его вдруг догадку. Откуда начальник мог знать его мать? Тсуна никогда особо не делился информацией о семье, лишь обмолвился как-то, что у него есть старший брат, да и то лишь потому что коллеги как-то увидели их вместе и не могли не задаться вопросом о их схожести.       Будь его воля, Тсуна бы и о Джотто говорить не стал, он был военкором — репортером, чья жизнь висит на волоске каждый выезд на репортаж, и последнее, что ему нужно — это чтобы его семью дергали и задавали неуместные вопросы в случае непоправимого. Но Реборн явно знал Нану лично, иначе не стал бы спрашивать о ее самочувствии вот так прямо — он был из тех людей, кто открыто показывает наплевательское отношение к посторонним и «статистам», что создавали шум на заднем фоне, пока он играет главную роль на площадке. В этом был весь Ренато Синклер — эгоцентричный гений с уникальным взглядом на мир. — Мы поддерживали связь, когда ты пропал, — видя чужое замешательство, объяснил Реборн. — Джотто обратился ко мне за помощью, когда ты перестал выходить на связь с семьей. Надеялся, что ты не можешь связаться с ними из-за специфики местности. — Мужчина перестроился на соседнюю полосу и лишь на мгновение скосил взгляд на Тсуну. — Я подергал за ниточки, поднял старые связи, но тщетно — Савада Тсунаеши не поступал ни в одну больницу Красного Креста и не числился в списке погибших. Через два года поисков тебя объявили без вести пропавшим, и я был тем, кому выпала честь сообщить новость твоей матери лично. Яблочный пирог в тот вечер на вкус был просто ужасен.       Тсуна поджал губы в тонкую полоску и отвернулся, закусывая щеку изнутри резко и до боли. Одно дело осознавать, что причинил боль близким, другое — слышать подтверждение из чужих уст. Тсуна и представить себе не мог лицо матери в тот момент, когда человек, на первый взгляд, не способный на жалось и сострадание, принес дурную весть, не мог представить, что чувствовала она в тот момент, когда последняя надежда найти сына оборвалась под гнетом жестокой реальности и безразличного голоса. Тсуна не мог себе этого представить и гнал мысли прочь, ощущая, как сердце болезненно сжимается от тоски и вины за выбор, который он сделал когда-то, за желание нести людям правду из самых страшных мест в мире. Решив посвятить жизнь обзору военных действий и терроризму, Тсуна знал, что в один момент закончит плохо. У него было написано завещание, были написаны письма, которые будут отправлены родственникам и близким в случае плохого конца, и был счет в банке, все средства с которого будут пожертвованы Красному Кресту. Но только сейчас, пройдя через кому и амнезию, он начинал осознавать, насколько губительно и болезненно это решение для членов его семьи. Словно он лично во время празднования Рождества сообщил им, что подписал себе смертный приговор и попросил отпраздновать данное событие с большим размахом, как что-то очень веселое и очень радостное. Эгоизм чистой воды, но Тсуна не мог иначе — вся его жизнь была в этих снимках, заляпанных кровью невинных судеб. — Я думал, что извещение родственников о пропаже без вести делается в письменном виде, — глухо ответил Тсуна, не поднимая взгляд от собственных накрепко сцепленных пальцев. На языке ощущался привкус соли и железа, и это немного отрезвляло, вытаскивало из самых дальних уголков души, куда он запрещал себе лезть, будучи юным и излишне амбициозным, а сейчас, потрепанный жизнью и не знающий, что делать дальше, прятался там от внешнего мира. — Обычно так и бывает, — легко усмехнувшись, словно разговор был на будничную тему, Реборн притормозил и вскоре и вовсе остановился на светофоре и повернул лицо к Тсуне. — Департамент присылает извещение письмом с печатью и просьбой явиться в течение тридцати рабочих дней, чтобы забрать личные вещи. Но я лично занимался расследованием твоей пропажи и был связующим звеном между государством и твоей семьей, знал лично твою мать и твоего брата. Формальным письмом при таких обстоятельствах не отделаешься.       Что чувствовал в тот момент Реборн? С каким выражением лица он сообщал печальную весть? Был ли он так же собран или позволил горечи сожаления просочиться в голос, чтобы хоть как-то поддержать сломленную горем женщину? Тсуна не знал, и, честно говоря, откровенно боялся узнать — для него это уже было слишком. Слишком болезненно и слишком тяжело. Не хотелось даже думать, что будет, если когда-то ему придется стать правой рукой жнеца и принести в скорбящий дом плохую весть — он бы не справился. Не смог бы сказать то, что от него меньше всего ждут, разбить чужие надежды и веру в лучшее будущее. Тсуна не смог бы, он слаб и труслив для такой роли, а от мысли, что пришлось бы сообщать семье близкого коллеги или друга, у него все внутренности сжимались от страха. И вместе с тем росло уважение к Ренато Синклеру. Они были всего-лишь наставником и подчиненным, не имели общих связей, кроме работы и страсти к фотографии, не разговаривали даже никогда толком на темы, не касающиеся работы, а он лично принес семье сотрудника визит и сообщил плохие новости. Лично, не отправил скупое письмо с неискренними сожалениями, не отделался чеком с компенсацией, словно Тсуна был безликим никем, очередной пешкой на пути к карьерным высотам. Ренато Синклер показал, что Тсунаеши был важной частью их команды, важным звеном в мире военной журналистики, занимал определенное место в его жизни и стоил того, чтобы сообщить о смене статуса лично. Ренато Синклер одним своим поступком показал, что ему не плевать на жизни своих сотрудников и он готов нести ответственность перед семьями погибших и пропавших, потому что они делали важное дело — несли информацию оттуда, где находиться было страшнее всего. Из эпицентра взрыва.       Тсуна всхлипнул, пряча лицо в складках шарфа и сбивчиво, задыхаясь от подступившей истерики, шептал слова благодарности. За то, что был рядом с его матушкой в непростое время, за то, что не отказался помочь брату, когда всем остальным было не до этого, за то, что не обесценил его жертву ради мира сухими сожалениями на клочке дорогой бумаги и за то, что дал шанс вернуться к делу всей жизни, преодолевая страх и неуверенность. Реборн что-то хмыкнул в ответ, но Тсуна не услышал из-за шума в ушах и гула машин в заботливо открытом для него окне. Ему нужно было на воздух, и Тсуна высунул голову в окно, позволяя ветру слизать соль с щек и вытравить мысли из головы, успокаивая истерику. Он не смел жалеть себя с того дня, когда воспоминания вернулись, водрузил на плечи неподъемную тяжесть ответственности перед семьей и желание показать и доказать, что с ним все было хорошо. Было и будет. Что он в порядке, он может жить дальше, и его семье совсем не обязательно за него волноваться. Он должен был показать им всем, что произошедшее никак не повлияло на него, что он все такой же, как и раньше, все тот же Тсуна, и он может жить в этом новом, пугающем его до дрожи в коленях мире. И только в дорогой машине Ренато Синклера посреди оживленной ночной улицы Савада Тсунаеши смог позволить себе разрыдаться и столкнуться лицом к лицу со страхами. Потому что человек, сидящий за рулем, одним своим поступком показал, что его жертва была не напрасной.       Чужая рука потянула за край шарфа, и Тсуна ойкнув от неожиданности, сел на место и столкнулся с насмешливым взглядом темных глаз, на дне которых едва заметно проступало понимание. Стало вдруг стыдно за свою импульсивность и вместе с тем так легко, словно с плеч сняли огромный камень, держать который ему было просто не под силу, камень тянул его к земле, заставлял пригибаться и прятать глаза от окружающего мира, замыкаться в себе. А теперь камня нет, и он мог расправить плечи и двигаться вперед.       На колени упала упаковка бумажных салфеток, Тсуна смущенно посмотрел на невозмутимое лицо Реборна и сжал упаковку в руках. — У тебя завтра интервью с профессором из университета экономической безопасности, — Реборн остановил машину на подъездной дорожке небольшого домика в спальном районе, пристально осмотрел парня взглядом и кивнул. — Приведи себя в порядок, Савада. — Спасибо, — запнувшись, Тсуна сжал край рабочего портфеля и со второй попытки смог открыть дверь, пулей вылетая на улицу. — Спокойной ночи, Реборн-сан.       Край шарфа оказался зажат дверью, и Тсуна чуть не встретился затылком с асфальтом, когда торопливо пошел к дому. Он неловко потер шею, и, обернувшись, столкнулся со смешинками в темных глазах. Ренато перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь, выпуская конец шарфа из плена двери. — Спокойной ночи, Савада.       Тсуна, стянув этот проклятый шарф с шеи, провожал взглядом машину до тех пор, пока она, напоследок мигнув фарой, не скрылась за поворотом, и только потом открыл дверь своим ключом. В доме не горел свет, Нана давно спала, и ему пришлось на цыпочках подниматься на второй этаж, чтобы не разбудить женщину и не нарваться на град вопросов, отвечать на которые совершенно не хотелось. Этой ночью ему было о чем подумать, но он, сжимая в пальцах шарф, что еще хранил тепло и запах чужой машины, гнал их прочь. Реборн сказал ему привести себя в порядок, и что-то подсказывало, что речь шла далеко не о внешнем виде. Ему пора было разобраться со своей жизнью, и первое, что ему нужно было сделать, чтобы расправить крылья и научиться заново дышать полной грудью, покинуть отчий дом и начать жить самостоятельно, не пугая маму и не заставляя о себе переживать, задержавшись на работе до ночи.