Вариация нормы

— Гук-и, — Чимин сидит на стуле, откинувшись на его спинку, уже слегка расшатанную — ещё немного давления, и та точно сломается, что в целом мало заботит Чимина, раз он продолжает сидеть в прежнем положении, — а ты же сегодня… В ночь? — спрашивает с лёгким волнением, даже не глядя на друга, который убирает со стола кружки из-под кофе. Тот зависает буквально на пару секунд, явно что-то обдумывая, а потом кивает. — Хотел в ночь поработать, да. — Чонгук отворачивается к раковине. Не придаёт вопросу особого значения и не видит, как Чимин нервно кусает нижнюю губу. Он, честно говоря, прекрасно знал ответ, но в глубине души надеялся, что Чонгук передумает брать ночную смену, попросит подменить его, хоть что-то придумает, чтобы остаться дома и отдалить Чимина от предстоящего. Чимин себя уже ненавидит за эти мысли, ненавидит себя за своё нежелание открыться человеку, который за довольно короткий период успел стать близким. Любимым. С последней встречи с Юнги прошла неделя. Чимин назначил встречу на выходные — суббота наступила. И уже подходит к концу. Изначально хотелось выбрать воскресенье, но Чимин подумал о том, что ему при любом исходе нужно освободить следующий день, чтобы прийти в себя. Пар в выходные дни нет, в кофейне удалось урвать в качестве выходных субботу и воскресенье. Время близится к вечеру, и Чимин представляет, как между ним и Юнги сокращается расстояние. Это тяжело. Потому что готовности к разговору как не было, так и нет. Чимину начинает казаться, что он уже привыкает проживать тяжёлые недели, где каждый день окутан неприятными мыслями. Только привычка эта страшно вредная. — Я пригласил Юнги-хёна на ночь, — считает нужным добавить Чимин. И уже на этот раз Чонгук поворачивается и бросает взгляд с удивлением и интересом. — Это то, о чём я думаю? — А о чём ты думаешь? — Чимин встаёт и нервно проходится по кухне туда-сюда, потирая ладони. — Ты хочешь поговорить с ним? — Чонгук ставит кружки дном кверху на сложенное у раковины полотенце. Под ними тут же образовываются пятна, вода растекается по ткани, впитываясь. — Так? — Так. — Чимин останавливается и скрещивает руки на груди. — Мне очень страшно, — делится он, надеясь на поддержку. И конечно, получает её. — Всё будет хорошо. Чимин устало смотрит. Ему приятно, конечно, слышать это, но он понимает, что слова Чонгука — не гарантия, не обещание. Скорее, надежда, что всё пройдёт гладко. Чонгук замечает усталость в глазах друга и повторяет уверенно: — Всё будет хорошо. Я понимаю, что не во все тяжёлые моменты в жизни эта фраза может утешить, но, знаешь, если её множество раз повторит значимый для тебя человек, то ты по-настоящему поверишь в то, что всё будет в порядке. Чонгук ступает ближе к другу и обнимает того крепко. Он шепчет на ухо заветные слова вновь, добавляет что-то утешающее, во что Чимин несколько секунд не вслушивается — у него ни на чём внимание удержаться не может, пальцы рук дрожат и перед глазами пляшут хаотично чёрные мошки. А Чонгук по-прежнему остаётся рядом. Он никогда не сможет поставить себя на место Чимина, но всегда сможет поддержать того. — Всё правда будет в порядке. Юнги тебя любит, Юнги не станет бросать тебя просто из-за того, что твоё тело отличается от его, ему не станет противно из-за того, что у тебя есть физиологические особенности, которых нет у него. — Которых нет у нормальных мужчин, — завершает Чимин, чуть успокоившись и стараясь прийти в себя. Чонгук закатывает глаза. — Серьёзно, Чимин, я в последнее время совсем не узнаю тебя… — Да потому что до Юнги меня это не так волновало. — Чимин садится на стул, горбится, низко опуская голову. — В университете надо мной никто не издевается, у меня круг общения по размерам просто ничтожный, да и мне просто никому не нужно это рассказывать. А показывать уж тем более. Это, — Чимин кладёт ладонь на пах, — видели в больнице. Но это не имеет никакого отношения к тому, как будет смотреть Юнги. Ты в курсе, что я отличаюсь. Намджун в курсе. Но вам эта информация просто… Для вас она никакая. А Юнги это увидит. И поверь мне, эстетики там мало. — Это ты так думаешь, — вставляет слово Чонгук, слегка смущаясь. Он наклоняется и начинает гладить Чимина по затылку, медленным движением опускаясь ладонью к выступающему позвоночнику. — Да и не только в этом же дело. Он может просто разочароваться… Я не тот, кем он меня считает, разве он может отреагировать иначе? Я так старался всю эту неделю убедить себя в том, что всё может пройти спокойно, но чем ближе момент, тем мне страшнее. — Что значит «не тот», Чимин? Ты для него останешься всё тем же Чимином. Ты отличаешься от него, но ты не стараешься выдать себя за кого-то другого. Чимин молчит. Чонгук больше слов не находит. На всё, что он вообще может сказать, Чимин явно будет отвечать одно и то же, ни одна фраза не заставит его успокоиться. Поэтому Чон просто не выбирает выражений и молчит некоторое время. И немногим позже выдаёт тихо очевидное: — Этого всё равно нельзя избегать дальше. Ты просто должен сказать. Чимин вздыхает. Знает. Всё знает. — Я расскажу ему всё. И покажу. Сразу, чтобы не было никаких вопросов. — Ты можешь поступить так, как считаешь нужным. — Чонгук садится на корточки. — Чимин, — зовёт он, и продолжает лишь тогда, когда Чимин наконец решается посмотреть на него. — Если не готов раздеваться перед ним, просто скажи на словах. Я не думаю, что это проблема. — Спасибо. — Чимин кивает, сначала не скрывая прежней усталости во взгляде, но после прикрывает глаза, опуская голову ещё ниже. Ему правда хочется спрятаться. Чонгук отвечает тем же — положительным кивком. Он встаёт, хлопает Чимина по спине, утешая, и покидает кухню. Чимин вновь остаётся наедине со своими мыслями. Плакать уже не хочется, он всё выплакал прошлой ночью, когда утыкался лицом в одеяло, полностью укрывшись и стараясь не издать ни единого всхлипа. И теперь в глазах его ни намёка на слёзы. Когда Чонгук уходит, Чимин закрывает входную дверь и отправляется в свою комнату. Чувствует себя подростком, который дождался ухода родителей, чтобы наконец-то сделать то, что им видеть нежелательно. Кое-что запретное. Чимин достаёт сигареты, находит зажигалку, приоткрывает окно и затягивается. О сигаретах Чимин старается не вспоминать, но сейчас, посматривая на время, он находит курение единственным способом отвлечься. Понимает, что это решение далеко не лучшее, но ничего с собой поделать не может. Садится на подоконник и курит, блаженно прикрывая глаза и с каждой затяжкой чувствуя лёгкость в теле. Играть с самовнушением ещё никогда не было так легко. Сейчас Чимину это удаётся. Он понимает — это неправильно. Понимает, что вредно. Понимает, что сигареты не расслабляют, он мог бы обойтись и без них. Но продолжает мысленно оправдывать свой срыв тем, что сейчас особый случай, ему нужны хоть какие-то методы, которые помогут выдохнуть. И он выдыхает вместе с дымом. А вскоре ругает себя за новую затяжку и тушит сигарету. Потому что буквально через минуту работать его вредный для здоровья способ перестаёт. И тут Чимин понимает: он не успокоить себя хочет, а вред нанести. Желаемое спокойствие довольно быстро ускользает, Чимин не успел ощутить его в полной мере. Продолжить заниматься самовнушением не получается. Когда Юнги пишет, что сейчас поедет к нему, Чимин достаёт вторую сигарету, используя небольшую тарелку в качестве пепельницы. Чимин сам не знает, зачем вообще хранит это стеклянное блюдце с трещиной на дне в своём ящике с художественными принадлежностями. Чимин снимает с себя пропахшую дымом кофту и продолжает затягиваться. Юнги осуждать не должен, сам курит, но Чимин, потушив вторую сигарету, на всякий случай прячет свою пепельницу за шторку, проветривает комнату, запихивает в рот мятный леденец и переодевается в чистую одежду, ненадолго зависая у зеркала в процессе переодевания. Чимин уже одет, но ему вновь хочется рискнуть взглянуть на своё отражение, на себя без всего. Он смотрит несколько секунд, приподнимает длинную футболку, завязывая ту чуть ниже груди, чтобы не мешалась. Следом снимает с себя шорты, роняя их на пол. За ними идёт бельё, но далеко не сразу. Чимин стаскивает трусы, не отрывая взгляд от своего отражения, и остаётся в одной футболке. Делает шаг назад, переступая валяющиеся на полу вещи, и продолжает смотреть. Чимин громко сглатывает, морщась, придирчиво рассматривает себя. Отходит ещё чуть дальше, поворачивается боком и развязывает футболку, натягивая ту как можно ниже и проведя ладонями по своим уже скрытым одеждой ягодицам. Любуются ли так люди собой? У Чимина не получается. Он одевается, не зная, есть ли вообще кто-то, кто может раздеться перед зеркалом и посмотреть на себя со здоровой любовью к своему телу. И без каких-либо вопросов. Дело даже не в том, что Чимин видит ниже пояса, повернувшись к зеркалу передом. Он сомневается в своих стройных лодыжках, мягких бёдрах, из-за которых он прямо сейчас и кажется себе непропорциональным. Его недостатки в острых плечах, в коротких пальцах и в тонких запястьях. Юнги тоже невысокий, он тощий. Но он всё равно выглядит крепче. Его худые ноги — прямые, едва ли найдётся кто-то, кто посмотрит с неприязнью на них. Юнги великолепен сам по себе, прекрасен со своим ростом, со своей худобой. Юнги красивый мужчина. И Юнги обычный мужчина. Так и хочется мысленно повторять себе, что до появления в жизни Юнги, нет, до момента осознания, что ему придётся всё рассказать, всё было иначе. Просто нормально. Никак. Но вместе с этим Чимин прекрасно понимает, что, раз сейчас чувствует себя настолько отвратительно, то этого сомнительного «нормально» не было. Никогда. И от этого осознания ещё хуже. Чимину думается: выходит, он не просто Юнги обманывает, отказываясь открывать себя, он самого себя всю жизнь обманывает. И Юнги тут ни причем. Паршиво. Было бы слишком легко и дальше всё сваливать на то, что боязнь открыться — это страх перед Юнги. Принятия не было и нет. Чонгук был прав во всём. Чимин проводит остаток времени до прихода Юнги в панике у зеркала, ведя борьбу с самим собой и умоляя самого себя перестать тревожиться. Рассасывает второй леденец, сидя на кровати, периодически подходит к зеркалу, ещё раз осматривая себя, но уже не раздеваясь, в той же домашней одежде, а потом ходит кругами, не отрывая взгляд от телефона. Вся энергия уходит на череду бесполезных действий, а вот то, что на кухне неплохо было бы навести порядок, да и в спальне тоже, Чимин понимает, когда слышит звонок домофона. Нельзя бесконечно пользоваться фразой «Юнги не осудит». Можно сказать, что за курение не осудит, потому что курит сам, можно предположить, что и за бардак не осудит, потому что пришёл не изъяны съёмной квартиры рассматривать. Но Чимин знает, что Юнги любит порядок очень сильно, и это знание внезапно порождает чувство неловкости, от которого Чимин избавится ещё очень нескоро. И при встрече Юнги, конечно же, целует Чимина. Глубоко и нежно. — Я соскучился. Чонгук уже ушёл? — на всякий случай уточняет Мин, когда прерывает недолгий поцелуй и заглядывает за плечо Чимина, всматриваясь в коридор. Совсем об этом не подумал, когда сразу же поцеловал младшего. — Да, вот недавно совсем. Юнги кивает, явно довольный тем, что они могут остаться наедине, и разувается. — Хён, давай я дам тебе тапочки… — Чимин садится на корточки и достаёт из тумбы резиновые шлёпанцы. Они может и не для того, чтобы дома ходить, но, по крайней мере, чистые. Белые носки Юнги и немытые полы в квартире двух студентов вообще никак не сочетаются. Чимин прикусывает от неловкости губу, закрывая шкафчик. Они с Чонгуком собрали в этой квартире все стереотипы о студентах, от этого перед Юнги тоже стыдно. Но Юнги никак не комментирует, благодарит за заботу и обувается. И Чимин даже с корточек не успевает встать, когда понимает, что шлёпанцы эти Юнги чертовски малы. — Вот чёрт. Прости. Давай я дам тебе другие… У Чонгука тоже есть. Должны подойти тебе. — Чимин, не заморачивайся, мне удобно. Спасибо. — Юнги берёт Чимина за руки, когда тот всё же достаёт другую обувь, и помогает подняться. — В маленькой обуви не может быть удобно, — бурчит Чимин, сжимая в руке шлёпанцы Чонгука. — И я понимаю, что в такой обуви в принципе может быть не очень удобно дома, но, правда, представь, что это домашние тапочки… Надень их. Юнги не спорит. Он повинуется и вновь благодарит с мягкой улыбкой. — У нас немного не убрано тут, пожалуйста, извини… — Всё хорошо, Мин-и. Я понимаю, что вы очень устаёте, не до уборки. — Ну… — Чимин хочет возразить, потому что знает, время всегда найти можно, чего они не делают. Но ничего не говорит. — Пойдём в мою комнату. Чимин дрожит всем телом и хочет верить, что это незаметно. Он был бы рад просто беспокоиться из-за бардака в квартире. Он был бы рад испытывать лёгкое волнение перед тем, как впервые впустить Юнги в свою комнату. Он бы хотел испытывать предвкушение перед совместной ночью. Но Чимин чувствует страх. Прикрывает дверь, когда Юнги заходит в комнату, включает свет, дрожащей рукой неловко хлопая по выключателю и даже не попадая по нему с первого раза. Юнги с интересом осматривается, подходит к деревянному мольберту с пустым холстом. И смотрит так, будто ещё не начатая картина уже закончена и деталей там столько, что можно в самом деле стоять и рассматривать. Долго. — Это мой проект. Не начал ещё… — Что здесь будет? — Юнги продолжает смотреть на пустой холст. Чимин жмёт плечами, прекрасно зная, что старший его не видит. Юнги поворачивается. — Не знаю, — отвечает Чимин негромко. Юнги тихо хмыкает в ответ. Чимин вновь чувствует неловкость, самую малость, раз показывает своё отношение к учёбе. Успеваемость в последнее время страдает. Но Юнги и на этот счёт ничего не говорит. Чимин знает, что у хёна с искусством натянутые отношения. Они практически не говорят на эту тему. И когда Чимин задумывается об этом, то даже не замечает, как Юнги приближается к нему. Чимин даже никак отреагировать не успевает, когда Юнги кладёт ладони на горячие щёки. А вот на поцелуй он отвечает уверенно, позволяя старшему прижаться к себе всем телом. Сейчас. Они даже не говорят ничего. Но, быть может, так оно и нужно. Так легче. Юнги целует и гладит спину с некой жадностью — Чимину приходит на ум именно это слово. Юнги будто переживает, что Чимина отнимут, а Чимин старается прижаться крепче, целовать с большей уверенностью, чтобы дать понять: никто, никто не отнимет. И сам Чимин никуда не уйдёт. Уйти может только Юнги, если захочет. Но стоит им шагнуть в сторону, стоит расстоянию между ними и кроватью уменьшиться, как Чимин начинает дрожать. Он прекращает целовать Юнги, его потряхивает, но сказать что-то в таком состоянии внезапно становится сложно. Он просто хватается за локти Юнги, чтобы не свалиться на кровать, и смотрит испуганно. Юнги-то придерживает, упасть не даёт, но во взгляде его — непонимание. — Чимин? Что такое? Тебе плохо? Чимин мотает головой. Нет, нет, врёт же прямо сейчас. Ведь ему очень плохо. — Нет, хён… — Помедленнее? — спрашивает Юнги и снова целует. Не напирает, не валит на кровать, просто целует и даёт возможность успокоиться. Чимин старается расслабиться. И когда Юнги ласково оглаживает его напряжённые плечи, спину, становится тепло. Вскоре — жарко. Юнги не торопит. Он не спешит залезть под чужие шорты. Просто целует и обнимает. И наверняка думает, что всё делает так, как надо. Нежно — значит правильно. Но сам Чимин больше не может стоять на ногах и принимать ту нежность, которую ему даёт Юнги, ничего не требуя от самого Чимина взамен. Чимин медленно опускается на кровать и Юнги тянется за ним, нависая сверху. Но продолжать не спешит. — Чимин, что такое? — Юнги понимает, что расслабить парня не удаётся. — Ты не хочешь заходить дальше? Если не хочешь, мы не будем, — предупреждает сразу же. Чимин качает головой. А Юнги не понимает, что это значит в данную минуту. — Если не хочешь, мы не будем, — повторяет. — Просто скажи мне: ты боишься? Почему? Или волнуешься? — Чимин кивает. Понятнее не становится. — Скажи мне: это волнение или страх? — Какая разница? — наконец отвечает Пак. — Это всё вместе. — Значит, боишься. Юнги перестаёт нависать над младшим. Они садятся рядом на край кровати. Молчат некоторое время. — Всё в порядке, Чимин. Если ещё не время, если ты не готов, я заставлять тебя не буду. Я уже говорил. Чимин тяжело дышит. По нему видно, что облегчения произнесённые слова не доставляют. Юнги поджимает губы нервно, задумываясь: должен ли он винить себя за что-то? — Может, ты поделишься со мной? Чего именно ты боишься? Мы можем поговорить об этом. Просто… Ты должен знать, что я не собираюсь как-то заставлять тебя. Или осуждать. Никаким образом я не хочу причинять тебе вред. Я просто хочу узнать, могу ли как-то поддержать тебя или успокоить. И я хочу… чтобы ты открылся мне. Чимин по-прежнему не отвечает. Дышит уже не так тяжело и шумно, но выглядит напряжённым. Юнги сначала смотрит на побелевшие костяшки и пальцы, которыми Чимин держится за ткань своей футболки, затем поднимает взгляд, чтобы увидеть эмоции на лице. В глазах растерянность и испуг. — Мне следует зайти позже? Юнги встаёт. Он задал вопрос, но отворачивается и идёт к двери, не дождавшись ответа. На этот раз Чимин реагирует. Поднимается с кровати и берёт за руку, чтобы остановить. Он сжимает запястье старшего с той же силой, с которой держался за свою одежду. — Не уходи. Чимин отпускает, лишь когда Юнги вновь поворачивается передом. — Тогда говори со мной, Чимин. Чего именно ты боишься? — Того, что ты не примешь меня. Чимин не успевает увидеть, как смягчается чужой взгляд. Он опускает голову, кладёт ладонь на грудь Юнги, стряхивая с одежды пылинки. — Почему я должен не принять тебя? Почему ты боишься этого? — Юнги протягивает руку к лицу Чимина и нежно обхватывает подбородок пальцами. Приподнимает голову, чувствуя лёгкое сопротивление, но меняет положение руки: обхватывает щёки, давит чуть сильнее и всё-таки добивается своего, сделав резкий рывок рукой вверх. Руку он расслабляет практически сразу, перемещая пальцы обратно на подбородок. Чимин смотрит в глаза, пусть и не по своей воле. — Почему? Скажи мне. Ты должен сказать мне сам. Более я не буду подталкивать тебя к этому, но сейчас ты должен… — Должен, должен! — Чимин отталкивает Юнги. — Чонгук говорит, что должен. Ты говоришь, что я должен. Я и сам это знаю. Но ни ты, ни он понятия не имеете, чего мне это стоит прямо сейчас. При этом оба говорите, что должен, что времени больше нет, будто мы торопимся куда-то! — Чимин срывается на крик. Его накрывает. Он плачет, громко шмыгая носом, и хватается за свои шорты. — Чимин, погоди. — Юнги останавливает и берётся за руки Чимина. — Извини меня, пожалуйста. Я перегнул. Ты знаешь, я не всегда нежен, но я правда… — Нет, хён, нет! Ты хороший, заботливый, ты на самом деле нравишься мне, но ты даже не представляешь, о чём просишь прямо сейчас. Чимин делает ещё один шаг назад, а Юнги растерянно опускает руки. — Просто смотри и делай выводы! Смотри и уходи, потому что это не то, что ты будешь рад увидеть. — Почему ты решаешь за меня? Чимин не отвечает. Чуть расставив ноги в стороны, он тянет вниз свои шорты. Те не падают на пол, остаются где-то на уровне колен. С громким всхлипом Чимин одной рукой хочет стянуть бельё, второй — приподнять футболку, схватившись за её край. И всё происходит слишком быстро. Но Юнги успевает. — Чимин, стой! Успевает остановить. Не даёт продолжить. Сам поправляет футболку и присаживается на одно колено, чтобы натянуть шорты обратно. — Не надо так. Я всё знаю. Словно сердце удар пропускает. — Что? Чимин смаргивает слёзы, пока Юнги заботливо поправляет одежду и извиняется за свою резкость. — Ч-что ты сказал? Чимин смотрит, не скрывая шока, когда Юнги поднимается. Он не знает: в чём смысл? Юнги просто делал вид, что не понимает, потому что хотел… «Я понимаю, почему ты не остался со мной, и если тебе есть что сказать на этот счёт, я готов выслушать. А тебе есть, чем поделиться, я прав?» «— Есть кое-что… Важное. О чём следует поговорить. Меня не обидело твоё тогдашнее предложение, просто есть ещё кое-что. — Я не сомневаюсь в этом. Кое-что есть… Ты ведь доверяешь мне?» «Я просто не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты. Я сказал, что пойму и поддержу тебя, но я не знаю, что буду делать, если ты совсем перестанешь со мной разговаривать». «Почему я должен не принять тебя? Почему? Скажи мне. Ты должен сказать мне сам». …хотел, чтобы Чимин сказал сам? Чимин чувствует прикосновение. Юнги берёт его за руку. — Я знаю, — повторяет он спокойно.