Назад дороги нет

Каждый вторник–четверг Ванда ходила на групповые занятия йогой. Она была далека от всех этих духовных практик, медитаций и вхождений в астрал, а в позе лотоса у нее так вообще постоянно затекали ноги. Занималась она уже полгода, но не видела в этом никакого эффекта: некоторые асаны давались с трудом, руки-ноги до сих пор тряслись от напряжения, а растяжка, как была деревянной, такой и осталась. Чистая обдираловка. Но каждый раз, когда наступало время платить, с тяжелой душой вновь вкладывала деньги. И все думала, что нужно ещё немного потерпеть и тогда все получится. Тем более студия находилась в удобном для нее расположении — всего полчаса ходьбы, да и ей нужно было хоть как-то коротать вечера, чтобы не сойти с ума окончательно. — До встречи! — крикнула ей мастер. — Ага, — вяло отозвалась она, мягко закрывая за собой дверь, чтобы не потревожить музыкальную подвеску. Но колокольчики все равно звонко затрещали. Осень давно вступила в свои права, заставляя кутаться в теплую куртку. Мокрая футболка противно липла к спине и с порывом ветра, Ванда вся съежились. Время было девять вечера, а на город уже опустилась ночь. Она нервничала, когда приходилось бродить в позднее время суток, но запереться на всю жизнь дома — непозволительная роскошь. Нужно ходить на работу, чтобы сводить концы с концами. Ванда жила не самом благополучном, но и не в самом плохом районе. Давно бы съехала, но жилье здесь дешевле, чем в центре, и, как ни странно, преступности меньше. Краешком глаза заметила странного мужчину в чёрном: лицо его скрывали маска и капюшон. И он двинулся за ней следом, как только она свернула в противоположную сторону. В свои двадцать три года Ванда, с неоконченным высшим, работала кассиром в магазине «техники»: забирала товар за бесценок и продавала в три дорого. И не было и дня, чтобы она не жалела, что туда устроилась, ведь работа приносила ей больше стресса, чем денег. Нескончаемых очередей, конечно, у нее не стояло, но те редкие клиенты, что приходили, иногда могли знатно обосрать хороший денек в полное говно. Иногда Ванда откровенно конфликтовала, ведь у нее была иллюзия безопасности, в виде пуленепробиваемого стекла, и, не стесняясь, слала посетителей на все четыре стороны. После такого кто-то тушевался и успокаивался, другие уходили с позором, а некоторые только сильнее распоясывались. Как, к примеру, сегодняшний наркоман, который пытался пробить стекло, бросаясь на него всем телом, а после в открытую угрожал, чтобы она смотрела по сторонам, когда будет возвращаться домой. Каждый день она обещала себе, что непременно уволиться и начальник только увидит, как ее пятки сверкают, но до сих пор не смогла найти другую работу. Все чаще думала бросить все и уехать в родной город к родителям, но не могла найти в себе смелость. Слишком стыдно было заглянуть им в глаза, после того, как она в тихую забрала документы из института и после ссоры не выходила на связь несколько месяцев. Ванда всегда была ужасной трусихой и иногда пугалась собственной тени. Привычка оборачиваться за спину, наверное, сформировалась даже раньше, чем она пошла в школу. Но она, честно, работала над собой и боролась с этими качествами, которые портили ей жизнь. И на все «явные» признаки паранойи старалась не обращать внимания, утешала себя мыслью, что все это — только в ее голове. Но сложно оставаться хладнокровной, когда какой-то псих преследует тебя уже целых пятнадцать минут. Как бы она не ускорялась и петляла по району. Сердце бешено стучало за грудиной, а паника накрывала с головой, когда услышала нагоняющие ее шаги. Она привычно сжимала перцовый баллончик и поздно сообразила, что нужно вызвать полицию. Похолодевшие пальцы отказывались разгибаться, когда она принялась вводить цифры. А есть вообще смысл звонить? Когда они прибудут, от Ванды, возможно, и мокрого места не останется. Неужели она вот так и помрет? И даже защитить себя никак не сможет. Беспричудная в мире героики и фантазии. Ну смешно же. Ванда ненавидела причуды и особенно вытекающих из них «героев» и «злодеев». Тут еще с какой стороны посмотреть, кто есть кто в самом деле. Порой, вся ее жизнь казалась сном сумасшедшего. Вот только непонятно — гения? или психопата? Как будто этому гребанному миру мало классового неравенства, ненависти на межнациональной почве и к женщинам, так природа решила поиздеваться, разделив людей на тварей дрожащих и права имеющих. По правде говоря, Ванда имела и тех и тех во все щели, а все прочие могли поцеловать ее в жопу. Она взвыла, когда свернула в тупик, а на глаза навернулись слезы. Ее трясло, как лепесточек сакуры на ветру. Над головой раздалось тяжелое дыхание. Она резко развернулась, вынимая баллончик с кармана, и не успела нажать, как парень перехватил ее руку на лету. Он снял маску с лица, демонстрируя свое обезображенное лицо. — От кого бежишь, красавица? — в голосе слышна насмешка, в глазах танцуют дьяволята, кожа на щеках неестественно натягивается в дикой ухмылке. Он склоняется ближе, ведь понятие личного пространства ему незнакомо, либо просто не намерен его соблюдать. Пахнет гарью и куревом. Свободная рука ложится на поясницу и с силой притягивает к себе, грудью к груди. Так, чтобы почувствовать, как трепыхается ее сердце. Словно выброшенная на берег рыба. Ведет носом по скуле, собирая слезы, касается козелка и шепчет на ухо не без издевки: — Я что, такой страшный? — Придурок, — она замахивается для удара, но бьет не в полную силу. Он никогда не уворачивался, а Ванда, по правде, не хотела причинять ему боль. Даже если Даби чувствует чуть больше, чем нихера. — Какого черта, ты крадешься за мной, будто маньяк?! — упирается руками ему в грудь и пытается оттолкнуться от вынужденных объятий. Но, к слову, у нее ещё ни разу не вышло вырваться из его крепкой хватки. — Подумал, будет весело, — пожал плечами, утирая влагу с щек рукавами толстовки. И ведь не врет. У Даби скверное чувство юмора, но, справедливости ради, у Ванды его вообще нет. — Не злись, прелесть, — гладит по пояснице и через одежду она чувствует жар его ладоней. Это расслабляет и притупляет бдительность, а после резко ударившего в голову адреналина, так вообще действует похлеще сильнейшего транквилизатора. Ванда устало обмякла в его руках. Ласковые слова — не более, чем сарказм или очередная насмешка. Самая очевидная разница между ними, как слон в комнате — «красавица и чудовище», и не было дня, чтобы он не упомянул об этом. Ванда не считала себя красивой, но и в Даби не видела его неприглядной внешности. Иногда, когда они встречались на нейтральной территории, перед тем как пойти кому-то из них домой, Ванда замечала, какие взгляды бросают прохожие на Даби: одни вздрагивают, другие кривятся, некоторые шепчутся за спиной. Она не слепая и розовые очки давно сняла, вполне естественно, что люди обращали внимание на него. Как никак, общество любит осуждать других и за гораздо незначительные дефекты, разве можно не обернуться в след живому полу-трупу? — Пойдем, — он снимает ее спортивную сумку с плеча, и надевает себе. Накидывает маску на лицо, руки — в карманы, и вразвалочку движется в сторону ее дома. — Пожрать есть? — он оборачивается на секунду, чтобы проследить, идет ли она за ним. Будто не слышит ее шагов. Ванда тяжело вздыхает. — Я голодный, как стая волков. Даби приходил, когда ему вздумается, надолго никогда не задерживался и не успевала она привыкнуть, как его уже и след простыл. Ванда могла не видеть его месяцами, но раз в несколько недель он писал сообщения или звонил поболтать, когда ему особенно скучно. И ее все устраивало. Потому что Ванда не любит сложности. А Даби был до безобразия прост: никаких задушевных разговоров, признаний в вечной любви, поцелуев на прощание, обещаний до скорой встречи, а только умопомрачительный секс и грязные намёки; никаких рукоприкладств и моральных унижений. Плюсом ему можно жаловаться на свои проблемы, не рассчитывая, что он будет делиться в ответ. Но хотя бы он ее слушал. Они познакомились в баре, куда она пришла со своими, на тот момент, сокурсницами. Ванда терпеть не может различные пивнухи, клубы, караоке и вообще людей, но в тот день настроение было ни к черту и хотелось простого человеческого — нажраться в слюни. Что она, собственного говоря, и сделала. Девчонки ржали так, что уши в трубочку сворачивались, сплетничали на какие-то совершенно скучные темы, обсуждали подвиги «героев» и причуды. Нескончаемый галдеж, галдеж и ещё раз галдеж. Духота в баре душила, как и нудные разговоры. Она вышла подышать свежим воздухом и незаметно собиралась улизнуть домой. Голова не соображала, глаза отказывались собраться в кучу, а тело — стоять ровно. И возможно именно из-за опьянения, Даби, в тот момент курящий на улице, прислонившись к стене, показался ей до ужаса горячим. Ванда всю жизнь считала себя толерантной к разным нациям, расам, антропоморфам, киборгам, и прочим живым тварям, лишь бы к ней не приставали. Было сложно оставаться равнодушной, но вместо того, чтобы ужаснуться, ей захотелось его потрогать. Провести кончиками пальцев по обезображенной коже и скобам. Попробовать губами, узнать чувствительны ли мертвые клетки к нежным прикосновениям. Спойлер: нет. К удивлению, на утро, даже в похмелье, наваждение не ушло. Было что-то в том, как он стоял: взлохмаченный, со спущенными штанами и без футболки с сигаретой в зубах. Он готовил завтрак. Затылком почувствовал ее взгляд и с усмешкой развернулся к ней. Эйблизм и нозофобия настолько испугались его увечий, что приняли их за нечто привлекательное и диковинное. А может то было каким-то извращенным способом селфхарма. По пути к ней зашли в комбини. Взяли лапшу и пиво — стандартный набор, когда деньки выдавались средней паршивости. Даби нетерпеливо стучит носком, пока она открывает все три замка. Как обычно сетует на ее паранойю, но в голосе — теплота, на грани нежности. Он снимает маску с лица, капюшон — с головы и растрепывает черные волосы. Только двери распахнулись, как залетел вперед нее и скинул обувь с ног, включил свет и прошел в гостиную. Квартирка у нее скромная, но ей многого было не надо. И всяко лучше, чем рассадник микробов у Даби. У него вообще одна студия четырнадцать квадратных метров с небольшой душевой, а у нее хоть кухня совмещенная с гостиной, но есть собственная комната и ванная раздельная от туалета. Он закинул ее сумку в комнату, пока Ванда снимала верхнюю одежду, а после скинул толстовку, показательно на пол, и развалился на диване. Руки растянул по спинке и, запрокинув голову, наблюдал за ней и ее маленькими ритуалами. Как она поправила задернутые занавески, повесила его худи на вешалку в коридоре, помыла руки трижды, поставила чайник, проверила не забыла ли закрыть дверь и разобрала пакет с продуктами. Подошла ближе и не удержалась провести рукой по жестким волосам. Даби определенно чувствовал себя, как дома. И немудрено, ведь их отношения, если так можно выразиться, тянутся уже долгие полтора года. Она нависла над ним, всматриваясь в рубцы под глазами. Со временем они стали восприниматься просто, как синяки. Здравый смысл категорически отказывался воспринимать его… особенность, как увечья. И, может, она убедила себя в этом, либо так сказывалась их связь, но если бы ее спросили, Ванда бы ответила, что Даби красивый. И даже, в некоторой степени, домашний. Возможно, если бы они решили жить вместе, то им бы вдвоем было более, чем комфортно. У Ванды не было друзей, от семьи съехала, как только поступила в институт, с парнями предпочитала не иметь дел больше трех месяцев. Как правило, они начинали надоедать или переходить границы дозволенного. Но с Даби, почему-то, завязать не вышло. Много было удачных моментов, чтобы попрощаться раз и навсегда, но все слова застревали в горле, когда он стоял прямо перед ней. Ему нравилось есть ее стряпню и использовать ее бедра, как подушку, пока она читает книгу, а второй рукой массирует его голову. Ванда, в свою очередь, любила лежать у него на груди, пока он мягко поглаживает ее спинку, и слушать его ворчание или неуместные комментарии по поводу глупой мелодрамы по телику. И в сексе, насколько она могла судить, у них все было хорошо. Иначе бы он не возвращался же, да? Они не говорят. Просто переглядываются с пару секунд в полной тишине. И в этом молчании — слишком много чувств и недосказанности. Или, может, у Ванды просто мозги плавятся после тяжелого дня. Ванда остерегалась смотреть людям в глаза и чаще всего смотрела в сторону, либо на переносицу. А Даби брал ее за подбородок и крепко держал, пока они не столкнуться взглядами. Почему-то она так ярко отражалась в его глазах, как ни в чьих других, будто в зеркало смотрела. Если очень постараться, то наверняка через призму его видения, можно разглядеть каждую веснушку на ее переносице, и даже маленькую точку над верхней губой — след, оставшийся от пирсинга. — Я пойду… переоденусь, — отрывается с трудом. — Не задерживайся, — попросил и потянулся к кофейному столику, чтобы взять пульт от телевизора. Комната ее совсем маленькая, но уютная. На полу ворсовый ковер и кровать, точнее — двухспальный матрас без каркаса, а над ней на стене висит стеллаж с книгами, две картины с пейзажем, которые она рисовала, и гирлянда. Ванда спала головой к двери, так как переживала, что книжная полка отвалится, пока она спит и размажет ее мозги. Слева, ближе к выходу, стоят две этажерки с контейнерами для различных вещей и побрякушек, а также напольная вешалка для одежды. Справа — небольшая тумбочка, зашторенное окошко, и причудливый деревянный торшер — родительский подарок на новоселье, выкинула бы, да жалко. Первым делом она ставит на зарядку телефон и пауэр-банк с полным питанием. Проверяет зашторенное окно — точно ли оно закрыто. Глядит на себя в зеркало и поправляет светлые волнистые волосы. Проверяет не застряло ли ничего в зубах, одежду на наличие грязных пятен и с облегчением выдыхает, не найдя таковых. Обнюхивает свою пижаму и не может понять, пахнет она или нет, но все же решает надеть одну лишь широкую футболку, которую стирала пару дней назад. И вновь красуется перед зеркалом. Наверное, лучше надеть красивое белье под низ? Или одних трусиков будет достаточно? Надо надеть чистые носки — полы холодные до ужаса. И Даби приготовить сменную одежду, на случай если он решит переночевать. Вот бы он остался. Вдруг тот сегодняшний наркоман решит ей отомстить за то, она не приняла его разбитый вдребезги ноутбук и ворвется посреди ночи с ножом? Подходит к телефону и смотрит не слетели ли у нее будильники на утро, не хотелось бы проспать работу. На экране несколько сообщений от нового ухажера. Спрашивает хорошо ли она добралась до дома и интересуется не хочет ли она завтра выпить с ним кофе, а на выходных, говорит, они могут отправиться на горячие источники. Свидание завтра — гнилая затея, ведь Даби непременно оставит сегодня на ней следы. Да и кофе совсем не ее напиток. А до субботы ещё дожить надо — целых пять дней. Ванда бы не искала общение на стороне, если бы Даби дал ей шанс. Приняла бы его со всеми недостатками и бедами с головой, что у него есть, если бы он только открылся. Но, видимо, с ней настолько все плохо, что даже у него есть запасной вариант лучше ее. У нее ведь явно проблемы с головой, к тому же она глупа, как пробка, да еще и беспричудная. И только с внешностью повезло, но опять же — по мнению Даби. Ванда в испуге обернулась, когда скрипнула дверь. Он встал в проеме, сложив руки на груди. Конечно Даби знал, что она начнет сходить с ума, когда останется одна. Уже привык. На следующий день после знакомства, Ванда заперлась в его ванне почти на два часа и он не мог заставить ее выйти. По его словам, если бы она не переговаривались с ним через дверцу, то он спалил бы ту к чертям. — Долго ещё будешь томить в ожидании? — он медленно подходит, пока не утыкается своим носом в ее макушку. — Разве ты не соскучилась по мне? — в редкие моменты, хоть он и сам был иницатором не пересекать черту, ему нужно было подтверждение, что она его ждала. Что она места себе не находила, путаясь в догадках, где он и с кем. Что чужие духи на нем вызывают лишь неуместное раздражение и тихую ревность. И Ванда подтверждала: что-то было правдой, что-то он выудил из нее силками, а одежда и впрямь воняла, и немного погодя, непременно отправлялась на стирку, а он — в душ. — Соскучилась, — по грубым рукам, покровительственному тону, даже по шершавой фиолетовой коже, от которой у нее бегут тысячи мурашек, стоит провести по ней ладонями. И тому, что весь мир меркнет на фоне, когда Даби рядом. Ванда с ним может дышать и не бояться. — Умница, — большим пальцем поглаживает щеку, царапая скобой, и ведет его к нижней губе. — Открой, — и она подчиняется. Не может ослушаться. Да и не хочет. Палец скользит внутрь, проводит по податливому языку, цепляет зубы. Вторая рука мягко давит на ключицу, заставляя опуститься на колени. Ванда сосет палец и смотрит снизу-вверх невинными оленьими глазками. Все, как он любит. — Мы, кажется, собирались поесть, — напоминает ему, давясь смехом. Настроение у Даби менялось несколько раз на дню, а Ванду бросало из крайности в крайность. — Сейчас я хочу отведать кое-что другое. Она покорно скользит пальцами по ногам к бляшке ремня. Бирюзовые глаза обжигают хлеще, чем его собственное пламя. Звук молнии — и штаны спадают вниз. Хорошо, что огонь прошел по бедрам, но не задел его половой орган — иначе это было бы досадное упущение для всех женщин и для Ванды в частности. Он перекидывает футболку через голову, отбрасывая назад, и перед Вандой открывается великолепный вид на подтянутое поджарое тело и шрамы его совсем не портят. Он помогает ей собрать волосы на затылке, когда она приподнимается на коленях и берет его член в руку. Упругий с набухшими венами, открытой розовой головкой и такой горячий, что может оставить ожоги. Даби был бы гребанным идеалом, если бы не его… дефект. И, возможно, даже не обратил бы внимания на такую, как Ванда. — А ты, так соскучился, что белье забыл надеть? — скромно улыбается, проводя языком по длине. Даби наблюдает с довольством и хитрым прищуром. — Торопился, — отмахивается. — Не терпелось почувствовать твой ротик на своем члене, — Ванда вспыхивает, как спичка, но словами — довольна. А он молча смеется над ней глазами, и усмехается одним уголком. Ей хочется поиздеваться над ним в ответ, или скорее даже отомстить, поэтому не спешит брать в рот. Облизывает, как мороженное, вверх-вниз, наслаждаясь его задушенным шипением. — Ну же, красавица, — просит по-хорошему, поглаживая по щеке. — Не заставляй меня быть грубым, — но он все равно будет. Ничто его не распаляло так, как ее уязвлянный и покорный вид. Ванда в последний раз проводит языком от тяжелых яичек до кончика, дразнит уздечку и помогает себе рукой. Его член не помещается у нее во рту, но она каждый раз старалась взять поглубже, пока головка не упрется в корень языка. Даби хоть и любил по-жестче, но сегодня держал ее волосы крепко и изредка направлял. Ванда жмурилась, вовлеченная в свое дело, и дрочила двумя руками, чтобы быстрее довести его пика наслаждения. Слюна, смешанная с предэкулятом, стекала по подбородку, из глаз текли слезы, а в носу начало щипать. В ушах раздавались пошлое причмокивание, тяжелое дыхание Даби и ее собственные стоны, когда она насаживалась на член до упора. — Тише, прелесть, не так быстро, — издевается, когда она отстранилась, чтобы откашляться. Он вытаскивает ноги из джинс, и поднимает их, чтобы достать из кармана презерватив. Даби не сторонник нежелательной беременности, да и опять сдавать анализы, по прихоти милой Ванды, он не горит желанием. Он помогает ей встать на ноги. Пристально смотрит на губы, в желании поцеловать, но отчего-то сомневается. Будто они никогда не сосались по пьяни, словно они не пожирали друг друга в порыве страсти. Ванда обнимает его за шею и прижимается губами к скобам на подбородке, а после утягивает в легкий поцелуй. Даби отвечает с показным недовольством, но после втягивается. Будто она не знает, что ему это нравится даже больше, чем ей. Поцелуи переходят на шею до кровавых отметин, пока он не будет уверен, что на утро на том месте расцветет багровый синяк. — Держись крепче, голубка, — поднимает ее в воздух, и Ванде не останется ничего другого, как обхватить его и ногами. Он прикусывает ключицы, пока укладывает ее поперек кровати — головой к гардеробной. И даже когда они оказывается в горизонтальном положении, Ванда все ещё хватается за него, как за спасательный круг. Он опускает руку на ее промежность и она слышит усмешку, смешанную с одобрением. — Стала такой мокрой, пока отсасывала мне? — поглаживает ее через трусики. Ванда в нетерпении двигает бёдрами навстречу и жалобно мычит. Он приподнимается над ней, снимая с нее футболку. Несколько секунд любуется представшей картиной: как разгоряченная Ванда, с красными щеками и шеей, раскинула руки и закусывает губы. Она приглашающе подогнула ноги и развела в стороны. Аккуратная грудь часто вздымается в сбитом дыхании, соски твердеют, чтобы Даби скорее согрел их своим языком. Ее киска сочится соками и внутри все изнывает от желания. Быть с Даби, подле него, под ним — это все, что сейчас имеет значение. Берет ее за шею, чувствуя, как под пальцами в аритмии бьет пульс. Он и без того у Ванды слишком частый, а в такие моменты кажется, что под кожей у нее кипит кровь. Ведет ладонь вниз и наслаждается тому, как она выгибается вслед за его движением. Очерчивает грудь, спускается к округлому животику и дальше — к лобку. Он стимулирует клитор, срывая с губ заветный скулеж, и чуть ли не отзывается на него собственным хрипом. — Уже хнычешь? Мы ведь ещё не начали, — он сдвинул ее трусики в сторону и вставил сразу два пальца. Член болезненно дёрнулся, отзываясь на радушный прием. У него скулы свело от того, как тугие стенки тепло приняли его и облепили фаланги. Ванда протяжно простонала, с нотками недовольства. — Скорее, Даби, — просит в нетерпении, симулируя поступательные движения. — Войди уже… — Сама попросила, — он вытащил пальцы и размазал смазку по презервативу. — Потом не плачь, — но она все равно будет. Ванда почувствовала его у своего входа, и забыла, как нужно дышать. Даби возвышался над ней такой с виду хладнокровный, но с тяжелым дыханием и огнём в бирюзовых глазах. Головка раздвинула ее половые губы, но дальше не пошла. Конечно, ему нужно было сказать очередную колкость, прежде чем заполнить ее: — Вижу, что ты соскучилось не столько по мне, сколько по моему члену, — Ванда ахает, когда он входит на всю длину. Даби держал ее под коленями, а ее взгляд — под прицелом, не позволяя отвести ни на секунду. Будто лениво, но на деле — растягивает удовольствие, двигает бедрами назад и резко толкается вперед, вырывая из горла вскрик. И уже внутри — такой влажной, жаркой и податливой, ему все равно мало. Непристойный звук, бьющейся кожи о кожу, наполняет комнату. Дыхание тяжелеет и градус повышается на несколько делений по Цельсию. Даби опускает локти по обе стороны от ее головы и задаёт зверский темп, вбиваясь в тугую киску. Ловит ртом ее вздохи, а сам сжимает челюсть, чтобы не издать лишних звуков. Надрывный голосок Ванды — рай для ушей, и прерывать ее симфонию совсем не хочется. Рука тянется к подпрыгивающей груди, жестоко щипая и скручивая соски, чтобы к утру опухли и любое прикосновение к ним вызывало боль и мысли о нем. — стой, — ее голос дрожит в мольбе, — слишком быстро, — ревет отчаянно, на что он только хищно усмехается. Ведь несмотря на слова, ее бедра призывно раскрываются на встречу его толчкам. — Разве? — спрашивает хрипло, прижимаясь губами к скуле и сбавляет скорость. Выходит почти полностью и постепенно входит на всю длину. Так неспешно, что зубы сводит от желания получить больше. — Так — нормально? — она отрицательно мычит. — Так тоже не нравится? — наигранно расстроенно, а на губах, неосознанно, расцветает улыбка. — Какая ты капризная сегодня, принцесса, — слегка журит, а за грудиной разливается трепет. — Может, хочешь побыть сверху? — нет, — жалобно воет, цепляясь за его шею и прижимается так, что между ними и лист бумаги не протиснуть. Холодные скобы прикасаются к раскаленной коже, слегка отрезвляя ум. В успокаивающем жесте легонько хлопает по попке и постепенно ускоряется вновь. У Даби в голове мутнеет, когда Ванда сжимается вокруг его члена. Крепко берется за тазовые косточки, удерживая на одном месте, и с силой вонзается в горячее лоно до болезненного вскрика. Он оставляет тёмные следы засосов и укусов на шее, чтобы Ванда сладко кричала и хныкала. И совсем не специально царапает эпидермис медицинским металлом. Лоб и спина взмокли от напряжения. Хочется долбиться в нее до самого утра, пришить ее к своей коже, остаться в ней до конца своих дней. Потому что это то немногое, что он ещё может чувствовать. Закидывает ее ногу выше пояса для более глубокого погружения. И Ванда всхлипывает от наслаждения. Вот оно. — нет-нет-нет… — она задыхается в стенаниях. Даби чувствует, как ее бархатные тугие стенки сжимаются и трепещут, пытаясь выжать из него все, что он может дать. Чувствует, как тело в его руках дрожит. Слышит скулеж над ухом и знает, что она на грани. — Да, принцесса, — хрипит сквозь несдержанный стон, и его тон почти ласковый. Толчки становятся беспорядочными, пока он гонится за разрядкой. Ванда царапает его спину ногтями, старается подмахивать бедрами и захлебывается в стонах. — Ты ведь соскучилась, правда? Скажи это для меня. — Сос-соскучилась! — кричит, откидываясь на матрас. До одури красивая: волосы растрепались по матрасу, щеки и тело раскраснелись, глаза закатываются от удовольствия, на шее и ключице расцветают, налитые кровью, отметины. Она отчаянно пытается ухватиться за его шею, и Даби склоняется, позволяя ей. Протянув руку, он находит ее клитор и энергично трет его в такт своим толчкам. — По тебе! Ах! — пальцы впиваются в дефектную кожу, а на левой стороне — неприятно цепляются о скобы. — И твоему члену! — она дрожит и содрогается от удовольствия, отдаваясь разврату. Ванда вскрикивает, когда по всему телу проходит разряд, он отдает холодом в кончиках пальцев и теплом — в животе. Последним жестким толчком, Даби глубоко вонзает свой член в спазматическую киску Ванды. Ее влагалище сжимается, как тиски, в попытках выжать из члена каждую каплю горячего и густого смени. Все его тело напрягается в кульминации, и на пару секунд задерживает дыхание, так как голова мало что соображает. Краем уха слышит хриплый смех, а после выходит из нее и устало ложится рядом на живот. — Как ты меня там называл? Принцесса? — она щурится в улыбке и закусывает губы, пока мягко теребит его по волосам. Они пытаются выровнять дыхание и успокоить биение сердца. — Знаешь, а мне нравится. Уж лучше, чем «прелесть», — он фыркнул. Почти обиженно, как ей показалось. — Иди лучше воды принеси, принцесска, — отмахивается, приподнимаясь на локтях и оборачивается в поисках своей одежды. Ванда лежит растрепанная и довольная, новоявленные синяки уже понемногу начали давать о себе знать. Поворачивает его голову к себе за подборок и тянется за заслуженным поцелуем. Во рту настоящая пустыня, слюны нет, но они все равно коротко чмокаются. Даби смотрит на нее беспристрастно, пока она прячет смущенную улыбку. И даже так — для него слишком ярко. Внутри пепелище распоясывается до настоящего пожара, когда он оглядывает свою роспись на ее идеальной коже, без какого-либо изъяна, и почти гордится оставленной работой. Он урывает ещё один поцелуй с девичьих губ, но в этот раз более глубокий. И хочет сдохнуть. Потому что собственный огонь так и не смог выжечь из него все чувства до дотла.