Назад дороги нет

Тойя ненавидел то, что Ванда с ним делала одним своим существованием. Своей очаровательной улыбочкой с дурацкими ямочками. Звездопадом веснушек на прямой переносице. Гривой светлых волос, водопадом спадающих на плечи. Глубокими карими глазами, в которых легко читаются все ее эмоции. Его сводят с ума тонкие запястья и лодыжки, холодные руки, округлый животик, мягкие бёдра, выступающие тазобедренные косточки, созвездие из родинок на правой лопатке, лунки на пояснице. Даже чертовы уши у нее и те — маленькие, да милые. Ванда просто само гребанное совершенство. И с тем — верная погибель. На такую красоту нельзя спокойно смотреть. Ее нужно либо уничтожить, либо запереть где-то подальше от чужих глаз, чтобы он один мог любоваться. И трогать, щупая за аппетитные бока. И кусать, в попытках обглодать до кости. И целовать, чтобы на языке скапливались чужая слюна, пот и другие выделения. До скрежета зубов бесит. Но ещё сильнее — греет его прогнившую душу. Ванда рвала на части. А Тойя разрывался. Детский эгоизм не давал ему отпустить ее, здравый рассудок твердил не забывать о своей цели. Неспешными шагами он приближался к часу своей мести, грезил о том, как подчистую уничтожит Старателя и освободится от тяжкого бремени. Либо же умрет в жалких попытках. Тойя не боялся смерти, в какой-то степени он уже давно был мертв. Расстроилась бы Ванда, если бы однажды поняла, что он больше не придет? А, может, даже расплакалась бы. Обычно, перемены сводят ее с ума. Как тогда, когда она три дня плакала и звонила ему в истериках, что поссорилась с родителями из-за учебы. А после Даби нахватался оплеух, как словесных, так и физических, пока помогал ей перевозить вещи в новое бюджетное жилье. И вишенкой на торте стал скандал на тему, что она слишком поздно осознала, что они начали встречаться на постоянной основе. Ванда текла в его мыслях и венах, плавно маневрировала между жидкой ненавистью и липкой обидой, ловко огибала планы по отмщению и влажные мечты спалить мир дотла. Пробиралась в закрома апатии, поднимая целую бурю несвойственных ему чувств. И западло он осознал, что не стоило ему так бурно бросаться в эти непонятные и новые для него отношения. Переспали бы разок-другой и гуляла бы девка себе дальше по нормальным мужикам. А он… гнил бы себе дальше и утопал в ненависти. Он знал, что не стоит ничего начинать. Надо было дать ей уйти ещё в тот день, когда они впервые встретились. Но она так смотрела на него, как загнанная косуля перед диким хищником: с небольшим интересом перед неизведанным, гадая причинит ли он вред или смилостивится и даст уйти, немного со страхом и в то же время с несвойственной ей отвагой, то ли от алкоголя, то ли она уже в тот момент поняла, осознав раньше него, что Тойя пропал. Он криво усмехнулся тогда и сказал какую-то колкость, чтобы спугнуть. Отвадить от такого страшного чудовища, при виде которого у нормальных людей кровь стынет в жилах, а к горлу подступает рвотный рефлекс. Он дал ей шанс, но она им не воспользовалась. Дурочка. Или слишком наивная. У нее точно не в порядке с головой, раз среди сотни мужчин, что крутятся вокруг нее каждый день, она отдала свое предпочтение ходячему зомби. Сама виновата. Разве мог он, урод и клятый двадцатилетний девственник, не поддаться природному очарованию неизвестной красавицы, когда та буквально вешалась на него? Легче было бы освежевать себя полностью, чем не ответить на щедро подаренные ему нежности. Для него это было во многом впервые. И дорвавшись не столь до женского, сколько до человеческого тепла, Тойя уже не мог и не хотел от него отказываться. Даби не считал секс чем-то особенным или необходимым. До встречи с Вандой. Он прекрасно справлялся своей рукой, а на женщин так вообще не смотрел. Не считал нужным обременять себя подобным, не мог смириться с мыслью, что однажды увидит взгляд полный отвращения, стоит ему оголиться. Но где-то очень глубоко внутри, тоненький детский голосок отзывался надеждой, что может… может быть кто-то бы принял его таким? С враждебностью к миру, растущей злобой день от дня и непоправимым уродством, как внешним, так и внутренним. И Ванда растекалась под ним, словно масло на раскаленной сковороде. Хваталась за него крепко-крепко, царапалась о скобы, пыталась забраться ему под кожу. Пылко, с чувством и незаслуженной им заботой и трепетом. И целовала так робко, боясь, что он разойдется на тысячу лоскутов. Не иначе Ванда была ведуньей, потому что он не знал, как ещё объяснить ее целебные свойства от каждого аккуратного касания к металлическим скрепам и швам. Внутри неожиданно теплело от изучающего пролета пальцами по телу, мелко подрагивавших ладоней на его груди, как она водила холодными ступнями по его ногам, чтобы согреться. Даби готов был поклясться, что кожа в тех местах натягивалась, горела огнём, распадалась и собиралась снова. В такие моменты казалось, что Тойя кому-то ещё нужен в этом никчемном мире. Не ради какой-то выгоды, а просто потому что даже такой, как он, может согреть кого-то холодными ночами. — Что ты здесь делаешь? — она подозрительно хмурится, потому что встречаться дважды на неделе — не в его стиле. Руки сводило судорогой от невыносимой нужды прикоснуться к ней хотя бы на миг, почувствовать, как ускоряется ее пульс под его пальцами. Его ломало в желании зарыться носом в корни волос, слизать языком остатки парфюма с шеи. Тойя знает, что бессмысленно бороться с потребностью увидеть ее, ничем хорошим это ещё не заканчивалось. — Пришел в гости, — пожимает плечами. Ванда растерянно прижимала к груди тяжелый букет из красных роз. Конечно, у нее обязан быть гарем из горе-любовников с сайтов знакомств, неловких поклонников с работы, мечтательных воздыхателей со времен школьных лет и обожателей в лице обычных прохожих. И где-то среди всех был такой непохожий на других, дефектный, ехидный и с черствым сердцем, Тойя, попавшийся в сеть. Хотелось верить, что он был выше хотя бы на одну ступень. — Нельзя? — Когда тебе нужно было разрешение? — она достала массивную связку ключей и принялась открывать дверь. Но прежде Даби снял с нее огромную сумку. «Тревожный чемоданчик» включал в себя небольшую аптечку первой помощи, кошелек, паспорт, средства личной гигиены и самообороны, косметику, портативное зарядное устройство, блокнот с ручкой, конфетки и просто мусор, который жалко выкидывать. Хрупкие руки Ванды не должны нести что-то тяжелее цветов. Даби склоняется над ней, чтобы вздохнуть аромат. Гнойный запах бьет в нос, заполняя собой все пространство. Розы пахнут чем-то приторно сладким и с тем кислым, с лёгким оттенком зависти и угрозы. — Красивый букет, — она вздрагивает, будто он выносит ей приговор. Кисти начинают подрагивать, и не с первого раза получается попасть во второй замок. Нервничает. Было бы из-за чего. Будто он мог позволить себе закатить скандал или устроить холодную сцену ревности. Хотя… почему нет? Он и так выглядит, как вылитый злодей, что ему стоит стереть этот веник в пыль? — Жалко было выкидывать, — отмахивается, сдув прядь волос с лица. Ванда избавлялась практически от всех подарков. В плюшевых игрушках можно прятать скрытые камеры, конфеты и сладости легко отравить, в напитки — подмешать наркотики, в духи — афродизиак, в браслеты и прочие брелоки и украшения — вставить трекер, чтобы отслеживать местоположение. А цветы с виду безопасны и безобидны, особенно, если в прозрачной упаковке, как завянут — на выброс, но растения в горшках по окончанию свидания сразу летят в мусорный бак. Даби заходит первый. Готовый принять на себя удар амбразуры, если дома ее поджидает какой-то негодяй или кто там обычно мерещится ей в темноте. Он видел, что с ним ей становилось легче: напряженная спина расслаблялась, плечи сутулились, ладони не сжимались в кулаки, иногда даже приступы отпускали. Ванда пряталась за его уродством от собственных страхов, потому что настоящий ее кошмар — сам Даби. Разве может быть что-то страшнее того, чем просыпаться с таким чудовищем под боком? Он щелкает выключателем, скидывает потрепанные годами и жизнью кроссовки. Шаркая ногами по полу, проходит в ее комнату, чтобы оставить сумку и закинуть туда небольшой конверт. Иногда Гиран подкидывал не пыльную, но прибыльную работенку. И если оставалось сверх нужного, Даби делился с Вандой. Потому что мог себе позволить, а Ванда постоянно нуждалась в деньгах. Она откладывала деньги, чтобы отучиться на парикмахера и визажиста, и, по его меркам, уже давно должна была накопить. В прочем, Даби никогда не вдавался в подробности, сколько ей надо, и ему было все равно, что она делала с его деньгами. Когда он вышел из комнаты, Ванда мыла руки. Интересно, это уже какой раз по счету? Обычно хватает три, в тяжелые дни, минимум, пять. Потом она пойдёт поправлять занавески и проверять дверь, для надежности дернет ту пару раз на себя. Если весь мир будет раскалываться по полам, Ванда останется неизменной, потому что уже давно готова к его краху. Было в этот что-то очаровательное, пока не доходило до грани абсурда и не начинало действовать на нервы. Но они виделись слишком редко, чтобы придавать этому значение больше, чем надо. Тойя предпочитал проводить их редкие моменты, если не с пользой, то хотя бы безмятежно. Даби повесил толстовку на спинку дивана и присел за стол, на котором лежал этот дебильный яркий букет. Красный цвет — слишком для невинной Ванды. В ее стиле пастельные и скромные тона, нежные, чтобы не выделяться, чтобы никто не запомнил, как она выглядит. — Красавица, — она вздрагивает, опомнившись. Быстро обернулась на секунду. — Ты скоро? — он подпер голову рукой, а другой теребил лепестки. Неужели ей и вправду такое нравится? Это же так банально. И слишком вульгарно. Сжечь их что ли? — Да, сейчас, — но с места не сдвинулась, и воду не остановила. Кто ее расстроил? Неизвестный мудак или он сам? — Что за привычка заставлять гостя ждать, — выдыхает, оторвав один бутон. Поднес к носу, чтобы ещё раз принюхаться и без сожаления спалил дотла. Красный утонул в синем пламени, и остался от него один пепел, осевший на стол. — Эй! — испугано восклицает и бежит к нему с тряпкой. — Вот только пожара мне тут не хватало, — она тщательно протирает стол перед ним. — И сорить тоже не надо, — смело берет его за руку, чтобы проверить не испачкался ли он. — Мне стало скучно, — он перехватил ее и дернул на себя. — Складывается впечатление, что ты мне не рада, — она оказалась зажата между его ног, а горячие ладони переместились на тонкую талию. — На меня смотри, — она отрывает взгляд от вихря черных волос. Ее ресницы трогательно подрагивают, когда они встречаются взглядом. Тойя не любил зеркала, но в отражении ее глаз он не был монстром. — Я рада, — признается тихо, почти шепотом. Он хотел в это верить, даже если это была наглая ложь. И она снова отводит взгляд. Кусает и без того налитые кровью губы. — Просто не ожидала, что ты придешь. — Ай-яй, — усмехается, качая головой. — Хотела оставить своего нового дружка в секрете? И как давно вы вместе? — лучше соври. — Сходили пару раз на свидание, ничего такого, — она безуспешно пытается вырваться из объятий. — Мне нужно в душ. И, кажется, я не закрыла дверь. — Ничего такого? — будто не слышит. Развязная улыбочка не предвещала ничего хорошего, но Ванда не испытывала страха от пронизывающего холода в голосе. — Он держал тебя за руку? Целовал? А может, — спускает ладони на ягодицы и обхватывает их, — трогал тебя здесь? — Нет, — беспомощно выдохнула, хватаясь за его плечи. Голос сорвался. Он зубами подцепил края кроп-топа и поднял наверх, оголяя соблазнительную грудь. — Н-не трогал. — А ты бы хотела? — прищурился, заводя руку дальше к промежности. Ванда натянулась, как струна, сжимая ноги. Он поглаживал ее через брюки и припал губами к ложбинке прямо напротив его глаз. — Н-нет! — выдохнула со стоном, когда он ртом захватил в плен ее сосок. Даби переместил руки вперед, в нетерпеливых попытках разобраться с пуговицей на штанах, которая никак не хотела поддаться непослушным пальцам. — Не рви, — хнычет, когда послышался треск ткани. Несчастная пуговица покатилась по полу. — Поздно, — усмехнулся, в извинениях целуя голый животик, и прильнул обратно к груди. Он спустил штаны сразу с бельем. Даби сползает со стула на колени и закидывает ее ногу себе на плечо. Он отрицал идолопоклонство, но готов был ползать в ногах Ванды, лишь бы она позволяла ему исследовать каждый миллиметр кожи губами. И неважно, что он уже успел изучить каждый изгиб, каждую выемку. Ее бедра невольно дергаются, в желании получить больше. Голод в ее глазах и то, как ее плечи, лицо и шея краснеют, а тело дрожит от желания, безмерно заводит, заставляя член болезненно пульсировать от потребности быть внутри нее. Но сначала он хочет попробовать ее на вкус, почувствовать, как она извивается под его языком. Он обдает бедра горячим дыханием и ведет дорожку скользких поцелуев от колена до самого сладкого и влажного местечка. — Стой, — умоляет жалостливо, уперевшись в стол и схватившись за него сразу двумя руками. — Мне нужно помыться. — Не волнуйся, — поглаживает под коленом прямой ноги, — я смою с тебя всю грязь, — и проводит языком по ее щели, смакуя вкус ее возбуждения. Она содрогается, запрокидывая голову назад, царапая дерево под ногтями. Ванда издаёт пронзительный стон. Язык глубоко проникает, кружится вокруг ее стенок, пробуя на вкус каждый сантиметр. Она дрожит, ее бедра толкаются навстречу, жаждая большего трения, большего наслаждения. Он сосредоточился на её клиторе, лаская чувствительный бугорок кончиком языка, прежде чем втянуть его в рот. Его руки сжимают бедра, держа ее раскрытой перед ним, не давая сомкнуться. Аккуратно скользит пальцами у входа, собираясь смазку, смешанную с его слюной, поглаживает складочки и вставляет два пальца, двигая ими внутрь и наружу. Ее стенки трепещут, пытаясь затянуть его глубже. Тело Ванды напрягается, нога на его плече притягивает его сильнее. Даби яростно посасывает ее клитор, и двигает пальцами все быстрее, сгибая их так, чтобы с каждым толчком поразить чувствительную точку внутри нее. Ее стоны становятся громче, отчаяннее, одна рука зарывается в его волосах и он чуть ли не мурлычет. Третий палец скользит внутрь, растягивая, заполняя, в желании почувствовать, как она кончает на его пальцы, ощутить вкус ее освобождения на своем языке. Когда Ванда начинает дрожать и она умоляет его остановиться, Даби понимает, что она на грани. Он кладет руки на ягодицы, чтобы сильнее прижать к себе. Глубоко проникает языком в ее вход, скользя им по чувствительным стенкам, пока трется носом о клитор, толкая ее к краю. Она хватает его за волосы, трется промежностью о его лицо, используя его так, как ей надо. Ее глаза закатываются, полностью потерявшись в муках страсти. Ванда громко вскрикивает, когда интенсивная стимуляция становится невыносимой. Ее киска сжимается и спазмируется, извергая жидкость в нетерпеливо ждущий рот Даби. Волна за волной удовольствия обрушивается на ее миниатюрное тело, пока она переживает мощный оргазм. Она скулит, когда он продолжил слизывать последствия ее удовольствия. Даби поднимается на ноги, и сажает ее на стол. Вытирает лицо тыльной стороной ладони, прежде чем коротко чмокнуть в закрытое веко. Ванда уперлась руками за спиной, грудь соблазнительно вздымалась с каждым вздохом, ноги широко раздвинуты, чтобы он мог с легкостью между ними протиснуться. Он попеременно облизывает и покусывает розовые соски, пока они не становятся вызывающе кроваво-красными. — Только что кончила, а уже хочешь ещё? — прикусывает сильно пульсирующую вену на шее, лезет рукой в карман, чтобы достать защиту, и оставляет рядом на столе. Разделывается с ремнем и спускает штаны с трусами, освобождая ноющий половой орган. — Такая ненасытная до членов киска, — усмехнулся, собирая пальцами смазку, и размазал по всей длине. — Неудивительно, что ей нужно больше одного, — и сам скривился от своих слов. Ему была отвратительна мысль, что Ванда могла извиваться под кем-то ещё. Что кто-то другой слышал симфонию из скулежа и стонов. — ты один… — хнычет, пристраиваясь промежностью ближе к его руке, которой он накачивал свой член, — один… — Что? — выдал глухо, пытаясь разорвать упаковку контрацептива зубами. — больше никого нет… — будто он мог в это поверить. И он застыл, как идиот, с оберткой во рту. — Ты все мозги теряешь, когда возбуждаешься, принцесса, — хмыкнул, пытаясь не сгибающимися пальцами вскрыть упаковку. — Бред несешь. — хочу быть только с тобой… — призналась проникновенно. Ванда накрыла его член рукой, и принялась мягко его ублажать. Мозги поплыли. Взгляд потемнел. Волна желания накрыла его с головой. — ты меня не знаешь, — бормочет хриплым голосом. Он тяжело выдохнул в приоткрытые губы, буквально умоляющие его подарить хотя бы одно невесомое касание. Наверняка, она догадывалась, что он представился не своим именем. Ведь, в свою очередь, при знакомстве она сделала то же самое. Вот только Даби не планировал сбрасывать маски. — расскажи мне, — не просит — умоляет. Когда Ванда строит щенячий взгляд, Тойя готов сдаться без боя. — расскажи мне все… Тойя чувствовал себя опьяненным. То, как Ванда медленно ласкала его до чертовых мушек перед глазами. То, как она пронзительно и сладко нашептывала. То, как ее прекрасные раскосые глазки смотрели на него из-под опущенных ресниц. Он сжал в руке обертку презерватива, будто это могло отрезвить его. — у тебя… кто-то ещё есть? — спрашивает мучительно, пристраивая его член к своему входу. Позже она об этом пожалеет. Или опять запрется от него в ванне. — Только ты, — он утягивает ее в поцелуй и погружается в нее по самую рукоять одним плавным движением. Ванда мычит, прижимаясь к нему. Тойя несдержанно стонет ей в рот, от представшей картины перед глазами, как Ванда, беременная его ребенком, пожирает тонны сладкого. Представляя, как сидит в ее ногах, прижимаясь головой к ее большому животу, пока она милостиво гладит его по волосам. Он уже готов был утешать ее в истерике и панике, что она, возможно, умрет во время родов или их ребенок будет неизлечимо болен, или что ещё там способен придумать ее больной мозг. Ванда обхватывает его ногами, стол трясется и дрожит под неистовым натиском, готовый развалиться пополам. Чувствуя, как ее стенки плотно сжимают его член, Даби вбивается в нее глубже и настойчивее, пока Ванда не срывается на крик. Он согласен был мириться до конца жизни с ежедневными ритуалами Ванды и с тем, что она могла разбудить его три раза за ночь: иногда она вскакивала от кошмаров, а иногда будила его, чтобы проверить жив ли он. Последнее казалось даже… милым? — Даби… — стонет пронзительно, впиваясь в его спину, что наверняка ткани расходятся. Он сжимает ее бедра так сильно, что остаются синяки. — больше не могу… К черту нерадивого папашу. К черту весь этот гребанный мир. — Не верно, принцесса, — пожурил он, погружаясь в нее короткими, но резкими толчками. — Меня зовут Тойя… — Ванда блаженно простонала, с большим облегчением и счастьем. — Тойя… — пробует его имя на вкус, и он чуть не кончил. Он начинает толкаться медленно, но быстро набирая скорость. Он наклоняется над ней, покусывая и посасывая ее шею и плечи, оставляя темные следы его обладания. Ее принадлежности ему. Непристойный звук его бедер, шлепающих ее по ягодицам, и его тяжелое дыхание на ухо лишь приближают ее к новому головокружительному оргазму. — Тойя! — ее голос дрожит в удовольствии, когда она вскидывает голову. Тугие горячие стенки влагалища сжимают его пульсирующий член, когда новый оргазм накрывает ее. С глубоким толчком Даби изливается внутрь, положив голову ей на плечо. Ванда обнимает его всем телом, не давая выйти, пытаясь продлить момент наполненности. Он тяжело дышит и взгляд падает на алый букет, ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Какого черта так щемит в груди? Быть с Вандой, в ней, у ее ног — самое правильное, что может быть, разве кто-то ещё сможет, кроме нее, полюбить его? Кто-то ещё будет ждать его возвращения? Улыбаться ему широко и открыто. Ласково расцеловывать его обезображенное лицо. Без опаски засыпать на его груди. Даже если кто-то и смог бы составить ей конкуренцию, Тойя мечтал только о Ванде. Волны общего оргазма медленно стихают, его обмякший член все еще находится глубоко внутри, наполненной его спермой, киски. Она испуганно вскрикивает, когда он поднимает ее на руки, чтобы отнести в ванну и ничего при этом не замарать. — Что если я забеременею?! — осознание приходит к ней в ванной комнате, когда его сперма стекает по ее бедрам. — Я-я-я не готова! — она заикается в панике, пока Тойя загоняет их двоих под душ. — Утром схожу за таблетками. — Завтра?! — она колотит его по груди в слезах. — Их надо пить, как можно скорее, пока не стало поздно! А вдруг не подействует?! Боже! За что мне это?! — задыхается в рыданиях, пока Тойя елозит перед ней на коленях и помогает все смыть. — Я не хочу, Даби! — его слегка передергивает от обращения, но он успокаивает себя тем, что ей надо ещё привыкнуть к новому имени. — Сделай что-нибудь! — все еще ревет, когда он заворачивает ее в полотенце. — Это ты виноват! Ты! — он поднимает ее на руки, когда ноги перестали ее держать и она осела на холодный кафель. Она хнычет у него на груди, когда он несет ее в комнату и укладывает на кровать. Ванда до комичного драматично откидывается на подушки. А Тойя смотрит на это в немом осадке и думает стоит ли ему бежать в аптеку прямо сейчас или все же переждать припадок вместе с ней. Однозначно было ясно одно — даже в приступах Ванда оставалась до невозможного притягательной. Потому что затрагивала те струны его души, о которых Тойя и понятия не имел.