Вариация нормы

Только не тяни. Чимин прекрасно понимает значение этих слов. И всецело осознаёт, что совершенно не следует им. Отсюда и совсем не удивительно то, что с Юнги они последние дни практически не общались, не созванивались, не говоря уже о личных встречах. Со стороны старшего в их паре инициатива присутствовала, Юнги звал Чимина, Юнги писал Чимину первым. Чимин же отвечал коротко и сухо, извиняясь после практически каждый раз и оправдываясь отсутствием времени из-за учёбы и нового учебного проекта. В это же время его «важное задание из университета» оставалось нетронутым: чистое пространство и даже не открытый набор простых карандашей. Чонгук тоже всё знает и видит, но более не комментирует отношение друга к важности предстоящего разговора. Пробовал, Чимин как-то в ответ бросил неловко неоднозначное «да-да, я поговорю с ним» и попросил не отвлекать от акварели, которая лежала в тумбе вместе с новой кистью (это тоже осталось без комментариев Чонгука). Чимин просто тянет. Он прекрасно знает это. И думает, что происходящее всё больше становится похожим не на страх что-то сказать, а на сплошное враньё. Поэтому, когда Юнги паркуется недалеко от кофейни воскресным вечером, Чимин вдыхает взволнованно полной грудью, будто хочет побольше воздуха набрать перед погружением в воду, и сжимает в руке сильнее обычного небольшой нож, которым он ещё до закрытия отрезал милой старушке кусочек бисквитного тортика. Старушка ушла десять минут назад. Прямо под закрытие. Чимин давно не чувствовал себя так отвратительно. Он Юнги любит, он хочет его видеть, он помнит, что с ним нужно поговорить, он знает, что это важно, но прямо сейчас ему хочется, чтобы кофейня не закрывалась, чтобы пришло побольше людей, которые помогли бы отвлечься от сложных дум, а Юнги вдруг сообщил о внезапно возникших важных делах, из-за которых встретиться не получится. Но на сенсорном экране кассового аппарата уже сведены итоги, новые люди заходить в помещение не торопятся, а Юнги не разворачивается и не пишет об отмене их запланированного (но совершенно не распланированного) свидания. Чимин откладывает нож и вытирает глаза рукавом, избавляясь от внезапно скопившейся в них влаги. И дальше в окно всё видит: Юнги идёт уверенно, останавливается лишь буквально на пару секунд возле двери, заглядывает через стекло. Они взглядами встречаются и только после этого, Юнги приоткрывает дверь с лёгкой улыбкой и заходит. Страшно неловко от милой улыбки хёна. У Чимина окончательно создаётся впечатление, что он не просто боится говорить Юнги о своей особенности. Да, обманывает старшего, выдаёт себя не за того, кем на самом деле является. Нагло и бесчувственно врёт, и всё ради того, чтобы в конце концов разрушить отношения и посмотреть на реакцию. Только это уж точно не то, что доставит удовольствие Чимину, пусть он себя уже мысленно с десяток раз окрестил наглецом, который просто играет с чужими чувствами, с доверием. Но это же не так. Всё не так. Сердце сжимается, Чимин даже не слышит его стука, лишь через несколько секунд пульсация начинает отдавать где-то в ступнях вспотевших. Вот, что значит, когда сердце в пятки уходит. — Привет, — Юнги здоровается мягко. В голове у Чимина крутится именно это слово, будто им можно описать всего Юнги. И не только в этот момент. Естественную мягкость, которая исходит от этого человека, не отнять, потому даже в моменты, когда, казалось бы, на спокойном лице сложно прочитать хоть какие-то эмоции, всё мягкое, что в нём есть, просто чувствуется, если узнать его ближе. Буквально сочится наружу. Чимину сложно это объяснить, и вряд ли он сможет — вряд ли те, кто не знают Юнги, поймут его по-настоящему. Невесомый. Мягкий. Заботливый. Понимающий. Понимающий ли? Чимин ответ знает, но стоять на месте не может от волнения, ноги вот-вот подкашиваться начнут и он позорно свалится прямо за стойкой. Чимин глушит свет, но не полностью, оставляет пару источников освещения, чтобы им совсем во тьме этой маленькой кофейни не утонуть, и выходит из-за стойки, не снимая свой рабочий фартук. На камеры в помещении всё равно, их в любом случае смотрят в редких случаях. И сегодня в довольно спокойный день вряд ли бы хоть кому-то пришла идея посмотреть видео с камер после закрытия кофейни. Юнги бережно касается рук Чимина, с нежностью сжимая запястья и подносит те к своим губам, расцеловывая и добираясь до костяшек. Соскучился. Конечно, Юнги соскучился, они не виделись немногим больше недели. Чимин тоже скучал, поэтому позволяет себе выдохнуть в руках старшего хоть немного, принимает все ласковые поцелуи. Нет, и всё же Юнги сегодня по-особенному нежен. «Мягкость в квадрате», — забавляется Чимин мысленно, но улыбнуться не может. — Устал, да? — спрашивает Юнги раньше, чем сам Чимин успевает сказать хоть что-то. Но и после в полной тишине Пак ничего не говорит, лишь кивает и утыкается лбом в мягкую серую толстовку своего парня, будто сможет таким образом спрятаться от всей свалившейся на него ответственности. Усталость от работы и учёбы не ощущается так тяжело, как усталость от давящих мыслей. Он не хочет намеренно обманывать Юнги. Но выходит так. Конечно же, по мнению самого Чимина. — Прости, прости меня, — шепчет Чимин неожиданно даже для самого себя, сводя плечи и сжимаясь. — Ты чего? — Юнги отстраняет от себя младшего, чтобы заглянуть в глаза, будто так сможет найти ответ, держась за его плечи. Чимин качает головой и вновь обнимает любимого, на этот раз ещё крепче. — Мы мало общались из-за меня, — утверждает Чимин. Говорит правду, но продолжает обманом. — Очень много… дел. Мало общались, потому что я был очень занят. Действительно, Чимин занят. Но не виделись они вовсе не из-за этого. — Я же тебе сказал, что всё понимаю, Чимин. Понимаю, что тебе тяжело, да и ты ведь всё равно находишь время для меня. Отвечаешь мне. «Не так, как мне хотелось бы», — думает Чимин. — А сегодня мы увиделись. Не переживай, пожалуйста. Я тоже очень соскучился, но если это такой сложный период выдаётся, то… Что поделаешь, Мин-и. Нужно просто пройти через это. Всё наладится. Если тебе чем-то помочь нужно, я помогу, конечно, только скажи. — Ты невозможный, — выдыхает Чимин. И выходит его выдох такой вымученный, что Юнги снова начинает беспокоиться и одну ладонь кладёт на тёплую макушку. Чимин не двигается более, Юнги тоже не дёргается, просто даёт ему побыть в своих руках в тишине ещё какое-то время. Если Чимину это помогает, это главное, да и самому Юнги радостно наконец-то чувствовать тепло, исходящее от близкого человека. Чимин отстраняется с большим нежеланием, не поднимая голову и не решаясь посмотреть в глаза. Слишком сложно, слишком неловко. — Мне нужно закрыться. Подождёшь немного? — Конечно. — Юнги опускает руки и уходит к двери, наблюдая. Чимин отходит обратно за стойку, отбивает чек о закрытии смены, наводит минимальный порядок, протирая стойку и проверяя оставшиеся десерты: два шоколадных пирожных, кусочек бисквитного торта. Их он себе отдельно заворачивает в крафтовые пакетики с фирменным логотипом и складывает в сумку. Юнги молчит, взгляд по-прежнему не сводит. Чимин даже не знает, чем они будут заниматься сегодняшним вечером. Нельзя сказать, что Чимин не хочет проводить время с Юнги. Хочет, но хочет так, как раньше. Когда он вообще не беспокоился о том, что должен что-то рассказывать. И теперь думает, что было это до безумия безответственно, неправильно. Но вместе с тем задается вопросом: как всё могло быть иначе? Не должен же он был в первые дни выдавать информацию о своём теле? Или должен? В какой-то момент Чимин просто начинает изображать занятость. Уходит в подсобку убрать фартук, складывает тот на несколько раз неизвестно зачем, если в конечном итоге воспользуется железным крючком для одежды, который прибили совсем недавно. Новенький, ещё чистый, поблескивающий от попадающего на него света в этом маленьком пространстве, где Чимину хочется остаться чуть дольше. Проводя руками по складкам на фартуке, он закусывает губу, думая об эфемерном спокойствии в крепких объятиях. И о том спокойствии, что было намного дольше: всё время их отношений до того самого вечера, когда он почти остался наедине с Юнги на ночь, но заметил маленькое пятно крови на своём белье. И сбежал, испугавшись, потому что объясниться бы не смог. Если подумать, подобное его настигает всегда в самые неожиданные моменты. «Редко, но метко, чёрт возьми», — проносится в мыслях. Чимин выходит из подсобки неспешным шагом. Кофту он оставляет там же, остаётся в тёмной водолазке, заправленной в джинсы. Множество раз он думал: насколько заметно, что у него всё, что ниже пояса, отличается от того, что можно наблюдать у того же Юнги? Если не смотреть туда нарочно, не всматриваться, то наверняка ничего и не видно такого. Чимин не знает, но для него привычно носить длинные кофты и свитера на постоянной основе, лишь бы никто ничего не заподозрил, лишь бы Юнги не догадался. Лишь бы. Юнги терпеливо ждёт, не поторапливает. Следит, пробегаясь глазами по помещению. По Чимину. Чимин чувствует, как взглядом старший скользит по его фигуре. И ничего пошлого сам Чимин не находит в этом, он просто чувствует чужую заинтересованность. Выключает весь свет, натягивает улыбку и закидывает сумку на плечо, приближаясь к Юнги. Целует его в бледную щёку, губами находит маленький порез от лезвия бритвы. — Пойдём. — Чимин выходит первый, придерживает дверь, когда Юнги следует за ним, и запирает заведение на ключ, на всякий случай пару раз после дёргая дверь за ручку. — Хочешь поужинать? — предлагает Юнги. — Не знаю, — Чимин жмёт плечами, — не знаю… — повторяет зачем-то, но намного тише. Юнги в ответ мычит задумчиво и берёт Чимина за руку, переплетая пальцы. — Ты же работал весь день. Надо поесть. Я угощу тебя. — Я плотно пообедал сегодня. — Верю, но это не повод пропускать ужин. Уже довольно поздно. Давай пройдёмся до кафе, там посидим, поболтаем. Чимин прикусывает нижнюю губу, но не спорит. Да и его урчание в животе скрыть довольно сложно. Он неловко улыбается и кладёт ладонь на живот. Вопреки своим же словам, Юнги заказывает себе лишь американо (Чимину он тоже берёт кофе, но не только — полноценный ужин за свой счёт также обеспечивает). Чимин размышляет, возможно, сам Юнги уже поужинал, поэтому Чимин и не говорит ничего о пропуске пищи. К своему кофе пока не притрагивается, ждёт еду. В небольшом кафе в европейском стиле довольно уютно: аккуратные круглые столики, деревянные стулья с высокими спинками и мягкими подушечками на них — выглядит сомнительно, на первый взгляд, но сидеть оказывается удобно. Негромкая инструментальная музыка и приятный тёплый свет. И самое главное, больше никого, кроме них и ещё одной пары — парня и девушки — на другом конце зала. Чимину приносят пасту в сливочно-сырном соусе, овощной салат. Юнги откидывается на спинку стула, наблюдая за тем, как Чимин наматывает на вилку спагетти несколько раз подряд. Ест он совсем понемногу, не торопясь. Будто вовсе не хочет и еле-еле насильно в себя запихивает. — Невкусно? — Вкусно. Даже очень. Чимин напряжён снова. И понимает, что это заметно. Он надеется, что Юнги спишет его напряжение на усталость от работы. — Ладно. Ешь давай, остынет. Чимин ускоряется непроизвольно. Опускает голову ниже, его лицо прячется за спадающей чёлкой. Юнги через стол тянется к его голове, поглаживая пальцами пробор с отросшими тёмными корнями. У Чимина натуральные волосы не как у Юнги, не чёрные — каштановые. Удивительного в этом ничего нет, Юнги просто нравится эта деталь — он на одном из свиданий во время разговоров обо всём и ни о чём высказался на этот счёт, а Чимин запомнил. Почему-то было приятно. Юнги отстраняет руку, когда Чимин поднимает голову, пережёвывая кусочки курицы и шумно шмыгая носом. С нижней губы он аккуратно слизывает остатки соуса, и всё равно даже после этого нехитрого действия достаёт салфетку и прикладывает ту к губам, после чего выкидывает в пустую тарелку из-под пасты. — Вообще, — начинает Юнги с осторожностью, которую Чимин научился угадывать в его голосе, — хотел поговорить с тобой. Не про твою нынешнюю занятость. Насчёт нашей последней встречи. У меня дома, ты… Чимин не приступает к салату, убирает вилку в сторону и складывает ладони на колени. За секунды, пока Юнги думает, что сказать, Чимин ловит панику. Его тревога окружает даже без тревожных сценариев с детально прописанными его же воображением диалогами. Он даже не знает, что хочет сказать Юнги, — ему просто страшно. — Ты правильно сделал, что не остался, если не чувствовал себя комфортно со мной в тот момент. Я на тебя не обижаюсь. Должен сказать… — Юнги снова тормозит. Думает, стоит ли. — Я понимаю, почему ты не остался со мной, и если тебе есть что сказать на этот счёт, я готов выслушать. А тебе есть, чем поделиться, я прав? — Понимаешь меня? — вырывается у Чимина хрипло. Конечный вопрос он игнорирует. Юнги моргает несколько раз (именно непонимающе). Чимина передёргивает. — Сомневаешься? Чимин качает головой. Смотрит грустно на смятую салфетку, по правде говоря, именно с ней мысленно сравнивая свои ощущения. Себя. — В тебе — нет, — Чимин боязливо, но всё же поднимает взгляд на Юнги. Тот смотрит холодно, встаёт с места довольно резко, и у Чимина в голове в эту же секунду мелькает мысль: «уходит». Но вопреки этому Юнги просто двигает стул к Чимину, чтобы сидеть не напротив — рядом. Свой недопитый кофе он оставляет на другом конце маленького столика, а вот к Чимину двигает ещё ближе его так и не тронутый салат и отложенную немногим ранее вилку. — Доедай, — советует он негромко и целует Чимина в висок. — Ты должен хорошо поужинать, помнишь? Чимин кивает и с неохотой подцепляет вилкой маленький зелёный лист. А вот глотает его, почти не жуя, и морщится от неприятного ощущения в горле. Юнги остаётся сидеть рядом, он молчит совсем недолго и опускает ладонь на колено Чимина. Сначала аккуратно кладёт, потом, не встретив негативной реакции, сжимает, но по-прежнему бережно. — Я хотел сказать, что понимаю, что есть у нашей с тобой близости грани — или же моменты, которые пока что нужно обходить стороной. Я понимаю, Чимин, правда. Меня ввело в недоумение то, что ты так резко передумал, но я эти дни провёл с мыслями о тебе, и всё, чего мне хотелось, это наконец оказаться рядом с тобой. Я очень ждал встречи. Спасибо, что уделил мне время. Как я и говорил… Если ты всё ещё хочешь что-то добавить по этому поводу, я тебя выслушаю. Я очень хочу, чтобы ты мне всё рассказывал. Чимин раздумывает и кивает медленно. Что ему ещё сказать на это? Ему не хочется отвечать. Юнги смотрит и ведёт ладонью по бедру чуть выше. — Вот что, Мин-и… Я просто не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты. Я сказал, что пойму и поддержу тебя, но я не знаю, что буду делать, если ты совсем перестанешь со мной разговаривать. Может, тебе всё-таки было до ужаса обидно, когда я предложил тебе переспать, а ты сделал вид, что всё нормально, пусть и выглядел уверенным, когда мы говорили с тобой. Я просто не могу знать, что в твоей голове. Понимаешь меня, да? Ответь хоть что-нибудь. Ты ведь слушаешь? — Слушаю. — Ты услышал ещё хоть что-то, помимо последнего вопроса? — Услышал. У Юнги пальцы, будто он их совершенно не контролирует, сжимаются. Он всё ещё держит руку на мягком бедре под столом. — Убери руку, хён. Юнги смотрит молча. Чимин видит, как зрачки его бегают, Юнги будто впервые изучает его лицо с особой внимательностью. Длится это несколько секунд. И только закончив, Мин убирает руку с бедра. — Мне не всё равно, — говорит Чимин. — Я очень ценю тебя и всё то, что ты говоришь мне, всё то, что ты хочешь мне дать. Но я пока не знаю, что ещё могу тебе ответить. Есть темы, которые мне не хочется поднимать. Но нужно, да… Я обещаю, что чуть позже мы поговорим. Есть кое-что… Важное. О чём следует поговорить. Меня не обидело твоё тогдашнее предложение, просто есть ещё кое-что. — Я не сомневаюсь в этом. Кое-что есть… Ты ведь доверяешь мне? Юнги не отсаживается. Он по-прежнему остаётся сидеть рядом. Вновь напоминает негромко, что Чимин должен всё доесть. Иначе будет беспокоиться. — Доверяю. Ни тени сомнения в голосе. Чимин продолжает есть, кладёт ладонь на свою ногу — как раз на то самое место, где только что покоилась большая ладонь Юнги. И это, по правде говоря, нельзя назвать неприятным. Чимину так нравится, когда Юнги прикасается к нему, когда целует его. И у Чимина такое тепло в сердце разгорается, когда Юнги говорит о том, что всегда готов выслушать, что принимает его. Но вместе с этим Чимин так боится этого. Потому что Чимин понимает: Юнги не знает сам, о чём говорит, когда так уверенно утверждает, что между ними не должно быть секретов. Когда говорит о доверии, о принятии… «Что проще сделать? Подождать ещё несколько дней, перевести дух и поговорить? Загнать себя в угол: просто дать Юнги взглянуть на тело, к которому он столько раз прикасался? Что тогда Юнги скажет? Будет ли говорить о принятии или в ужасе опустит взгляд, отказавшись принимать ту действительность, о которой сейчас ничего не знает?» — думает Чимин, нервно дёргает коленом, но вовремя останавливает себя. Юнги не должен видеть его сомнений и тревог. Но сам Мин расслаблен. Он допивает свой кофе, проверяет время на часах, но не потому что хочет скорее расстаться. Просто не желает возвращать Чимина домой слишком поздно. Чимин знает. — Ты подвезёшь меня? — просит Чимин после ужина. — Конечно, милый. И пока они идут до кофейни, возле которой припарковался Юнги, Чимин думает. У него всегда были плохие варианты, когда стояла необходимость думать стратегически. Что в момент, когда он не смог убежать от одноклассников, что сейчас, когда Юнги, что-то рассказывая, идёт рядом, крепко держа за руку. Чимин задерживает дыхание. Он так стыдится того, что практически не слушает, но не находит в себе сил вставить хоть слово, периодически безмолвно кивая чужим фразам. Вспоминает, как надеялся обхитрить хулиганов, но всё равно оказался загнанным в угол. Так может сейчас… У мотоцикла он не даёт Юнги дотронуться до шлема: хватает за запястье, уводит за ближайшее здание и там же крепко целует в губы. Юнги привычно кладёт ладони на талию. Своего удивления он не скрывает: глаза держит широко открытыми несколько секунд, но Чимин за страстным поцелуем ничего не замечает. Расслабившись, Юнги начинает поглаживать талию младшего, одной рукой скользя чуть ниже невольно. На него так напор Чимина действует, который прижимается и целовать не перестаёт. — Давай… Ты придёшь ко мне? На следующих выходных, — шепчет в губы между поцелуями. — На ночь. Чонгука дома не будет. Юнги мычит согласно. Сначала он ничего не уточняет, не переспрашивает. Ему, по правде говоря, всё равно: Чимин зовёт просто провести время вместе или выражает свою готовность перейти на новый уровень — Юнги просто согласен на всё. Его несказанное «всё равно» означает: «я буду рад провести с тобой время в любом случае». Но, перестав целовать, Юнги всё-таки наклоняется к уху младшего и шепчет: — Мин-и, если это только из-за меня, то не нужно. — Что? — Ты ведь не был готов остаться рядом со мной, а сейчас сам зовёшь на ночь. Если вдруг чувствуешь себя неловко из-за этого и таким образом хочешь… — Нет, хён, глупости. Я правда сам этого хочу. Я подумал и понял, что очень… Хочу. Юнги не сдерживает улыбку. — Хорошо. Знаешь, прозвучит слишком слащаво, но я буду рад… Проснуться с тобой. Встретить утро, находясь в одной постели и чувствуя твоё тепло. Чимин качает головой. Конечно, звучит это мило до безумия, и Чимин сам представляет, каково это: увидеть утром рядом с собой сонного любимого человека, подарить тому поцелуй в лоб, бережно убирая в стороны растрёпанные ото сна пряди. Тепло тела рядом и размеренное дыхание, Чимин так живо рисует уютную картину в своём воображении, так красочно. Но так же стремительно ещё не наступившее утро приобретает совсем иные оттенки: одиночество, холодная постель, разбитый телефон, который Чимин уронит из своих рук накануне — вечером, когда будет пытаться дозвониться до покинувшего квартиру и уже знающего обо всём Юнги; Чимин будет звонить в попытке оправдаться, извиниться за обман, но никак не будет стараться переубедить — если Юнги противно от тела Чимина, то с этим он ничего не сделает. И от мыслей этих дурно становится. Ещё ничего не произошло, но Чимину так сильно нужен свежий воздух. Даже нахождение на улице не делает легче, вечерней прохлады недостаточно. Чимин делает маленький шаг в сторону, чтобы немного отдалиться от Юнги и дать себе пространство. — Я тоже буду очень рад, — выдавливает Чимин хрипло и улыбается, из последних сил сдерживая слёзы. Юнги ни в коем случае не стоит в одном ряду со школьными обидчиками, которые даже сами не понимали, за что именно издевались над своим одноклассником. Но Юнги человек, который может быть не готов к подобным поворотам событий. Чимин не знает, за все двадцать лет своей жизни так и не смог понять, как его тело будет видеть не родитель (в детстве), не врач (до сих пор), а любимый человек (в будущем). Когда близость эта будет без каких-либо ограничений, а самая нежная, наполненная такой любовью, которую нигде больше не сыскать. Чимин никогда не занимался сексом, никогда не доставлял себе удовольствие, и никогда не смотрел на себя в зеркало, чтобы полюбоваться. Знает, что обнажённое тело в искусстве на каждом шагу: в давние времена, и до сих пор. Будуарные фотосессии и съёмки «ню» популярности не теряют. Но для Чимина это закрыто. Дать посмотреть на себя… Стоит ему приоткрыть эту дверцу, оставить даже самую маленькую щель без присмотра, как он уже тонет в тревоге. Может ли быть такой вариант, что Юнги посмотрит на него без отвращения? Что, если ему даже… понравится? Чимин вдруг начинает осознавать, что не исключает и этого (пусть и заранее настраивает себя на иной исход). Но понимает: есть ещё варианты. Он может и будет смотреть без явного отвращения, но и без восхищения. С тихим принятием. И либо примет с горем пополам, потому что любит в Чимине в первую очередь душу, и будет готов делить с ним постель, либо проведёт черту платонической любви, которая или проживёт ещё долгие годы, или разобьётся о разочарование в самом Чимине. Он всё ещё лжец (в своей голове Чимин зовёт себя именно так). Юнги подвозит Чимина до дома. Поездка эта выходит недолгая совсем, там и пешком можно пройтись довольно быстро. Чимин понимает, что никто сейчас представить не может, что происходит в его голове, какой рой мыслей одолевает и до сих пор не даёт вздохнуть полной грудью, несмотря на уличную свежесть. Обнимает он Юнги перед своим домом так, будто делает это в последний раз. Жмётся, пока Юнги поглаживает его по волосам и желает хорошо отдохнуть перед новой неделей. До слёз трогательно. В любом случае, Чимин понимает, у них остаётся неделя. У него неделя на то, чтобы подготовиться. «Как же несправедливо. У меня будет неделя на размышления, а Юнги даже ни о чём догадываться не будет. Юнги не заслуживает такого, он достоин лучшего…», — думает Чимин, на прощание целуя Юнги в уголок губ. — Осторожнее на дороге. И напиши мне, когда будешь дома. Обязательно. — Обязательно, — повторяет Юнги, отрываясь с большим нежеланием. Чимин по глазам видит: разрывать объятия грустно. Чимин не уходит, ждёт, когда Юнги уедет. Ждёт, когда скроется за домами. И кладёт ладонь на дрожащие губы. Заходит он в квартиру кое-как, кидает сумку на пороге и падает задницей на коврик в прихожей, который уже довольно давно не чистили. Джинсы после такого неудачного приземления лучше постирать, но это последнее, о чём сейчас думает Чимин. Чонгука дома нет. И Чимин даже не знает, хорошо это или плохо, потому что он очень хочет, чтобы его утешили. Вместе с этим боится рассказывать причину своих слёз. Даёт себе выплакаться, утыкаясь лбом в согнутые колени и вдруг понимая, что нет более ужасного плача, чем громкий плач в одиночестве в пустой квартире. Чимин уже не хочет думать, что скажет Юнги, когда всё узнает, как именно отреагирует, что будет с их отношениями потом. Чимин не думает. Понимает лишь, что прямо сейчас ему очень страшно, и нет рядом никого, кто мог бы понять, почему именно.