Назад дороги нет

Тойя открывает дверь своим ключом и заходит внутрь. В квартире немного душновато из-за закрытых окон, пахнет цитрусовым аромадиффузором, свет приглушен и слышно, как плещется вода в раковине на кухне. У него кружится голова от накрывшего с головы до пят довольства, что он, наконец-то, дома. Правду говорят, что к хорошей жизни быстро привыкаешь. Так и Тойя сам не понял, когда для него стало обыденностью проводить вечера в компании Ванды намного чаще, чем жалкие два-три раза в месяц. Совместно готовить ужин, валяться на диване за просмотром телевизора, принимать вдвоем ванну, ходить за покупками. И, конечно же, засыпать в обнимку. Ему даже уже секс был не так важен, потому что он законно мог липнуть к Ванде двадцать четыре на семь. А эта дурочка считала, что она ему не интересна, раз он к ней не пристает больше… Пришлось пять часов мурыжить ее и себя в постеле, в надежде вытрахать всю дурь из ее больной головы. Полгода пролетели за одно мгновение. Квартирка Ванды постепенно обрастала его вещами: в ванной стояло две щетки, в гардеробной появились его шмотки, в раковине всегда было на один комплект посуды больше, в сушилке висели его футболки, в гостиной стояли его старенький виниловый проигрыватель и диски, и ещё много другой разной мелочевки. Но большинство его вещей все же осталось там, в старой квартире. Та многие годы была для него верной молчаливой обителью, но никогда домом. Его собственная резиденция зла. В ней Тойя скрывался ото всех, таил гнев и обиды, накапливал ярость, взращивал планы отмщения и курил так много, что светлый потолок скрывался под табачным дымом и со временем пожелтел. Теперь же использовалась для того, чтобы передохнуть, смыть с себя кровь и зашить старые раны после очередной шабашки от Гирана. Жизнь резко раскололась по полам. И с каждым днем было сложнее принять решение, где ему самое место. Он не хотел уходить от Ванды, но и не мог отпустить свое прошлое. Уж слишком много произошло. По утрам она проводила часы в ванне: использовала разные маски, крема и примочки, чтобы кожа оставалась гладкой, бархатной и упругой; наносила легкий макияж, чтобы подчеркнуть свою миловидность, собирала волосы в какую-нибудь несложную, но красивую прическу. А потом смотрела в зеркало и если что-то (Тойя не понимал, что именно) ей не понравится в образе, она все начинала заново. Душ-макияж-укладка. Как правило, если первый вариант не устроил ее, то все летело к псу под хвост, потому что в дальнейшем ее только больше все раздражало: то у нее нос огромный, то глаза косые, зубы — кривые, веснушки — бесят. И хорошо, если это дело не оканчивалось слезами. На работу она выходила за полтора часа, потому что боялась опоздать. Добираться на метро всего минут сорок, но кто знает, что может с ней приключиться по дороге? А учитывая недавний случай, она только сильнее стала бояться. Или с ее вечными опасениями, можно считать, что она сама напророчила свою судьбу? С ломбардом наконец-то было покончено, и теперь четыре дня в неделю она продавала десерты и варила отвратительный кофе. После смены она иногда приносила выпечку и сама пахла, как булочка, от чего Тойя прорывался ее пару раз съесть. Посетители щедро баловали ее чаевыми, благодаря симпатичной мордашке, но вот ее рейтинг в гугле с каждым днем скатывался все ниже и ниже, из-за чего ее нередко лишали прибавок к зарплате. Ненавистную йогу она все же забросила, но на курсы визажиста, как давно хотела, так и не пошла. Вместо этого она теперь училась вязать игрушки, но ни одну так и не закончила. Он выпрыгивает из надоевших тяжелых ботинок, вешает толстовку и проходит дальше по коридору. Ванда ведет ушами и он видит, как она вся напряжена, но к нему не оборачивается. Гадает ли она сейчас, кто за ее спиной? Уверена ли на все сто процентов, что это именно Тойя пришел или пребывает в сомнениях, что это кто-то чужой? После того, как на той неделе на нее напала пара отморозков с целью ограбить, Ванда стала бояться собственной тени. — Я вернулся, прелесть, — он обнимает ее со спины, выдергивая из бесконечного цикла мытья рук, и прижимает к своему животу. Ванда все ещё тянется к раковине, но он перехватывает ладони и попеременно прижимается к ним губами. Нельзя таким грубым способом выдергивать ее из ритуалов, но тем не менее она не осмеливалась смывать невидимые метки с кожи. Ванда упрямо молчит, поджимая губы в тонкую линию. Всегда, когда она боялась наговорить лишнего, она просто уходила в игнор. За все это время Тойя слишком хорошо успел выучить все ее повадки. И это было самым невыносимым испытанием в их и без того непростых недо-отношениях. А она только сильнее злила его, проверяя степень его благоразумия и терпения. Если бы не ее природная хрупкость, Тойя бы прибегнул к наказаниям похуже, чем безобидные шлепки по ее хорошенькой заднице. Иногда, в порыве гнева, хватал ее за тонкие запястья с опозданием осознавая, что мог легко их сломать, и после каждый раз зацеловывал багровые синяки. — Обидно, знаешь ли, — театрально заныл ей в ухо. — Неужели даже не посмотришь на меня, красавица? Теперь за привычным сарказмом, стали скрываться оттенки всепоглощающей нежности. Такой, что самому становилось тошнотворно и брезгливо, но это терялось на фоне того, как задорные искры плескались в карих глазах напротив. Ласковые слова щедро слетали с его уст без отвратительных скрытых намеков, и она отзывалась на каждое с легкой улыбкой. Он вдыхает ее запах, давно ставший родным, и усталость снимает, как по мановению руки. Он старался не думать о ней во время «командировки», отчаянно не хотел признавать, что изголодался по ее теплу и голосу, потому что готов был сорваться к ней в тот же миг. Но вовремя напомнил себе, что тем, чем он занимался, было исключительно ради нее. Подумать только, что какие-то твари возомнили из себя невесть кого и набросились на столь уязвимый и безобидный цветочек. У нее ведь даже причуды нет, чтобы защитить себя. И ради чего это было? Пары сотен и телефона? Тойя ненавидел героев, но был благодарен тому типу, что патрулировал район в тот момент и спас его Ванду. Жалел, что его самого не было рядом и он не разобрался с теми ублюдками на месте. Сложно было вычислить их спустя неделю. Но не невозможно. Так что пусть она молчит, сколько влезет, главное, что она жива и с ним рядом. Чувствовать ее своей кожей уже достаточно. Ванда считала себя трусихой, но для Тойи она была самой бесстрашной на всем свете, потому что никто другой бы не обменял свою обычную жизнь на быт с психом и уродом, вроде него. А то, что у нее возможные проблемы с головой… ну и черт с ними. Тойя молился, чтобы Ванда никогда не стала «нормальной». Потому что впервые за долгую жизнь боялся. Но ни того, что останется один — ему не привыкать, а того, что сделает что-то непоправимое, если она попытается всерьез прогнать его. Жалкие попытки она уже предпринимала, но Тойя не верил ей, а сама Ванда после обреченно цеплялась за него, не позволяя уйти. — ненавижу тебя! — зло шепчет, бросаясь на него с проклятиями и обвинениями. Он и бровью не повел, давно привыкший к ее скандальной личности. Раза два в месяц ей нужно было выплескивать весь скопившийся негатив, а под раздачу всегда попадался он. Просто никого другого больше рядом не было. И Тойю все устраивало. Он хотел, чтобы все эмоции Ванды были для него, из-за него и рядом с ним. Ванда обладала красивой внешностью, наивным и слишком добрым сердцем, опутанным цепями и страхами, а также сломанной душой. Удивительно, как это все сочеталось в ней и эти крайности балансировали на грани друг с другом. Она быстро смирилась с тем, что он теперь жил в ее доме, хотя поначалу ее все раздражало, а стоило ему отсутствовать три дня «по работе», как она слетела с катушек. Истерика на тему, что он ей изменяет (а где же ещё он мог шляться тогда?), привела его в ступор. И даже слегка позабавила. Ванда упрямо ревновала его, наивно пологая, что за пределами дома на него вешается каждая шваль, а он и рад. И это в очередной раз доказывало, что она не видела его неприглядной внешности, что он был красив наравне с ней. Когда эмоциональный взрыв сошел на нет, она мягко стала оседать на пол и он поймал ее. Она совсем не следила за словами, когда белая пелена накрывала ее глаза, и презирала себя, когда та спадала. Тойя все милостиво прощал и забывал, ведь капризным принцессам и положено так себя вести. А ещё потому что Тойя рядом с Вандой чувствовал себя живым. И столь яростное выражение чувств, для него было высшим проявлением любви. — не бросай меня, — слезно умоляла его между поцелуями невпопад то в губы, то в нос, то в шею, и все тянула его к себе до невозможности ближе. Тойя держал ее на своих руках, чтобы она случайно не поранила свои прелестные ножки о битое стекло. В приступе посуда летела в него, но всегда мимо. Даже в бреду Ванда осознавала, что он не стал бы уворачиваться и кидала снаряды в пол и стены. — не бросай… — шептала, требуя с него дать обещание. Так глупо. Как будто Тойя мог от нее куда-то уйти. Это ему следовало переживать, что она уйдет от него при первой возможности. — я без тебя не справлюсь… — смешно. Как-то же она существовала двадцать три года до этого. — не хочу жить без тебя… — в этом они были схожи. Без Ванды жизнь окончательно теряла смысл. Иначе бы он не стал обходить осколки, лишь бы не засрать своей кровью пол. Иначе он бы не стал собственноручно избавляться от тех двух ублюдков. Он перешел грань, преодолел рубеж в лице человеческой жизни. И это было его проявлением любви. — Хорошо, — соглашался с лихорадочным бредом, усаживаясь с ней на диван. — Разве я могу оставить тебя, прелесть? — он обхватывает ее лицо ладонями, нежно лаская щеки большими пальцами. Губа и бровь заживали медленно, но верно. И теперь на ее безупречном личике, к сожалению, красовался шрам после перелома переносицы, но отнюдь не уродовал его. Ведь сложно быть некрасивым, когда рядом стоит он. — Ты же только моя, так ведь, куколка? — твоя… — его рука скользит вниз на шею, обхватывает затылок, чтобы удержать ее взгляд на себе. На опухшем от слез лице проглядывались тёмные мешки под глазами — доказательство того, что она не спала пару дней кряду. В носу у него ещё стоял запах горелой плоти. Будь его воля он бы сжег тех тварей ещё несколько сотен раз. — только твоя, — а затем он захватывает ее губы в обжигающем поцелуе, вливая в него всю свою страсть и преданность. Он положил руки на ее талию, и его прикосновение вспыхнуло на коже, как искра на спичке. Она не сопротивлялась, подавшись навстречу. Его пальцы медленно пробрались под футболку, оставляя на теле следы жара. Ванда постоянно ходила в его вещах и это так сексуально. Но ещё более соблазнительным было снимать их. Она позволила ему стянуть с себя вверх, и в этот момент ее грудь вздымается вверх, выдавая учащенное сердцебиение. Он наклонил голову, его дыхание щекочет кожу, оставляя на ней дорожку мурашек. Она смотрит на него и ее пожирают черные мысли. С ним — невозможно, но и без него — еще хуже. Ей нравилась его хищная улыбка, когда кожа натягивалась до предела. Холод от скоб на языке, шершавая кожа под руками, запах табака в носу и горящее пламя в бирюзовых глазах. Она плавилась, когда он редко-редко смеялся над ней, так лающе и надрывно. Тойя обращался с ней, как с хрустальной вазой. Ни разу не повысил на нее голос, не поднял руку и даже не защищался, когда она набрасывалась на него. Холил и лелеял, успокаивал, когда у нее начиналась истерика, и бережно относил в комнату, когда она без сил валилась на пол. Ванда обнимает его за шею и прижимается щекой к макушке, когда он одаривает ее тело легкими касаниями губ. Больше скребется скобами, чем целует, оставляя царапины на нежной коже. После он обязательно залижет раны. Она замечает отросшие корни волос, ничего не говорит, но берет на заметку, что надо купить краску. И сам, наверняка, в курсе. А ей вскрывать старые шрамы не хочется. Уже наговорила гадостей сполна за этот вечер. Он кончиком языка касается до вставшего соска и дразняще ласкает его. Ванда нетерпеливо стонет: так мало. Непроизвольно ерзает бедрами, чтобы получить больше. Только сегодня утром она обдумывала, что как только Тойя вернется, она прогонит его, выставит вон и все его вещи выкинет во двор. Она даже готова была собрать его пожитки — настолько сильно была обижена, но рука не поднялась. А сейчас она млеет от его ласки и в голове набатом бьет «не останавливайся». И если и вправду в один день он исчезнет навсегда, скорее всего, придется покончить с собой. Потому что она больше не представляла свое жалкое существование без него. — Ты такая чувствительная, — с легкой усмешкой пробормотал он, запуская руку ей в волосы и оттягивая голову назад, открывая доступ к шее. — Так участливо отзываешься, а несколько минут назад говорила, что ненавидишь… — она тяжело выдохнула, будто у нее почву выбили из-под ног, и мучительно промычала. Конечно, он запомнил. Он всегда запоминал. — Я соврала, — призналась дрожащим голосом. На глаза выступили слезы, но он не увидел, ведя губами по ключицам. — Прости… — выдохнула ему на ухо. — Такая жестокая, ты разбиваешь мне сердце, — те остатки, что от него остались. Но это все сказано лишь ради того, чтобы поиздеваться над ней. — Мне так больно из-за тех слов, — чуть ли не хнычет, а губы тянутся в злой усмешке. — Мне жаль, — она шмыгает носом, позволяя слезам катиться по ее щекам. — Прости меня. Я тебя не ненавижу. — Чш-ш, — успокаивает, утирая щеки от влаги. — Я знаю, малышка. Знаю. Но ты должна, как следует попросить прощение, — голос его твердый, но в нем слышна та игривость, имеющая эротический подтекст. И у нее горят уши. Удивительно, как она ещё могла смущаться после того, как Тойя нещадно брал ее в самых немыслимых позах. — Да, — кивает, как китайский болванчик, когда он скользит рукой к ее груди и мягко ту сжимает. — Я все сделаю. Все, что скажешь… — она слегка заикается, когда он поглаживает большим пальцем ее сосок и оттягивает его. Румянец очаровательно ложится на ее лицо и плечи, когда она дрожащими руками расстегивает его штаны и высвобождает член. Она облизывает ладонь для легкого скольжения и он прячет улыбку рукой, чтобы не засмеяться от ее сосредоточенного и серьезного лица. Так мило. — Ты будто полируешь статуэтку Будды, — она обижено поджала губы и сверкнула глазками на его кривую усмешку. — Кажется, ты и вправду меня ненавидишь, — он откинул голову на спинку дивана с тяжелым вздохом и прикрыл глаза. — Плохой из тебя актер, — хмыкнула, заметив блеск в его глазах и учащенное дыхание. — Вижу же, что нравится, — он приоткрыл один глаз и наткнулся на ее сведенные брови и недовольный взгляд. Кажется, она тоже хорошо его знала. — Нравится, — не стал отнекиваться. — Но больше всего мне нравится, видеть тебя насаженной на моем члене, — она замедляется, обескураженная серьезным тоном, и он утянул ее в глубокий поцелуй. Их языки сплелись в чувственном танце, интимно разделяя одно дыхание и потаенное желание поглотить другого целиком. Ощущение нежных пальцев, ласкающих его чувствительный, возбужденный орган, вызывает дрожь по всему телу. Он смотрит на нее полуприкрытыми глазами, затуманенными от удовольствия. Вид раскрасневшийся Ванды, сидящей на нем верхом, с вновь обретенной уверенностью в глазах, зажигал во нем что-то первобытное, но он не хотел спешить, позволяя ей вести в этой битве. Его руки бродят по ее телу, лаская каждый изгиб, очерчивая линии форм, словно запоминая их. Он двигает бедра навстречу прикосновениям, ожидая большего трения. — Ну же, принцесса, — мурлычет нетерпеливо, — твой трон уже готов. Используй меня, — она кокетливо улыбается, прекращая сладкую пытку. Держится одной рукой за его плечо, приподнимаясь над ним, и сдвигает трусики в сторону, пристраивая головку к своему входу. Острое, сильное наслаждение пронзает его, когда Ванда медленно опускается на его член. Он с восторгом наблюдает, как ее тело растягивается вокруг его толстой длины, как ее внутренние стенки трепещут и сжимаются, пытаясь втянуть его глубже. Тойя сжимают ее бедра так сильно, что остаются синяки, пока он направляет ее, помогая найти ритм и темп, который понравится обоим. Грудь соблазнительно подпрыгивает и тяжело вздымается в дыхание. Она отчаянно мычит. — Да, вот так, — нахваливает, когда она откидывается назад, поглощенная процессом, и насаживается быстрее. — Так хорошо принимаешь меня, малышка, — хрипит сквозь тяжелое дыхание. — Будто была создана для моего члена, — и она несдержанно стонет, крепко обнимая его за шею и прижимается к его лбу своим. Ее движения постепенно замедляются и он отвечает на ее отчаянный взгляд своим самодовольным. — Тойя… — и просяще смотрит исподлобья. Он несдержанно улыбается, ловя ее сухие губы в поцелуй. Какая же она предсказуемая. — Тойя, — скулит вновь и он смилостивился: — Что? — спрашивает безучастно, зная, что за этим последует. — Устала? — угу, — она прячется в изгибе его шеи, переводя дыхание, и движения ее стали совсем ленивыми. — Тогда, — ведет носом по скуле, — попроси, как следует. — Пожалуйста, Тойя, — хнычет, поджимая губы. — трахни меня… — он ухмыляется в ответ на ее мольбу, и бросает ее животом на диван, вырывая из горла удивленный, но восторженный вздох. Ванда тут же приподнялась на локтях, повернув к нему голову. Она красиво выгнулась в спине, призывно вздергивая бедра к верху, пока он избавлялся от штанов. Он мгновение наслаждается ее подчинением, полной капитуляцией перед его волей. Это пьянящее чувство, от которого он вряд ли когда-либо устанет. Укусив ее за ягодницу, Тойя пристроился к горячему влажному входу. Он начал двигаться, сначала медленно, наслаждаясь ощущением узких, скользких стенок, окутывающих его. И постепенно ускоряется, выстраивая устойчивый, глубокий ритм. Его бедра с каждым толчком ударяются о ее задницу, непристойный звук кожи о кожу, вперемешку с ее стонами, наполняют комнату. Диван под ними жалобно скрипел. — Глубоко! — вскрикивает, после особо грубого толчка, и утыкается лбом в матрас. Он делает паузу на середине удара, чувствуя укол беспокойства. Ванда часто преувеличивала, и стенала, что ей тяжело, но именно в этой позе ей иногда было по-настоящему больно. Но именно в этой позе, она чаще достигала оргазма без дополнительной стимуляции. Он наклоняется над ней, расцеловывая созвездие из родинок на лопатке. Прижимается грудью к ее спине, ведет руку по ее животу к чувствительному бугорку и медленно поглаживает его круговыми движениями. Ванда участливо отзывается на его действия, его прикосновения легкие и сводящие с ума. Редкие стоны медленно переходят в задушевный скулеж. Она царапает ногтями обивку, отчаянно желая большего, неуклюже насаживаясь на его орган. Затвердевшие соски неприятно трутся о грубый материал. Медленные толчки позволяют ей чувствовать каждый сантиметр его длины, каждую вену на члене, раскрывающего ее. — Прошло? — усмехается, целуя за ухо, но в голосе неприкрытая забота. И она много кивает, всхлипывая от экстаза. Он берет ее неторопливо, без резких движений, наслаждаясь ощущением, как она сжимает его и дрожит под ним. Она нетерпеливо вздыхает и хнычет: изменение темпа заставляет ее сверхчувствительные нервы звенеть от облегчения и одновременно от разочарования. Она скулит, сжимаясь вокруг него. Смотрит умоляющими, мутными глазами, молча прося о большем, но если не произнести вслух, он успешно оставит ее без внимания. — быстрее, — он ухмыляется в ответ на ее хрипловатую мольбу, услуживая ей и ускоряя темп. Его бедра двигаются по ее просьбе, сила его толчков заставляет ее задницу покачиваться при каждом ударе. Его рука на ее клиторе ускоряется, проворно и крепко, потирая пульсирующий комочек нервов. В то же время он начинает входить в нее сильнее, он тяжело дышит, врезаясь в нее снова и снова. Он чувствует, как быстро приближается его собственное освобождение, его яйца напрягаются, но он полон решимости заставить ее кончить первой, почувствовать ее спазмы вокруг него, пока она кричит от удовольствия. — Давай, малышка. Кончи для меня, — рычит, задевая ее мочку зубами. Чувствуя, как ее стенки сжимаются, словно тиски, он яростно трет ее клитор и врезается в нее с дикой энергией. Его бедра бьются о ее задницу, входя в нее так глубоко, как может. — Ах, Тойя! — ревет, выгибаясь в спине и крепко жмурится. Волны сильного удовольствия обрушиваются на нее, когда оргазм пронзает ее тело, заставляя ее видеть звезды. Он несдержанно стонет, наполняя ее матку горячим семенем. Его член пульсирует глубоко внутри, и она сжимается, чтобы выжать все до последней капли. Он прижимается к ней, продлевая их общее удовольствие, его горячее дыхание касается ее шеи, пока они медленно приходят в себя. Ее тело обмякает под ним, полностью использованное и удовлетворенное. Она смотрит на него через плечо туманными, обожающими глазами. Он ухмыляется, довольный ее затаившим дыханием, и оставляет на макушке удивительно нежный поцелуй. — Давай уедем отсюда, — просит она устало, пока он успокаивающе поглаживает ее по животу и груди, переводя дыхание. За прошедшую неделю она говорит об этом уже девятый раз. — Давай. Только ты и я, — он всегда соглашался, потому что знает — у Ванды не хватит решимости. И пойти им было некуда. — Будем жить на берегу океана, что скажешь? — он тянется через нее к салфеткам на кофейном столике. — А как же… — она теряется и голос начинает дрожать. — А что если нас настигнет цунами? Или тайфун? — она заранее начала паниковать, пока он осторожно выходил из нее, чтобы ни одна капля не пролилась на диван. — Зато какой будет шикарный вид перед смертью, — мрачно хмыкает и ее глаза в ужасе расширяются. Он принимает сидячее положение и тянет ее на себя. — Не говори так, — просит со слезами на глазах, обнимая его двумя руками. Он целует ее в шею. — Тогда придется строить там подземный бункер. Чтобы ты могла спрятаться, — находит компромисс, поглаживая ее спину, и она мотает головой. Самым безопасным местом Ванда считала дом родителей за городом. Но она с ними в не лучших отношения, да и вряд ли они оценят выбор своей дочурки, если она приведет его туда. — неважно где, — мямлит севшим голосом, чем удивляет его. — лишь бы с тобой… — он чувствует грудью, как быстро стучит ее сердце. И что главное — его бьется так же с ней в унисон. — хочу жить и умереть вместе… — Хорошо, — он берет ее лицо в руки, убирая влажные спутанные волосы назад. Будто котенок она тыкается носом в его ладонь, когда он обхватывает ее лицо, наслаждаясь нежным контактом. — Тогда позаботься о нашей жизни, принцесса, а смерть… предоставь это мне… Ванда краснеет и тяжело дышит, глядя на него с мягким, ранимым выражением лица. Тойя наклоняется, чтобы поймать ее губы в чувственном и медленном поцелуе. Ее руки поднимаются, чтобы запутаться в его волосах, прижимаясь ближе. Ванда боялась быстро привыкнуть к нему, и так оно и случилось. Боялась, что доведет его своими истериками и он уйдет от нее, но ничего не могла поделать с этим, так как с каждым днем, проведенные с ним, страх прочно укоренялся в ее голове. Боялась будущего, потому что не знала, что их ждет впереди, а вдобавок к тому разгорался этот страшный инцидент с Пятном. Чертовы злодеи. Гребанные герои. Вот бы все они сдохли в муках. Ванда готова была уничтожить этот мир за то, что он так жестоко обошелся с ними. И молила богов, чтобы в следующей жизни у них все было, как у простых людей. Она — ментально здоровая, он — без дефектов во внешности. Только там, в грезах, у них были все шансы на счастье. А здесь они пребывали в Аду. Но вместе не так страшно.