Я исправлю тебя

      Мир взорвался калейдоскопом ощущений. Давление, такое сильное, словно её пытались протащить через игольное ушко — сдавило всё тело       Это было похоже на смерть, а затем на новое рождение, болезненное и пугающее.       Видимо, она так отвыкла от аппарации.       Лишь после того, как Малфой грубо отбросил её и она тяжело ударилась коленями о каменный пол, приступ тошноты и головокружения схлынул.       Перед глазами мелькали тёмные пятна, а реальность постепенно проявлялась, словно старый фотоснимок.       Сначала появились размытые контуры, затем они начали складываться в жуткую картину.       — Что? Куда ты привёл меня?       Губы не слушались. Пересохшие, они слипались, не давая выговорить ни слова. Но она уже узнала это место.       Камин — как пасть дракона. Картина семьи Малфоев над ним. Пол, который пах сыростью и болью. Она запомнила этот запах на всю жизнь. Тот самый пол, тот самый камень, где Беллатрисса…       Рвотный позыв скрутил горло. Гермиона согнулась, но не вырвало. Только сухой спазм, от которого защипало в носу.       — Напомнить молодость, — голос Драко звучал лениво, с удовольствием. — Не говори, что не узнала это место. Ну же, Грейнджер, где твоё приветствие? Я по тебе так скучал.       Он щёлкнул пальцами. Стул прилетел мягко и послушно из угла. Драко сел, закинул ногу на ногу.       Откинулся на спинку, как король на трон. Теперь он смотрел сверху вниз. На неё. На ту, кто стояла на коленях на том самом камне. На том самом месте, что и почти десять лет назад.       Хохот. Сначала тихий, потом громче. Грубый, лающий.       — Неужели это действительно ты, грязнокровка… — Он наклонил голову, разглядывая. — Я пришёл за картиной, а в придачу нашёл и тебя. Какая удача. Где же ты пряталась всё это время? Мы искали тебя, а ты как крыса сбежала с тонущего корабля. Вот и вся твоя расхваленная героическая храбрость — галлеона и не стоит. Бросить своих, когда они так в тебе нуждались.       — Я не сбегала… — голос сел, превратился в хрип. Не после аппарации. От стыда. Потому что она и сама не знала. Не помнила.       Может, и правда сбежала.       Она стояла на коленях. Камня под собой не чувствовала. Только холод, поднимающийся сквозь юбку.       Драко не двигался, а только смотрел. Гермиона подняла голову. Встретила его взгляд и не нашла в нём ни капли прежнего мальчишки.       — Я не помню, — сказала она тихо. — Я ничего не помню.       — Как удобно. Сбежать, бросить своих и ничего не помнить. Надо взять на заметку.       Драко прыснул.       — Где Рон?.. А где…       — Где вся твоя свора? — он подхватил её вопрос, перебил. — Я могу отвести тебя к ним.       Гермиона уловила скрытый смысл.       Заморгала чаще, стараясь переспросить, но он уже оттолкнулся от локтей, подскочил и навис над ней как коршун, готовый наброситься. Заложил руки за спину и начал обходить её кругом.       — К братской могиле, там места много. И ты там поместишься.       Она поперхнулась. Сдавила рот ладонью, но слёзы всё равно потекли — горячие, частые. Она готовила себя к этому годами. Но когда услышала — рухнуло всё.       Малфой нагнулся, чтобы быть ближе. Чтобы упиваться.       — Жаль, твоего Поттера и его женушку убил не я много лет назад, — голос тихий, почти ласковый. — А вот твоего рыжего ублюдка я всё же смог.       Он сжал пальцы на собственном горле, показывая, где ранил.       — Он так корчился, когда я давил его сапогом. А после… — Драко развёл руки, как веер, изобразил что-то будничное, вроде утренней зарядки. — Мы искали тебя. Не нашли. Пока твои боролись и сражались, ты сбежала. Начала новую жизнь в магловском мире, пока свои умирали. Как благородно.       — Я не оставляла! — вырвалось у неё. Голос сорвался на рык, мокрый и хриплый. — Ты сукин сын! Ты был там!       Она задыхалась. И он ждал этого — будто только и хотел, чтобы она сорвалась.       Палочка взметнулась. Хватило мгновения, что бы её язык стал чужим. Тяжёлым, неповоротливым, как кусок мокрой глины. Гермиона открыла рот, но услышала только мычание.       — Следи за языком, грязнокровка, — Драко наморщил нос, изобразил театральное сожаление, растянутое, как патока на морозе. — Теперь ты не в Хогвартсе. Болтать без умолку такой возможности у тебя нет. Ещё раз посмеешь меня оскорбить и я оставлю тебя навсегда немой грязнокровкой. Поняла?       Гермиона почувствовала, как язык растворяется во рту. Ни боли, ни тепла, просто пустота там, где только что была живая мышца. Она попыталась вытолкнуть слово — не вышло даже хрипа. Только воздух, бесполезный и лёгкий, прошёл сквозь губы.       Трясло крупно, некрасиво. Колени тоже предали.       — Кивни, если поняла.       Первая попытка не удалась. Шея не слушалась, как будто через позвонки пропустили ток и оставили дрожать на остаточном напряжении. Со второй — кивнула. Резко, коротко. Унизительно послушно.       Язык вернулся внезапно. Гермиона сжала зубы и втянула его в самую глубь, к корню, к мягкому нёбу, как зверёк забивается в нору. Спрятала. Чтобы не потерять. Чтобы больше никогда не рисковать.       Секунду маг смотрел на неё сверху вниз, потом выпрямился, поправил манжету двумя сухими щелчками и брезгливо улыбнулся. Почти с сочувствием, от которого хотелось вымыть лицо.       — Умная девочка.       Именно теперь Гермиона заметила в его руке палочку.       Не ту, что он держал раньше. Другую. Взгляд зацепился за неё и мир на периферии перестал существовать, схлопнулся до размеров этого куска дерева.       Бузинная палочка.       Та, что Гарри сломал и выбросил после битвы. Та, что улетела в пропасть, когда он переламывал её через колено и швырял обломки через плечо. Гермиона помнила этот звук — сухой, окончательный. Помнила, как трещина змеилась по древку, как расщепило саму сердцевину.       — Это?       Она не договорила. Глаза скользили по палочке, выискивая хоть один шрам. Ничего. Гладкая, целая, ни намёка на перелом. Будто и не ломалась никогда.       — А ты заметила и узнала? — Драко перехватил её взгляд, и уголок рта пополз вверх. — Да, теперь она моя.       Нашёл. Точнее ему нашли. Принесли. Починили. Он не вдавался в подробности, и от этого было ещё страшнее — не знать, какая сила способна собрать то, что уничтожил сам Гарри Поттер, и вложить в руки Малфоя.       — Да, теперь она цела, — палочка лениво повернулась в его пальцах. — И теперь она у меня.       Гермиона сглотнула — горло сжалось так, что вышло только сухое, царапающее движение. Он поднёс палочку ближе, помельтешил перед её лицом, и она не отшатнулась только потому, что тело забыло, как двигаться.       — Можешь разглядеть поближе. Разрешаю, — маг растягивал слова, как лакомство. — Она у меня. Та самая, что была когда-то у Реддла и твоего дружка, который не разглядел в ней потенциал и выкинул. Теперь у меня в руках.       Она не хотела поднимать глаз. Не хотела встречаться с ним взглядом. Всё, что она видела, — Бузинная палочка у высокомерного, жестокого ребёнка, который с детства считал, что весь мир лежит у его ног. И теперь мир действительно лежал. У него в ладони.       А потом взгляд соскользнул ниже. Под манжет. Туда, где кожа была гладкой, слишком гладкой, неправильно чистой.       Метки не было.       Гермиона залипла на этом месте — запястье, предплечье, ничего. Ни черноты, ни бледного контура, ни шрама. Как будто и не было никогда. Как будто и не было Волдеморта.       Драко перехватил направление её взгляда и присвистнул. От самого факта её потерянности, от того, как явственно читался ужас на её лице.       — Что, нравится? — он провернул руку, показывая чистую кожу.       Гермиона не ответила. Мысль сложилась мгновенно и ударила под дых: Тёмного Лорда нет. Раз палочка у Малфоя и метки нет.       И следом — ледяной иглой, вдоль каждого позвонка, до кончиков пальцев — что сам Малфой и есть теперь Тёмный Лорд.       Дрожь прошла по конечностям и не ушла. Осталась внутри, поселилась в костях. Она всё ещё смотрела на его предплечье, а видела только одно: Целая палочка. В его руке. И никаких шрамов.       Гермиона проморгалась — резко, сознательно, загоняя мысли обратно в строй. Паника не поможет. Ужас не поможет. Только вопросы.       — Что было в ту ночь пять лет назад?       Она знала: его слова сделают ей в разы больнее, чем все проклятья, которые можно наложить на тело. Но должна была. Должна была знать.       Драко не ответил сразу. Брови почти соединились в одну линию, губы сдвинулись вбок. Изображая скорее брезгливое недоумение, будто она спросила о погоде на чьих-то похоронах.       — А ты за эти долгие годы забыла? — Он качнул головой, разглядывая её как пятно на манжете. — Или не смогла смириться со своей совестью, что твои дохли, пока ты пряталась и стерла себе память?       Воздух встал в горле. Гермиона почувствовала, как язык сам собой поджался, забился глубже, прижался к зубам, умоляя её замолчать.       — Я ничего не помню... я же говорила...       И остановилась. Сглотнула — тяжело, со скрежетом, язык оттягивался назад, как испуганное животное на поводке. Нельзя злить. Нельзя. Перед ней больше не отголосок мальчика, который не смог убить Дамблдора. Не тот, кто не сдал Гарри в Малфой-мэноре много лет назад. Тогда ей казалось — слабость. Нет, иное. Зачатки. Трещина в броне, через которую могло прорасти что-то человеческое.       Сейчас она смотрела и видела другое: избалованность, взращённую на абсолютной безнаказанности, и жестокость.        Того, кто будет мучить и упиваться, забавляясь от скуки. И она не знала теперь, кто страшнее — Реддл с его маниакальной целью или Малфой с его пустотой.       — Стёрла себе память, чтобы не грызла совесть?       Совесть. Он произнёс это слово и Гермиона ощутила, как к горлу подступает ядовитое шипение: откуда тебе знать его значение. Но сжала зубы. Позже. Не сейчас. Не с ним.       — Нет. У меня частичная амнезия. Из-за слепоты. Провалы в памяти из-за травмы.       Пауза. Тишина встала между ними — звонкая, напряжённая, как удар металла о металл и последовавший за ним гул.       — Инвалидкой была? — Он бросил это слово легко, без злобы даже, и именно эта лёгкость резанула сильнее ножа.       — Да, недолго, — Гермиона удержала голос ровным, хотя внутри всё сжималось. — Я пару лет не видела, пока маглы не сделали мне операцию. Врачи выявили частичную амнезию.       Она понимала: читать ему весь диагноз нет смысла. Всё равно не поймёт. Или не захочет понять.       — Травма мозга, такой мне диагноз поставили в больнице. Поэтому я и спрашиваю, что случилось, Малфой.       На языке вертелось: «тупой ты идиот». Сладкое, детское, совершенно бесполезное. Она вжала язык в зубы сильнее, почти до боли. Мяла его коренными, чувствуя, как эмаль скользит по живой мышце. Держать. Молчать. Ждать.       Она смотрела на него и не знала, что хуже: если он ответит или если промолчит.       В любом случае боль уже стояла в груди, готовая обрушиться по первому его слову. И что-то в том, как он медлил, подсказывало — он это знает. И наслаждается.       Тишина длилась. Гермиона считала удары сердца. Пять, шесть, семь.       — Тогда я расскажу тебе о той кровавой ночи пять лет назад, раз ты так хочешь вспомнить.       Драко откинул мантию резким, картинным жестом — подол взметнулся, как край царственного одеяния, и опустился только когда он уже уселся на стул.       — В ту ночь мы пришли, чтобы добить вас и наконец начать новый этап в мире, в котором не будет грязи вроде тебя, что борется за чьи-то права. Когда мы расправились с каждым из вас. Включая жирную мамашку рыжего, что до последнего держалась, — на губах темного мага мелькнула не улыбка, а скорее удивлённая гримаса, будто он и сам до сих пор не мог поверить в то, что видел. — Казалось, такая неповоротливая, но такая шустрая. Жаль, что дура выбрала сторону предателей, но продержалась куда дольше всех остальных кто был в доме. А там был почти весь Орден.       Это Гермиона и так помнила без него. В ту ночь дом был наполнен почти всеми кого она любила.       Молли.       Имя не прозвучало, но Гермиона услышала его. Услышала кожей, затылком, тем местом под рёбрами, где когда-то жило чувство дома.       — Все несогласные были убиты, как только мы вошли в дом.              Драко смотрел на неё, ожидая — чего? Рыданий? Мольбы?       — Но как? — её голос вышел сухим, ломким. Пришлось начать заново: — Как вы вошли в дом? Как вы нашли штаб?       — Грейнджер, — он поднял Бузинную палочку, повертел в пальцах, позволяя свету пройтись по глянцевому древку, — у меня в руках палочка, что убивает целые деревни одним лишь взмахом. Даже ваши слабые чары, что вы называли защитой, мне не помеха.       Лобные морщины собрались в жёсткую складку, и театральность слетела с его лица, как сдёрнутая маска. Теперь сквозь неё проступила злость — старая, свалявшаяся за годы, настоящая.       — Поэтому да, найти вас было нетрудно. И убить тоже. Когда у тебя в руке самая сильная палочка, даже весь ваш Орден не помеха мне.       — За что всё это?       Слова продирались через что-то плотное. Гермиона чувствовала, как в носу набухает, будто туда набилась древесная труха. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Она не могла ни думать, ни перестать слушать. Каждое его слово входило в неё и оставалось там, тяжёлое, как камень, брошенный в колодец.       А потом, сквозь туман, начали складываться детали. То, к чему всё шло.       Пожиратели — они бежали, да, но сдаваться не собирались никогда. Вот чего она боялась, когда Гарри и Министерство думали, что изловили всех и привлекли к закону, когда победные статьи шли одна за другой.       Самые страшные были не среди пойманных. Самые страшные были среди тех, кто ползал на коленях, участвовал в благотворительных вечерах, доказывал преданность Министерству и раскаяние — такое глубокое, такое публичное, что даже она, кажется, начала верить.       Одни из таких Малфои. Их раскаяние было предлогом. Их благотворительность — ширмой. Они затаились и ждали ровно того момента, когда такие, как Гарри, наивные дураки, отведут взгляд. И ударили в спину.       Она смотрела на Драко. На Бузинную палочку в его руке, на чистое предплечье без метки, на складку злости между бровей.       — Но я должен был это сделать, Грейнджер. Перебить вас как клопов, после того что вы сделали. Иначе я не мог.       Гермиона вздрогнула от интонации. Он произнёс это почти благоговейно. Как приговор, который наконец привели в исполнение.       — Должен был. За то, что вы сделали, вы заслужили куда большей боли, чем та, на которую я вас обрёк.       Она не понимала, о чём он. И эта растерянность, должно быть, отразилась на лице яснее всяких слов — Малфой заметил. Серебряный перстень застучал о подлокотник, размеренно и резко, как метроном, запущенный чужой рукой. Он прокручивал его, не глядя на Гермиону, будто сам размышлял вслух и не мог нащупать точную формулировку.       — То, что вы убили моего отца, привело к этому.       Перстень замер.       — Значит ли это, что вы, герои, лишь лицемерные ублюдки?              Он поднял глаза — и Гермиона увидела, как театральность уходит, сменяясь чем-то подлинным. Не холодным, не расчётливым. Глубоким. Гноящимся.       — Вы убили моего отца и решили, что вам это сойдёт с рук? Нет, не сошло.        Он упёрся ладонью в подлокотник, подавшись вперёд, и голос упал до низкого, опасного регистра:       — Не знаю, кто из вас вынес эту идею и кто занёс палочку. Но Орден виновен в смерти моего отца. И вы заслужили то, что получили.       Гермиона стояла, не дыша. В горле застыл вопрос — кто? Кто из Ордена убил Люциуса? — язык не поворачивался. Страх перехватил гортань жёстче любого заклинания. Она помнит о статье о смерти его отца.       Но кто убил? И было ли это убийство? Но раз он так уверен, значит что скоропостижная смерть все же была убийством.       — А теперь ты, грязнокровка, сбежала и пряталась, как крыса, думая, что и тебе тоже всё сойдёт с рук.       Он поднялся со стула.       — За то, что ты приняла письмо и явилась в мой мир. За то, что оскверняешь его своим видом и существованием. За то, что справедливость есть — и я верю, что она всегда находит нас.       Шаг. Ещё шаг. Каблуки отбивали ритм, неспешный и неумолимый.       — И справедливо то, что ты оказалась так удачно в той галерее. Теперь ты будешь там, где тебе и положено, — он остановился в шаге от неё. — В ногах.       Гермиона хотела отползти назад. Сделать хоть что-то. Но ноги не слушались. Приросли к полу, как корни к мёрзлой земле. А он наседал, мелкими шагами отбивая каблуками сапог, и видел всё. Видел, как трясётся та самая легендарная храбрейшая ведьма. И ликование проступило в его лице почти интимное, будто он ждал этого момента годами.       — Ты грязь в этом мире. В моём мире.       — Тогда отпусти меня в мой, — она шмыгнула носом, стирая влажность с глаз быстрым, ненавидящим себя за эту слабость движением. — Зачем я тебе тут? Я буду в своём мире маглов. Прошу...       Малфой качнулся на пятках. Медленно, скучающе и это движение ответило яснее всяких слов. Он никогда её не отпустит.       — Твоё место тут, и ты виновна, — голос стал мягче, но от этой мягкости мороз продрал по коже. — В том, что ты приняла письмо. То, что твой Орден виновен в гибели моего отца, и то, что ты сражалась за него. В этом ты виновна. А значит...       Он провёл языком меж губ — влажно, задумчиво, пробуя на вкус то, что ещё не произнёс. И Гермиона почувствовала, как кровь в жилах стынет раньше, чем разум поймёт.       — Нахождение тут будет куда унизительнее, чем смерть. Ты будешь отбывать свой срок, как и положено грязи. Убирать грязь. Грязь убирает грязь — какая ирония.       Он хохотнул и смех оборвался раньше, чем эхо успело впитаться в стены.       — Впрочем, в доме не хватает служанки.       — Пожалуйста...       Палочка упёрлась в её лоб. Кончик был холодный, гладкий, что мог стереть с лица земли целый мир. Гермиона замолчала, губы застыли приоткрытыми, и воздух в горле встал.       — Я хочу, чтобы ты напоминала себе почаще. Что ты спаслась и сбежала, но справедливость восторжествовала. И ты все же нашлась, даже если так усердно пряталась.       Он наклонился ближе. Запах старого дерева, и что-то металлическое, как монеты на языке.       Палочка всё ещё касалась лба. Гермиона не двигалась. Только слёзы — горячие, беззвучные — катились по вискам, исчезая в волосах. Она даже моргать боялась. Потому что каждый удар её сердца теперь принадлежал ему.       Он наклонился и вырвал её руку. резко, без предупреждения. Пальцы сомкнулись на запястье с хваткой, от которой сразу заныли сухожилия. Гермиона дёрнулась, но он уже грубо провернул руку ладонью вверх, подставив свету внутреннюю сторону предплечья.       Там, где раньше был шрам. Где Беллатриса когда-то вырезала буквы — одну за другой, с наслаждением вдавливая остриё в плоть.       Теперь не было ничего. Чистая кожа, гладкая, будто тех пыток и не было.       Драко осмотрел запястье, перевернул, проверил второе. Ни шрама.       — Что, нашла как свести?       Гермиона скованно дёрнула подбородком. Да. Она нашла способ. Правда это воспоминание так же покинуло ее. Как видимо, и он — от того, что, казалось, должно было остаться с ними до самой могилы. Но оба избавились от навязанных ярлыков.       Только вот порой Гермиона жалела, что не смогла найти способ вернуть память родителям, а вместо этого нашла — свести надпись. Она бы охотно махнулась. Но вышло как вышло. Теперь уже не переиграть.       Палочка воткнулась остриём в запястье — в то самое место, где раньше была буква «Г». Холод древка прожёг кожу, и Гермиона задёргалась, пытаясь вырвать руку.       — Не двигайся, — прошипел Драко, сжимая её пальцы до хруста. — Или будет хуже.       И тогда накатило. Не память — ощущение. Она не помнила точного лица Драко в ту ночь, когда Беллатриса резала её на полу Малфой-мэнора. Только фигуру. Стоял. Смотрел. А вот как смотрел она не видела. Тогда ей было не до этого.       Но теперь, чувствуя палочку на том же месте, она гадала: тогда он стоял как трус, не способный вымолвить ни слова, — или всё же упивался её мучениями молча, впитывая каждую секунду?       Она не знала. И уже никогда не узнает. Тогда была только боль и молитвы выжить.       Сейчас история повторялась. Как смачный плевок от судьбы прямо в лицо. Рука вывернута, палочка упёрта в то же место, и он снова стоит над ней.       Драко произнёс заклинание — точное, отрывистое, какое-то древнее по звучанию. И под кожей появился бугорок.       Гермиона взвизгнула, рванула руку на себя, но бугорок никуда не делся. Он сидел под кожей, как тёмная капля, налитая чем-то живым. А затем — шевельнулся.       Она начала расчёсывать запястье ногтями, не чуя боли, пытаясь разодрать плоть. Бугорок извивался хвостиком, как пиявка, и пополз вверх. Сначала к локтю, оставляя под кожей ощущение чего-то чужеродного и мокрого.       — Нет, нет, нет...       Гермиона вцепилась в руку, пытаясь выдавить тварь, перегородить ей путь, раздавить. Но та юркнула выше, к плечу, скользнула над ключицей — и исчезла в теле. Внутри. В органах.       Сердце забилось как биты чистого звука в ушах. Она прижала ладонь к груди, будто надеясь нащупать движение изнутри. Тишина. Ничего. Оно затаилось.       — Что... Моргана святая, что ты сделал? — голос сорвался до шёпота, до хрипа. — Кого ты запустил в меня?       Драко выпрямился. Убрал палочку в ножны почти лениво, будто только что не он всадил что-то живое в её тело.       — Это чтобы ты не сбежала, грязнокровка, — он поправил манжет, одёрнул рукав. — И не вздумала навредить моей семье пока будешь нам прислуживать.       Гермиона стояла, всё ещё прижимая руку к груди, чувствуя, как там, внутри, замерло чужое. Не боль. Хуже. Присутствие. И мысль — простая, ясная, леденящая: теперь оно всегда будет там. Всегда.       Пальцы всё ещё тряслись на груди. Но под ними уже ничего не шевелилось. Только сердце билось — гулкое, одинокое, всё ещё её собственное. Пока её.