Я исправлю тебя

      Гермиона прожила долгие годы с семейством Грей.       Когда она попала в больницу — помня, кто она, но не помня, где и как оказалась. Джейн, почти вышедшая на пенсию медработница, предложила ей пожить у себя. Пока не объявятся родственники. Но за Гермионой некому было прийти.       Она осталась у Греев.       Особенно тяжело было в первые месяцы: она училась заново ходить в темноте. Не сидела ни минуты. Даже слепая — хваталась за стены, переставляла чашки, складывала бельё на ощупь. Так быстро освоилась, что почти всё делала как зрячая. Но темнота оставалась напоминанием. Страшным.       Она так и не поняла: от чего бежала? От кого?       Кто сделал её такой?       Днями она ждала Рона. Хоть кого-то из той ночи, когда они собрались все, чтобы спрятаться от того, что началась в магическом мире. Даже смерть Тёмного Лорда не остановила ужасы, которые он запустил.       Когда Гарри убил его, последователи затихли, но не исчезли. Спустя годы они напомнили о себе. Захватили власть.       И это было ошибкой магического мира. Никто не ждал, что всё повторится так скоро. Что тёмные маги наберутся сил, заявят о себе, захватят страну и убьют символ веры и победы.       В ту ночь Гермиона потеряла подругу и друга. Поттеров убили в их же доме — том самом, который Гарри выкупил и где когда-то убили его родителей.       Сейчас, вспоминая это, Гермиона замыкается. Может просидеть так часами.       Представлять: что было бы, если бы они не купили тот дом? Если бы не повторили судьбу? Их сын в ночь убийства остался у бабушки с дедушкой — это его и спасло. Но Гермиона не помнит, что стало с сыном Гарри и Джинни. Помнит только: за ней никто не пришёл. И она попрощалась с прошлой жизнью.       Не успев прозреть, она бросилась прочёсывать Лондон и ближайшие деревни — там, где когда-то читала о порталах. Всё, что знала и помнила (благо это из памяти не стёрлось), чтобы найти вход в магический мир.       Ничего.       Как тогда, когда Добби не давал Гарри проникнуть в Хогвартс, так и Гермиона словно навсегда забыла дорогу. Будто ее не пускали в магический мир.       Она стояла на перроне три четверти, заговаривая стену, пока прохожие крутили у виска. После бесчисленных попыток поняла: может, это к лучшему, что она не может туда попасть. Может, это знак. Может, там её ждёт нечто похуже мрака.       Последний год она почти не искала способ вернуться.       — Ты взяла зонт? Обещают дождь, Гермиона.       Джейн успела выглянуть из кухни, пока Гермиона застёгивала пряжку на туфлях. Девушка чуть не упала пока спешка не давала удержать равновесие.       — Да… я помню. Спасибо, Джейн.       — Миссис Морис попросила приглядеть за её сыном. Так что сегодня вечером меня дома не будет.       Джейн оставалась собой даже на пенсии: человек, который всегда помогает и никогда не отказывает. Она часто сидела с сыном-инвалидом соседки.       Гермиона не могла вообразить, как ей повезло встретить этих людей. Если бы не они, ей было бы в тысячу раз тяжелее.       — Нужна моя помощь?       — Нет, милая. Но я надеюсь, что после работы ты приготовишь ужин. Кому-то же надо кормить Фрэнка. — Джейн хлопнула по фартуку и хохотнула.       — Конечно, конечно. Я всё сделаю.       Гермиона выпрямилась, поправляя плащ. На минуту задумалась, глядя в зелёные глаза Джейн — те напоминали ей о зонте.       Щелчок её пальцев прозвучал как выстрел.       — Точно. Зонт, взяла!       — До вечера.       Джейн махнула прощаясь полотенцем, когда Гермиона скрылась за дверью. И ещё долго смотрела ей вслед. Будто каждый раз, когда Гермиона уходила, она переживала. Лишь бы не повторился тот ужас, что прошла девушка.       Гермиона узнала что у Греев когда-то была дочь. Ровесница Гермионы. Джейн не говорила о ней. Никогда.       Но однажды вечером, когда Гермиона ещё не видела — только слышала, — старушка вдруг сказала в темноту:       — У неё были такие же волосы. Кудрявые...       И замолчала на полчаса.       Джейн жила много лет с мужем, который не ходил. Фрэнк передвигался в инвалидной коляске. Они потеряли дочь в автокатастрофе, тогда же пострадал и её муж, Фрэнк.       Коляска стояла в углу гостиной, и каждое утро Джейн толкала её к столу, кряхтя. Гермиона узнала этот звук — резина об пол, потом металлический скрип левого колеса.       Фрэнк говорил мало. Но когда Гермиона, ещё слепая, уронила чашку и разбила, он сказал:       — Не поднимай. Порежешься.       И сам наклонился с коляски, собрал осколки.       Гермиона узнала об этом не сразу. Обрывками, по крупицам, как узнают всё в больничных стенах: из случайно услышанного разговора, из паузы, которая затянулась дольше обычного, из того, как Фрэнк однажды отвёл взгляд и замолчал на полуслове.       В ту ночь, когда семья случилось горе, Джейн перенесла инсульт.       Эта семья потеряла слишком много. Слишком давно. Они решили провести отпуск вместе — последний перед тем, как дочь должна была уехать учиться. Но случилась катастрофа. Дочь погибла. Муж остался инвалидом. А Джейн, пережив инсульт, долго лежала и смотрела в потолок, не в силах ни говорить, ни двигаться. Что-то подкосило её тогда — не только тело, но и волю. Казалось, что вместе с дочерью она потеряла часть самой себя.       У каждого после той ночи остался шрам.       У Фрэнка — ноги, которые так до конца и не восстановилась. У Джейн — тонкий, белёсый рубец над левой бровью. Его видел каждый, кто смотрел на неё. Сама Джейн не трогала его. Только иногда, уставая после долгой смены, проводила пальцем — машинально, даже не замечая.       Но было кое-что ещё. То, что Гермиона заметила, только когда к ней вернулось зрение.       Каждое утро на столе её ждала тарелка. Овсянка. Ложка справа, стакан воды слева. Ровно на том же месте, что и всегда. Даже когда Гермиона уже видела, Джейн продолжала ставить так, будто та ещё в темноте. Будто ничего не изменилось.        Будто забота, ставшая ритуалом, уже не могла исчезнуть просто потому, что отпала необходимость.       Джейн продолжала заботиться, потому что потеряла ту, о ком заботилась всю жизнь. И Гермиона, сама того не зная, заняла это место. Не вместо. Рядом. Как вторая дочь, которую судьба привела к ним в дом.       Ложка справа. Стакан воды слева. Овсянка, которую не просили, но всё равно давали. И эта простая, ежедневная любовь была крепче любых заклинаний.       Но каким-то странным образом Гермиона стала для них чем-то светлым. Тем, что напомнило: в доме снова могут собраться за столом на ужин, обсуждать новости и итоги дня.       Именно это заставляло Гермиону верить: сколько бы плохих и злых людей ни было в мире, добрых — в разы больше.       Особенно теперь, когда она знала, что не оставит эту семью. Будет помогать Джейн и Фрэнку, ухаживать за ними до конца их жизни. Не в силах отблагодарить за их доброту иначе.       Она не рассказала им и половины того, кто она и откуда. Но этого хватило. Джейн и Фрэнк не расспрашивали. Просто полюбили как родную.       А когда к Гермионе вернулось зрение, стало легче. Джейн на пенсии уже тяжело сидеть с мужем — перенесённые инсульты давали о себе знать. Гермиона взяла всё на себя, не позволяя Джейн выполнять тяжёлую работу.

***

      Гермиона почти бежала к остановке.       Босоножки оказались ошибкой. Она поняла это через десять шагов. Ремешки впились в кожу, и каждый новый шаг отдавал жжением. Но времени менять обувь уже не было.       В метро она втиснулась на сиденье, выдохнула. Достала книгу. Успела прочитать целую главу, пока поезд нёс её под городом.       Станция пришла слишком быстро.       Она выскочила, глянула на часы и поняла, что ещё успевает на кофе.       Галерея ждала её в десяти минутах ходьбы. Маленькая, с тяжёлой дубовой дверью и запахом старого дерева. Фрэнк когда-то работал здесь реставратором — знал все картины, каждую трещину на холсте. Это он порекомендовал Гермиону, когда она искала хоть какую-то работу после возвращения зрения.       Она пришла экскурсоводом. И сама удивилась тому, как тихо вошла в эту жизнь.       В Министерстве — когда-то, в другой жизни — она носилась по коридорам, заклинания, отчёты, битвы. Здесь были только шаги по паркету, свет из высоких окон, голос, который рассказывает незнакомцам о мазках и светотени.       Гермиона подошла к кофейне.       Не успев взглянуть на витрину, она уже решила: наплевать на фигуру. Она возьмёт лимонный тарт. Вообще, всё, что она любила — это лимон. Почему — не знала. Но помнилось: Гарри крутил у виска, когда она могла закусить лимоном, сидя и слушая его. Все кривились. Кроме неё.       Её забавляло, что она может есть такое с непроницаемым лицом — хотя внутри всё сжималось, не давая вдохнуть.       Как и этот кекс с лимонной начинкой. Она заберёт последний.       — Здравствуйте, мне, пожалуйста…       Её грубо оттолкнули.       Тучный мужчина почти хлопнул её по ягодице. Она только услышала чавканье его губ, когда он оценивающе оглядел её.       — Я тороплюсь. Мне капучино. И побыстрее, пацан.       Парень за стойкой забегал глазами от Гермионы к хаму — не в силах отказать. Наверное, неприятных клиентов здесь хватало.       Гермиона поправила сумку на плече. Собиралась высказать нахалу — но подняла руку и поняла: нет времени скандалить. Да и желания тоже.       Но когда он забрал её лимонный кекс — последний, — она не смолчала.       — Он последний? — переспросила Гермиона. Глаза округлились. Мало того что влез без очереди так ещё и кекс утащил.       — Не судьба, — он съехидничал. — Но ты можешь взять шоколадное.       Затылок у нее нагрелся пока Гермиона смотрела и не могла отвести взгляд.       А потом кофе в руке нахала прыснуло.       Горячая коричневая струя ударила вверх, чуть не окатив квадратное лицо. Мужчина заорал. Гермиона не поняла, что произошло — но воспользовалась моментом. Вытолкнула его из проёма.       — Кофе, пожалуйста. С корицей.       Она забрала стаканчик, сунула в сумку кекс — свой, последний — и вышла на улицу.       Уже в переулке, замедляя шаг, она улыбнулась. Не поняла, как взорвала кофе в бумажном стаканчике. Но это было приятно. Хотя саму её тоже напугало.       Она всё ещё не могла себя контролировать. Даже тренировки не помогали. Магия сидела в ней — обиженным ребёнком, который вырывается, когда хочет, а не когда просят.       Поняв, что успела вовремя, Гермиона сбавила шаг. Стараясь отдышаться, медленно вошла внутрь.       Утро в галерее только начиналось. Она убрала сумку в маленькую раздевалку, повесила на крючок.       Картины на стенах словно просыпались после ночного сна. Цвета становились ярче с каждой минутой. Гермиона любила это время. Когда галерея принадлежала только ей и искусству. Никто не ходил по коридорам, не спрашивал, не смотрел. Только холсты и утренний свет.       — Гермиона, тебя-то я как раз и искала!       За спиной раздался гладкий, уверенный голос.       Миссис Эванс. Начальница. Высокая, статная, с безупречной причёской. Гермиона узнала её шаги ещё до того, как увидела. Её цоканье каблуков всегда было одинаковым, как метроном.       — У нас сегодня новый стажёр, — продолжила миссис Эванс. — Очень рассчитываю на твою помощь.       Она взглядом указала в сторону. За колонной стояла хрупкая девушка. Большие испуганные глаза. Копна рыжих волос. Совсем юная, немного потерянная.       — Я знаю, ты очень способная, — голос начальницы звучал мягко, но без возражений. — Поэтому поручаю обучение тебе. Думаю, ты сможешь показать ей все тонкости.       Гермиона легко качнула головой.       — Конечно, миссис Эванс. Я с удовольствием помогу.       Миссис Эванс удалилась. Гермиона развернулась на каблуках — не слишком резво, но и не медля и пошла к новой сотруднице.       Гермиона познакомилась с новой коллегой. Показала, где они обедают в перерыв. Даже шепнула — в какой нише можно незаметно вздремнуть, если смена выматывает. Рассказала почти всё, что знала сама. Они быстро подружились.       — А это? — Стейси тонкой рукой указала на мужчину с бородой. — Судя по бейджику, он тут тоже работает?       — Верно. Мистер Холланд. Проверяет подрамники, кракелюр… В общем, надзирает за нашими «жителями».       Стейси нахмурилась, но схватила всё на лету. Гермиона усадила её на стул в углу, чтобы та наблюдала за экскурсией. Сама ушла в зал.       Она водила группу как своя — голос ровный, шаг лёгкий, руки точно указывают на детали. Когда всё закончилось, Гермиона не чувствовала ног. Стянула босоножки в подсобке, перемотала пластырем натёртые пальцы. Выдохнула.       — Наконец-то я тебя нашла! — Стейси влетела, поправляя юбку.       — Что-то хотела спросить?       — Да. Миссис Эванс распорядилась, чтобы я нашла мистера Холланда. А я не знаю, где он.       — Вероятно, у себя в подсобке. А зачем он ей? Что-то сломалось?       — Нет. Она распорядилась снять картину и подготовить к транспортировке.       Гермиона забыла о зудящих мозолях. Откинула голову, почти сплющив подбородок.       — К транспортировке? Зачем? Картину испортили? Меня минуту не было в зале, а уже столько всего произошло?       Она попыталась пошутить, но Стейси была слишком взволнована. Плечи напряжены, пальцы теребят край бейджика.       — Мне дали поручение найти его. Картину купили. Нужно, чтобы мистер Холланд упаковал её. Ту, что привезли недавно.       — Старинная картина, которая прибыла к нам недавно?       Гермиона замерла. Пластырь в руке замер на полпути.       Та самая. Тёмное полотно в тяжёлой раме. Его привезли две недели назад.       Гермиона медленно опустила ноги на пол.       — Кто купил? — спросила она тихо.       Стейси пожала плечами.       — Подожди. Кто купил? Это же не рынок. В нашей галерее картины это достояние общественности. Их не покупают и не продают.       — Да, я тоже так подумала. — Стейси опять поправляла бейдж. — Но миссис Эванс дала чёткое указание: найти мистера Холланда. Ладно, я побежала.       Стейси скрылась за порогом. Гермиона осталась стоять в подсобке, держа в руке рулон пластыря.       Так просто — зайти и купить картину? Это же не ярмарка. Они не в магазине. Что-то здесь не так.       Где-то под коркой, глубоко, зашевелилось беспокойство. Как холодный червяк. Миссис Эванс не могла просто так отдать приказ упаковать полотно и отдать — словно буханку хлеба с прилавка.       Гермиона решила выйти в зал. Убедиться, что Стейси что-то напутала. Она вошла и замерла у колонны.       В зале уже стояла Эванс. Начальница лебезила перед мужчиной. Тот был спиной. Светлые волосы — золотистые? Гермиона сделала шаг в сторону, поймала другой свет.       Не золотистые. Белые.       Эванс указывала Холланду на картину: «Забирают». Холланд хлопал по карманам, растерянно моргал — его лицо изображало то же недоумение, которое Гермиона чувствовала у себя в груди. Он начал возражать. Голос поднимался: кто такая миссис Эванс, чтобы распоряжаться? Отдавать картины в руки посетителей?       А потом Гермиона увидела, как Холланд преобразился.       Лицо разгладилось. Взгляд остекленел. Он засуетился, принялся собирать картину — быстро, механически, как заводной.       Гермиона сделала шаг вперёд и охладела на пару градусов.       Мужчина повернулся.       Драко Малфой.       Именно его она меньше всего ожидала увидеть здесь, в магловском мире. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Она оторопела, чувствуя, как пульс завис на долю секунды.       Он обвёл зал глазами. Зрачки скользнули по стенам, по картинам, по ней — и не остановились. Он будто решал, что ещё забрать. Что приказать. Гермиона узнала этот взгляд. Холодный, хозяйский.       Он не заметил её. Отвернулся.       Гермиона стояла не дыша. Он её не узнал? Или просто не смотрел? Она не знала, что делать. Броситься к нему? Спросить, что произошло, где её близкие? Или бежать без оглядки?       Малфой применил к маглам нечто похожее на Империус. Значит, он не боится никакого Министерства. Словно его больше не существует. Словно закон и есть — он.       Гермиона покосилась на начальницу. Осторожно, одними зрачками, не поворачивая головы. Та стояла с приоткрытым ртом, и взгляд её был пустым, застывшим, как у фарфоровой куклы. Она соглашалась. Кивала. Улыбалась кому-то, кого не видела.        Со стороны могло показаться, что женщина просто устала или задумалась, но Гермиона знала этот взгляд. Слишком хорошо знала.       Гипноз. Магическое воздействие.       Она видела такое однажды в Гринготтсе. Когда Гарри, загнанный в угол, наложил Империус на гоблина. Он тогда долго не решался, и рука его дрожала, но выбора не было.       И вот сейчас, глядя на начальницу, Гермиона снова почувствовала тот же холодок между лопаток, что и тогда, в подземельях банка. Чужая магия. Злая. Аккуратная, почти незаметная, но оставляющая на человеке невидимую печать.       Гоблин был с таким же точно выражением лица, прежде чем покорно провести их в хранилище Лестрейнджей. Тогда они были отчаянны. Тогда у неё ещё была палочка. Тогда Гарри был жив.       Она сделала два шага назад на пятках. Потом ещё. Скрылась за колонной как трусиха. Не решаясь выглянуть.       Когда решилась, его уже не было. Как и картины тоже.       Гермиона осталась стоять в пустом зале, глядя на голую стену.       Зачем Малфою, ненавистнику всего магловского, какая-то картина? Написанная магловским художником?       Она бросилась расспрашивать Эванс и Холланда. Те смотрели стеклянными глазами, отвечали односложно, как после наркоза. Гермиона видела остатки хрустальной пелены в их зрачках — и поняла.       Они отдали картину просто потому, что он зашёл и указал на неё. Как гипнотизёр.       Потом были разбирательства. Полиция. Допрос.       Но Гермиона знала: никакой не гипноз. Маг. Который, уходя, всегда оставляет после себя хаос. Который жаждет, чтобы о нём говорили и боялись.       Она была в подсобке, сжимая холодную кружку с остывшим кофе. Девушка прижалась лбом к стеклу.       Зачем ему картина магла?       Ей было неизвестно. Но одно она поняла точно: её подозрения подтвердились. Лучше не появляться в магическом мире. Никогда.       В эту секунду, глядя на серое лондонское небо, она впервые подумала: может, это к лучшему, что она оказалась здесь. Среди маглов. А не в мире, где непростительные теперь не осуждаются. Где их можно применять на тех, кто не защищён, и никто не вызовет на ковёр.       Она попыталась вспомнить, что знает о Малфое.       В голову лезли обрывки. Коридоры Министерства. Она тогда работала над правами эльфов. Она помнила, как Малфой проходил мимо — кажется, он заведовал чем-то по магическим артефактам. Или был консультантом. Она уже забыла.       А потом — Пожиратели. Семья Малфоев. Их приплетали снова и снова. Верные последователи Реддла. Те, кто не отпустили своего хозяина даже после смерти. Пытались возродить.       Что там сейчас? В мире магии? Может, и правда там хозяйничает Реддл? Воскресили?       Ответа не было.       Знала только одно: Малфой не узнал её. Внутри скреблось — если бы узнал, ей бы не поздоровилось.       Судя по его виду, по грубым сапогам, по тому, как он стоял — ноги на ширине плеч, будто земля под ним принадлежала ему, — он давно перестал быть тем трусом, которого она помнила по школе.       Тогда, после войны, семья Малфоев пыталась отмыться от позора. Старший Малфой ползал на коленях перед Министерством, заслуживая место в обществе. Но мало кто верил.       Гермиона сжала кружку. Кофе давно остыл.       Теперь она думала иначе. Семья Малфоев не отмылась от статуса трусов. Они приобрели кое-что похуже. Из трусов, которые всегда были преданы своему хозяину — точнее, делу Реддла, власти и силе, — они стали теми, кто, возможно, эту власть получил.       И что-то подсказывало Гермионе: они получили её в куда большем размере, чем могли при Реддле.       Она поставила кружку на подоконник. Посмотрела на свои перемотанные пластырем пальцы.       День пролетел. Гермиона вышла из здания, направляясь к остановке.       Дождь грохотал по зонту. Ноги промокли в босоножках — вода хлюпала при каждом шаге. Она поймала себя на мысли: одно слово, одно заклинание — и нет ни сырости, ни дискомфорта.       Но слова не было. Только воспоминание о том, как легко раньше решались такие мелочи.       Она свернула между двумя домами. Окна вспыхивали и гасли в безумном ритме, будто кто-то щёлкал выключателем в такт её сердцу. Мерцающий свет на секунду превратил переулок в кадр из старого фильма ужасов, где каждый блик предвещает недоброе.       Что-то изменилось. Она не знала что, но шаг сам собой замедлился.       Сердце выстукивало лихорадочную сальсу. И сквозь шум дождя она услышала знакомый треск. Сухой, как перелом кости.       Аппарация. Рядом. За спиной.       До остановки оставалось метра два. Свет фонарей казался спасительным. Но она вдруг ощутила: кто-то идёт точно за ней, в такт. Шаг в шаг. Мокрый асфальт под ногами — и второй ритм, чужой, почти слившийся с её дыханием.       Гермиона резко развернулась. Сделала это зло, как будто сама хотела напугать преследователя, а не обороняться.       Взвизгнула, прижимая сумку к груди. Как тонкий щит из кожи и ремешков.       Малфой стоял в метре. Дождь не касался его. Или ему было всё равно.       — Вот так встреча, грязнокровка. — Голос — тот самый, от которого у неё до сих пор сводило зубы. — А я всё думал: не ты ли? Оказалась — ты.       Гермиона замерла. Каждая её мышца стала пружиной. В кончиках пальцев что-то запульсировало — не сердце, нет. Магия. Наэлектризованная, готовая вырваться.       Она не успела вымолвить ни слова. Он набросился бесшумно, как змея. Кожаные перчатки стиснули её запястье.       Грохот аппарации разорвал дождь.       Гермиона Грейнджер исчезла с мокрых улиц Лондона. Словно той девушки, что появилась в больнице без документов и без зрения, никогда не существовало.