Restart 2.0

«— Что ты ему вколол? — Паралитическое. — Зачем ты это сделал? — Кто-то же должен был остановить этот крик. — Но он продолжает мучаться от боли! — Да, зато молча.» Доктор Хаус (House M.D.) В коридоре у кабинета врача пахло хлоркой и чем‑то сладковато‑химическим, от чего слегка подташнивало. Блум сидела рядом с мамой, на самом краешке дерматинового дивана — вроде бы мягкого внутри, но жёсткого снаружи. Сюда её только что выпроводила тётушка‑гинеколог — женщина феноменально добрая, но с ледяными пальцами, которые до сих пор ощущались где‑то в районе поясницы. И пока мама молча листала справочки, Блум смотрела на свои сапоги и думала одну простую, тяжёлую мысль: «Всё. Терпение родителей закончилось. Окончательно». Дом встретил её тишиной, которая бывает перед грозой. На пороге уже стоял отец. Не злой, нет. Злость — это хоть какие‑то эмоции, а тут была глухая, каменная стена недовольства. Он ничего не сказал, просто окинул её взглядом с головы до ног. А за его спиной, на кухне, сгорбилась Ванесса. Она пыталась держать лицо, даже как‑то подобралась, сменила беспокойство на тревожную собранность, но принять всё по‑настоящему… Нет, к такому их семья ещё не привыкла. Отпустить тоже пока не получалось — воздух между ними сгущался. Тёти Габриэль с сыном дома не было. Майк бросил через плечо, что они уехали на пару дней к каким‑то дальним родственникам. Честно говоря, Блум выдохнула с облегчением. Только их сейчас здесь не хватало для полного комплекта. Как бы они вообще объяснили свои разговоры про путешествия во времени? Про другие миры, магию? Да любая из этих тем звучала бы абсолютно нормально — списать на просмотренный фильм можно — по сравнению с простым фактом: она беременна. Вопросы посыпались сразу же, стоило отцу закрыть входную дверь. — С кем ты целовалась у дома? — Валтор. А кто ещё? Есть другие кандидаты на повестке дня, кроме отца её будущего ребёнка? Ванесса на кухне замерла над своей чашкой, явно начав лихорадочно думать. Мужчина же скрестил руки на груди. Его поза говорила: «Пора разбирать кандидатуру по косточкам». И тут началось самое интересное. Не субъективное «он мне не нравится», а вынос мозга по пунктам. Почему он не зашёл поздороваться? Почему вообще не спешит знакомиться? И коронное: почему Блум вечно выбирает смазливые мордашки? Сразу же видно — тот ещё пижон. Тут Блум, конечно, сорвалась, уж простите (она давно ни перед кем не отчитывалась), потому что какого чёрта? Она прекрасно понимает слепую родительскую тревогу. Честное слово. Но искать изъяны там, где их отродясь не водилось, — увольте. Если Скай со своим безупречным профилем действительно выглядел как натуральный сказочный принц, сбежавший с витрины кондитерской — весь сахарный, правильный, — то красота Валтора была совсем другой породы. Точёная. Резкая. В ней нет ни капли мальчишеской припухлости, никакой слащавой ванили. И уж точно ничего общего с грубой брутальностью. Скорее вылепленная греческая симметрия. Знаете, есть такая знаменитая статуя — «Давид» Микеланджело. Идеальные пропорции, чистый лоб, линия челюсти под углом сорок пять градусов. Математически выверенная гармония, от которой поначалу становится немного не по себе. Вот он, Давид от мира Магического Изменения. … Делает ли это Трёх Древних Ведьм Микеланджело? — Майк, хватит, — голос Ванессы прозвучал на удивление ровно, приведя в чувства Блум. Женщина отложила чашку и впервые за весь вечер по‑настоящему посмотрела в их сторону. — Но, дорогая… — Майк. На этом всё. Мужчина тяжело выдохнул, бросил последний испепеляющий взгляд куда‑то мимо Блум и рухнул на стул у кухонного стола. В наступившей тишине, густой и неловкой, какая бывает только в те минуты, когда слова уже сказаны, а последствия ещё не успели догнать, звенел только старый холодильник. — Милая… Как прошло твоё время с Валтором? — осторожно начала она. Имя тёмного мага царапнуло слух её отца. Видно по нему, как дёрнулась рука. Ванесса слегка запнулась, но тут же взяла себя в руки, разглаживая невидимую складку на фартуке. — Отлично. — Хорошо, — женщина попыталась улыбнуться, собираясь сказать что‑то ещё, но её перебили. — Кстати… Мне нужно вам кое‑что рассказать. Ну вот. Понеслась душа в рай. Сначала удар пыльным мешком из‑за угла: «Здравствуйте, я ваша дочь, свалилась к вам прямиком из будущего, стою сейчас перед вами в теле подростка и делаю вид, что так и надо». А теперь — ещё один, посильнее. Временная петля. Получите, распишитесь. Бедные родители. Они ведь, по крайней мере, начали смиряться. Возможно, переварили тот факт, что их девочка прожила долгую жизнь, нахлебалась там всякого, натворила дел, о которых они никогда не узнают, поседела где‑то внутри, похоронила друзей… А теперь сидит вот здесь, на их тесной кухне, и снова всё рушит — не со зла, а потому что правда не могла поступить иначе. Действительно, бедные люди. Но она не хотела, чтобы правда ударила их исподтишка, когда они совсем не будут готовы. Пусть лучше сейчас, пусть будет больно, зато честно. В конце концов, они взрослые люди — имеют право знать, чтобы самим решать, как жить дальше с этой информацией. — Ты больше ни шагу не сделаешь из этого дома! — голос отца повысился где‑то на середине фразы, перейдя от командирского баса к глухому отчаянию. «Вот они и решили», — подумала девушка. — Запрешь меня здесь, пап? — Запру. Так и знай. — А роды ты тоже принимать будешь? — абсолютно ровным тоном уточнила Блум. Майк мгновенно раздулся, став похожим на рыбу‑фугу. Лицо пошло багровыми пятнами — то ли от бешенства, то ли от того, что собственный мозг отказался обрабатывать услышанное. Он шарахнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Блум! А что такого? Девушка мысленно пожала плечами. Сам напросился. Нет, она любит отца, правда. Но ему действительно пора заканчивать с затянувшимся спектаклем, выключить режим «я гиперопекающий папа» и наконец включить голову. — Блум, — голос Ванессы прорезал конфликт между девушкой и Майком. — Завтра мы идём в клинику. Она не смотрела на дочь, выводя круги на стекле посуды, но от сосредоточенности веяло такой ледяной решимостью, что спорить было бесполезно. Блум медленно повернулась к матери. В кухне повис странный вакуум: отец, собравшийся с духом на новый виток дебатов, вдруг как‑то разом сдулся, молчаливо передавая штурвал разговора жене. Теперь это была только территория Ванессы. — Я хочу убедиться, что всё в порядке. С тобой. И с моей внучкой или внуком. У Блум уже открылся рот для идеального отказа. Ведь, ради всего святого и не святого тоже! Она же бессмертна и способна голыми руками остановить лавину. У неё регенерация такая, что комар носа не подточит. А ребёнок… Ребёнок унаследует параметры Валтора — этим всё сказано. Если уж на то пошло, их малыш сам может провести кому‑нибудь диспансеризацию прямо из колыбели, когда родится. Маленький червячок, уютно свернувшийся сейчас где‑то под её рёбрами, никуда не денется при всём желании недругов. Да ей врача искать надо минимум на Зените, если не во всём Магическом Изменении! Аргументы уже построились в голове идеальным строевым порядком. Но тут Блум встретилась с матерью взглядом. Взглядом, в котором плескался неприкрытый, первобытный страх. И слова застряли в горле. Ладно. Хорошо. Пусть будет клиника. Для душевного спокойствия Ванессы можно вытерпеть даже очередь из пенсионеров с давлением. Да, Блум это сделала. Следующий день превратился в сюрреалистичный квест. Её гоняли по этажам больницы, как служебную овчарку на полосе препятствий. Из регистратуры — сдать кровь. Из процедурной — в кабинет гинеколога, потом обратно к терапевту, оттуда — на УЗИ. Медкарта, пухлая синяя папка со стикерами «Ф. И. О.», буквально тонула в чужих руках, переходя от медсестры к врачу и обратно, словно дешёвая куртизанка, прости Господи. Но всё нормально, лишь бы её родители были спокойны. Кстати, о родителях. Мама пошла вместе с ней. Пока сама Блум покорно подставляла руку под жгут и послушно дышала «животом» по команде, Ванесса сидела на жёстком диванчике в коридоре. Она перебирала пальцами какие‑то невидимые ворсинки на своей юбке, разглаживала несуществующие складки, а потом достала ту самую злосчастную медкарту. Осторожно, двумя пальцами, будто та могла взорваться, расправила мятые уголки, вложила выписку в пластиковую папочку и защёлкнула зажим. Это был её личный, бессознательный ритуал самоуспокоения — привести бумажный хаос в идеальный порядок, когда внутри всё ходуном ходит. Блум вышла в коридор совершенно обессиленная. Уставшая от бесконечных белых стен, запаха хлорки и необходимости быть просто беременной женщиной. Она опустилась на диван рядом с матерью. Посмотрела, как та снова пытается разобрать чудовищный врачебный почерк. Буквы плясали, сливались в одну сплошную каракулю, и Ванесса хмурилась, закусив губу. Терпение лопнуло. Не выдержав, Блум накрыла ладонью нервно теребящую бумагу мамину руку. Чуть сжала пальцы поверх сухой, прохладной кожи. — Всё будет хорошо, — сказала она, вкладывая в банальную фразу всё доступное ей на тот момент спокойствие. Ванесса дёрнулась. Потом медленно подняла голову, посмотрела на дочь снизу вверх и механически, деревянно кивнула. Только тогда Блум позволила себе наконец‑то шумно выдохнуть. — Мам, — голос девушки упал до шёпота, и она зачем‑то вцепилась пальцами себе в колено, прямо сквозь джинсу. — Я же не дура, я всё вижу. И понимаю, почему тебя трясёт. Господи, если бы мне кто‑нибудь сказал, что моя дочь… ну, ты понимаешь. Да у меня бы первые седые волосы вылезли к утру. Ванесса попыталась улыбнуться. Вышло как‑то криво, одной стороной рта, но глаза на секунду потеплели. Она накрыла ладонью сжатый кулак дочери, погладила костяшки большим пальцем, а потом просто переплела их пальцы со своими. — Тебе было очень тяжело? — спросила она вдруг, без всякого перехода. Блум от неожиданности зависла. Моргнула пару раз, пытаясь состыковать скачок с темы на тему. Когда смысл вопроса наконец пробился через пелену, она виновато отвела взгляд в район больничного линолеума. — Мам… — протянула она тихо. — Сама ведь уже знаешь ответ. Ванесса сморщила нос. — Наверное, каждая нормальная мать хочет самого простого, — она смотрела мимо дочери, в широкое окно в конце коридора. — Чтобы её ребёнок жил по ту сторону стекла. Не знал ни горя, ни настоящей боли, чтобы всё у него шло гладко, по накатанной. Но… — На этом «но» обычно и ломается любая красивая речь. — Жизнь есть жизнь. Хочешь ты того или нет, рано или поздно твой ребёнок столкнётся с трудностями. И единственное, что остаётся матери, — это надеяться, что он сможет выбраться. Даже если тебя не окажется рядом. Блум громко шмыгнула носом, сдерживая подступившие слёзы. Мысленно она сказала огромное спасибо отцу. Вчера вечером он молча достал из заначки семейные сбережения, которые копились чёрт знает на что (Блум даже рот не дали открыть, чтобы добавить свои «карманные»), а сегодня утром, в понедельник, чуть свет повёз их в частную клинику на другом конце города. Заплатил на ресепшене, так что теперь они сидели в пустом коридоре совершенно одни — никаких кашляющих пенсионеров, орущих детей и чужих глаз. — Мам… Ванесса склонила голову набок. Прищурилась, всматриваясь в лицо дочери так пристально, словно пыталась считать текст с сетчатки. Её большой палец всё ещё медленно водил по тыльной стороне ладони Блум. — Я знаю, милая, — выдохнула она совсем близко. — Знаю. Блум просто ткнулась лбом женщине в плечо, и всё. Плотина, которую она держала из последних сил, наконец‑то дала трещину. Слёзы не хлынули водопадом, нет. Они были тихие, обжигающе горячие и совершенно беззвучные. Просто поползли по щекам, оставляя на маминой блузке тёмные влажные пятна. — Прости, что всё сложно, — глухо пробормотала Блум прямо в ткань, до боли стискивая кулак. — Серьёзно, извини. Вместо нормальной дочери вам достался какой‑то ящик Пандоры с открытым верхом. Прости, что вместо обычных подростковых проблем вроде заваленной сессии или тайной пляжной вечеринки вы теперь обязаны разбираться во внешней политике Магикса и моём личном безумии. Она мотнула головой, пытаясь сбросить липкое чувство вины, но слова уже совсем поплыли, стали вязкими: — Но за зятя в виде Валтора я извиняться даже не подумаю. Ванесса тоже плакала, мелко вздрагивая плечами, и машинально гладила дочку по спутанным волосам. Но когда прозвучало имя мага, она вдруг тихо прыснула, икнув в самом конце смешка. — Вот как? — Да! — Рыжая чуть отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза, и невольно хмыкнула сама над своей интонацией. — Я от себя такого вообще не ждала! Думала, повидала жизнь, старуха… А тут бац — и веду себя как влюблённая дурочка. Головой понимаю, что сейчас рухну в омут вверх тормашками, а сделать ничего не могу. И, чёрт возьми, как он хорош! — Блум! — Ванесса шутливо, но ощутимо ущипнула её за покрасневшую щёку. — Подробности мне знать категорически не обязательно, милая. Девушка мгновенно сделала самое честное лицо, на которое только была способна. — О чём ты говоришь, мам? Я имела в виду исключительно эстетику. Ванесса снова фыркнула, на этот раз громче, и окончательно высвободилась из объятий, отступив назад. Она промокнула уголки глаз салфеткой. — Мне действительно не нужны подробности, детка. Результат твоего «эстетического восхищения» через несколько месяцев начнёт пинаться изнутри. Взгляд матери метнулся вниз — к пока абсолютно плоскому животу Блум, — а потом снова в лицо. — Зять? — выдохнула женщина, наконец поняв. — Он сделал тебе предложение? Рыжая только неопределённо повела плечом и улыбнулась краешком губ. — Ну… если это можно так назвать. В своей манере, но да. Мама подняла бровь. — Пока выкинь из головы, — мягко отмахнулась Блум. — Когда мы определимся с датами, ты узнаешь об этом первой, обещаю. Не переживай за нас. Сейчас вообще не до этого. Она не успела договорить — дверь кабинета распахнулась. Оттуда вышла девушка, которой вот‑вот рожать: огромный живот выпирал под свободной футболкой, обеими руками она придерживала его снизу, тяжело переступая с ноги на ногу. — Можете заходить, — бросила она через плечо и медленно поплыла по коридору в сторону туалета. Блум инстинктивно сжала мамину ладонь чуть крепче. Просто чтобы заземлиться. Сделала глубокий вдох и шагнула внутрь, пропуская Ванессу следом за собой. В кабинете густо пахло спиртом, резиной и чем‑то таким стерильно‑холодным, что обычно называют запахом больницы. Врач — уставшая женщина лет пятидесяти с цепкими глазами — молча кивнула им на стулья, взяла у Блум медицинскую карту и папку с направлениями. Повисла тишина. Девушка ёрзала по стулу, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Это было дико нелепо. Серьёзно? Она годами стояла перед Советом, могла спокойно держать речь в зале суда или усмирять зарвавшихся политиков прямо в тронном зале Домино. Так какого чёрта здесь, в обычном кабинете обычного врача с Земли, у неё внутри всё скручивается от страха, как у школьницы, которую вызвали к директору? «Почему всегда так?» — мысленно простонала она. — «Кто‑нибудь может объяснить?» Хотя… Блум покосилась на доктора. Та мельком подняла глаза на саму Блум, затем перевела взгляд на её мать. Задержалась на ней дольше приличного, а потом снова уткнулась в бумаги. Рыжая, конечно, не была медиумом, мысли читать умела разве что у своего муженька, поэтому точный смысл взгляда уловить не смогла. Но спину отчего‑то неприятно кольнуло холодком. — Поздновато вы пришли на приём, — врач подняла глаза от карточки и посмотрела поверх очков с такой усталой брезгливостью, что Блум сразу захотелось застегнуть куртку до самого подбородка. — Простите? — она моргнула, пытаясь понять, к чему это вообще сказано. — Тут уже химия не возьмёт, — женщина тяжело вздохнула и принялась постукивать ручкой по столу. — Крайний порог для медикаментозного прерывания прошёл. «Мифепрекс» сейчас просто не сработает как нужно: шейка матки уже слишком плотная, и гормональный фон перестроился. Придётся работать физически. Вакуум‑аспирация под контролем УЗИ, а если затянете ещё хотя бы на неделю — пойдёт речь уже о полноценном хирургическом выскабливании. Там травматизация эндометрия выше, риски совсем другие. Блум почувствовала, как леденеют пальцы. Она медленно перевела взгляд на мать. В глазах — абсолютный сбой системы: дебет с кредитом не сходятся, так же, как и у неё самой. Они обе ничего не понимали. Какая химия? Какое физическое воздействие? — На аборт нужно записываться в ближайшие даты, — припечатала врачиха нормальным языком. Сухо, прямо в лоб, да ещё и с каким‑то тихим осуждением, будто лично ей теперь придётся разгребать чужую бытовую грязь. В эту секунду мир просто выключился. Звук пропал. Кровь ударила в уши глухим набатом. Она умела держать лицо при любых раскладах, а сейчас стояла перед этой женщиной в белом халате с абсолютно идиотским открытым ртом. — Что?.. Какой аборт? Вы о чём вообще? — голос сорвался на жалкий писк. Ванесса среагировала раньше, чем кто‑либо успел вдохнуть. — Подождите, — сказала она. — Моя дочь пришла на стандартный осмотр. Просто проверить, всё ли в порядке с ней и ребёнком. Тут только до женщины начало доходить. Зрачки метнулись на обложку медкарты, потом обратно на их лица. Румянец пополз по шее вверх, заливая бледные щёки. — Ох… Господи, — выдохнула она. Пальцы сами потянулись заправить выбившуюся прядь за ухо, но зацепились за дужку очков. — Я подумала… Кхм. Девушка, вы садитесь. Вот сюда, на кушетку. Она снова уткнулась в карточку, лишь бы не смотреть им в глаза. — Прошу прощения. Блум всё‑таки присела, куда сказали, и захлопала ресницами, пытаясь собрать мысли в кучу. Картинка перед глазами начала складываться в логичную цепочку. На приём к врачу они зашли вдвоём: она, восемнадцатилетняя по паспорту девчонка, и её мать. Обе зареванные до красноты глаз. И вот тут Блум почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Со стороны это выглядело донельзя пошло: залетевшая малолетка притащила мамку решать проблему. Хоть сейчас на плакат из социальной рекламы. Ей хотелось возмутиться, вскочить, но вместо этого выходило только глупо моргать — картина маслом, ни дать ни взять. Да, формально ей было восемнадцать. Не вот тебе мелюзга, конечно, и всё же ещё юный возраст для материнства, что уж там. Но дьявол кроется в деталях: её сознанию давно перевалило за сотню, а мама просто настояла пойти вместе. Блум понимала природу ошибки. Прекрасно понимала. Но этот врач вообще не имела права смотреть на неё так — сверху вниз, словно перед ней очередная история из категории ошибок молодости. Будь Блум даже настоящей залетевшей школьницей, никто не давал этой женщине права разговаривать таким тоном. «Неприятная ситуация». Девушка вдруг поняла, что именно с этим теперь придётся жить постоянно. Вот он, первый звоночек обратной стороны бессмертия. В Магическом Измерении всё было иначе. А в её временной линии тем более: народ привык. Когда ты становишься королевой, а твоя внешность застывает лет на двадцать семь, люди со временем принимают правила игры. Ты превращаешься в символ, в нерушимый столп стабильности. То, что было всегда, и то, что останется после них. Если отбросить первичный страх и непонимание, большинство просто смирилось. Им пришлось. Альтернативой была гражданская война или массовый исход рассудка, а выбирать стабильность проще, чем сходить с ума. На самом деле двор принял её гораздо раньше народа. Аристократии плевать на метафизику, ей нужна предсказуемость. Любой нормальный король рано или поздно умирает. На его место приходит наследник — другой характер, другие фавориты, передел земель, шатание казны. Блум эту карусель остановила. Заморозив своё лицо, она заморозила и политический цикл. Пока она сидит на троне, никто не дёрнется делить наследство. Никто не рискнёт поднять восстание, зная, что королева пережила прабабку нынешнего мятежника. Её неизменность стала главным инструментом подавления. С простым народом сработало чуть иначе, но по той же логике. Голодных годов не было, границы охранялись, налоги не менялись каждый сезон, потому что казначеи знали: королева помнит монеты десятилетней давности. Страх перед непонятным уступил место сытому, хотя и слегка тревожному комфорту. Они начали приносить к подножию статуй Блум цветы как гаранту того, что завтра их крышу не снесёт очередной переворот. Так и получается. Налоги платятся исправно, бунты давятся быстро, поэтому спустя пару поколений люди просто перестали спрашивать. Чиновник смотрит в бумагу, видит цифру, хмыкает, ставит печать и выдаёт разрешение на строительство моста. Ему, если честно, абсолютно всё равно, сколько зим видела эта женщина, если мост строится из правильного камня. И возвращаясь к нынешней проблеме… Теперь она будет матерью. Матерью, которая выглядит как первокурсница. Это проблема. В том же Магиксе концепция немного юно выглядящего родителя никого бы не удивила. Ну, маги, ну, феи, ну, живут дольше, стареют медленнее. Что поделаешь. Хотя… Блум фыркнула про себя, скрестив руки на животе. На что ей, спрашивается, вся эта космическая мощь, если нельзя решить подобную ерунду? Один щелчок пальцами, лёгкое плетение иллюзии — и лицо начнёт меняться согласно дате рождения. Морщинки появятся где надо, взгляд станет тяжелее. Тоже мне, нашла глобальную проблему. Смешно. Она прикрыла глаза, выдохнула сквозь зубы и заставила себя расслабиться. Врач тем временем сыпала вопросами — ровно теми, что полагаются по протоколу. Блум отвечала на автомате, но внутри всё сжималось от неловкости. Приходилось вслух обсуждать с совершенно чужим человеком, как давно и насколько бурно она ведёт половую жизнь, а Ванесса сидела в двух шагах справа. Великий Дракон, пусть это будет последний раз. Блум мысленно поклялась себе: больше никогда, ни под каким предлогом, даже если небо рухнет на землю. Хотя, судя по тому, как стремительно краснело лицо Ванессы, та пришла к точно такому же выводу ещё пять минут назад. Слава богу, допрос закончился. Доктор отложила карту. — Раздевайтесь до пояса, ложитесь, — сказала женщина своим профессионально‑ласковым голосом. Блум на секунду замерла. Потом медленно выдохнула, стянула через голову водолазку, бросила её на стул и аккуратно улеглась на ледяную клеёнку кушетки. Ванесса тут же оказалась рядом. Ни слова не говоря, просто встала у изголовья. Доктор взяла датчик, выдавила на него холодный прозрачный гель. Прикосновение к животу было скользким и прохладным. В ответ в груди Блум появился тяжёлый, вибрирующий гул. Ещё не полноценный рык, но уже вполне отчётливое предупреждение. Клыки во рту сами собой чуть подались вниз, удлиняясь, ногти начали вытягиваться в острые когти. Она судорожно сжала кулаки, спрятав руки под бёдра. Вторая сущность недовольно заворочалась — ей категорически не нравилась штука, ползающая так близко к ребёнку. — Дышите, расслабьте пресс, — мягко попросила врач. Блум послушно набрала воздуха, постаравшись выдохнуть то, что никак не должно быть у обычного человека. На экране монитора между тем замелькала серая рябь. Какие‑то тени, ломаные линии, пятна. Просто визуальный шум, помехи старого телевизора, в которых невозможно ничего разобрать. А потом прямо в центре проступило что-то. Маленький силуэт, свернувшийся плотным комочком. Тук‑тук. Тук‑тук. Звук ударил из динамика неожиданно громко — уверенный, пульсирующий. Живой. Вот он. Её червячок. Идея о Валторе мелькнула и тут же погасла. Блум мысленно отмахнулась. У них впереди ещё миллион шансов на подобные моменты. А у мамы… Нет, с мамой такой роскоши точно не будет. Более того, для Ванессы это была необходимость. — Слышите? — Врач чуть повернула датчик, плотнее прижимая его к коже, и серое пятно на экране наконец обрело чёткость. — Сердцебиение отличное. Ритм ровный, частота идеальная. Она быстро чиркнула в карточке, склоняясь ниже. Врач снова уставилась в монитор, провела пластиковой линейкой по стеклу, всматриваясь в какие‑то свои медицинские параметры. — Сейчас ещё немного посмотрим… — пробормотала она себе под нос. — Да, вот здесь… Всё идёт ровно по сроку. Плод развивается как надо. Ванесса шумно выдохнула. Женщина подалась вперёд, буквально прилипнув взглядом к экрану, пытаясь разглядеть в смутном, свёрнутом комочке хоть что‑то знакомое. — Он… или она… — прошептала Ванесса, и голос дрогнул на полуслове. — Скажите… он будет здоровым? Врач подняла на неё глаза и мягко кивнула: — Да. На мониторе всё выглядит очень хорошо. Конечно, предстоит сдать ещё кучу анализов и пройти дополнительные обследования, но прямо сейчас причин для паники нет абсолютно. Блум наблюдала за всеми событиями со своего места. Мама слушала врача так внимательно, так истово кивала на каждое слово, что со стороны могло показаться, будто беременна здесь вовсе не Блум. А сама девушка… Ну да, ей тоже было неспокойно. Какое‑то базовое, фоновое волнение никуда не делось. Но оно не разрасталось до размеров вселенной. Внутри почему‑то сидела глухая, иррациональная уверенность, что всё идёт правильно. Может, дело в её сущности, а может, подсознание уже давно знало ответ и просто берегло её голову от лишних тревог. Блум почти выскользнула из кабинета, прижимая к груди первый снимок их с Валтором червячка. Обернулась — мама шла за ней след в след, и Блум прямо на ходу видела, как меняется её лицо. Будто кто‑то отпустил невидимую пружину внутри, и напряжённая складка между бровей исчезла. — Слушай, — Ванесса догнала её в два широких шага, подстраиваясь под ритм. — Думаю, тебе больше не стоит ходить к этому врачу. Блум чуть поморщилась. — Я вообще‑то хотела сказать об этом раньше. В принципе, я не собираюсь проходить наблюдение и рожать здесь, на Земле. Ванесса тут же нахмурила брови, бросив на неё быстрый взгляд снизу вверх, но потом медленно кивнула. Ладно. — Хорошо. А где планируешь? Блум неопределённо пожала плечами, свободной рукой поправляя волосы. — Честно говоря, пока без понятия. Полагаю, Валтор займётся этим вопросом в ближайшее время. Ванесса тихо хмыкнула, пряча улыбку: — Он в самом деле такой исполнительный? — Он… — Блум открыла рот, дабы честно выдать, что он параноик с манией всё контролировать, но вовремя прикусила язык. — Он очень обо мне заботится. Мать посмотрела на неё долгим взглядом. Что‑то там явно не сходилось, но допытываться она не стала. Просто молча пошла рядом к выходу. Парковка перед клиникой встретила их таким пронзительным зимним солнцем, что приходилось щуриться. Снег сгребли к обочинам только утром — грязные, ноздреватые сугробы дышали холодом, но асфальт уже почти просох. На козырьке крыльца прямо на глазах росла тяжёлая капля, собиралась сорваться вниз, но всё медлила. У самого выезда, поближе к шлагбауму, стоял старенький Ford Sierra. Майк приехал за ними после своих рабочих дел, хотя мог бы спокойно сидеть в тепле дома. Он выбрался из машины им навстречу, и по тому, как он сутулился у открытой задней двери, было видно — человек места себе не находит. — Как всё прошло? Ванесса забралась в салон первой. Она всё ещё пыталась застегнуть куртку непослушными пальцами, а её веки были красными и припухшими. А вот Блум… У Блум уже всё прошло, спасибо регенерации. Она быстро устроилась поудобнее, достала из сумки маленькое карманное зеркальце и теперь придирчиво рассматривала своё отражение. — Отлично, — Ванесса наконец справилась с молнией и потянулась за ремнём безопасности. — Никаких осложнений. Всё хорошо. Она намеренно пропустила тот момент в кабинете врача. — Хорошо, — глухо отозвался Майк. Его жена тут же накрыла его руку на руле своей ладонью — просто положила сверху, без нажима. — Заедем в магазин рукоделия? — спросила она. — Конечно, — кивнул мужчина, выруливая со стоянки. — Зачем? — Блум подалась вперёд между сиденьями. Ванесса смотрела куда‑то сквозь лобовое стекло, где зимнее солнце плавило остатки серого льда. — Я хотела связать что‑нибудь для твоего малыша. Как думаешь, пинетки или чепчик? — в её голосе появилась мечтательная нежность. Блум моргнула раз, другой. Просто хлопала глазами, пытаясь сопоставить слова матери с реальностью. — Связать? Погоди, мам. Ты умеешь вязать? Ванесса, развернувшись всем корпусом через пассажирское кресло, посмотрела на дочь так, будто та спросила, умеет ли она дышать. — Милая, я только в прошлом году связала тебе свитер с оленями. Разве ты не… И осеклась. Взгляд метнулся от лица Блум к затылку мужа, потом снова к дочери. Что‑то щёлкнуло у неё в голове. Она замкнулась внутри себя, ушла в внезапную тишину. Но лишь на пару секунд. Потом выдохнула, тряхнула головой, сбрасывая наваждение, и улыбнулась той самой светлой улыбкой: — Так, пинетки или чепчик? Майк включил поворотник, даже не заметив микропаузы. Для него это была обычная семейная болтовня. Блум в этот момент отчаянно захотелось хлопнуть себя ладонью по лбу. Великий Дракон… Она же сама сто раз говорила, что куски её прошлого просто выпали из головы. Родители в её временной линии ушли давно, а память — штука избирательная, она стирает углы тут и там, оставляя лишь контуры. Но девушка, например, помнила, что Ванесса тащила на себе весь дом. И дело было не в синдроме «идеальной домохозяйки» из старых фильмов пятидесятых годов. Нет, ей‑богу, всё проще и страннее — Ванессе реально нравилось чистить, варить и раскладывать вещи по полочкам. Она входила в раж от бытового контроля, получала физическое удовольствие от того, как навязывает дому свой порядок. Доходило до смешного: попробуй только пройти дальше коврика в прихожей в уличной обуви — взгляд мамы мог заморозить воду. Может, именно поэтому у самой Блум с ведением хозяйства такие натянутые отношения? Не сказать, что она совсем пропащее создание и бытовой инвалид. Базовый уровень выживания освоен: чёрное с белым при стирке она точно не смешает и тарелки за собой моет исправно, но если копнуть глубже… Приготовить что‑то сложнее макарон с сыром или обычной глазуньи для неё уже квест со звёздочкой. Стыдно признаться, но да. А когда началась взрослая жизнь, отдельная квартира и вот это всё… О, тогда Блум мысленно ставила свечку всем богам доставки пиццы. Ну и магии заодно, куда ж без неё. Магия вообще оказалась невероятно удобной домашней утварью, кто бы мог подумать. Правда, однажды она случайно превратила гору белья в корзине в стаю голубей, которые потом два дня гадили соседям на подоконник, но это уже детали. В общем, хорошо, что путь к сердцу её мужчины лежит не через желудок. Когда она перебралась к Валтору, его комната даже отдалённо не напоминала типичное мужское логово с разбросанными вещами. Хотя чему удивляться — он ведь там почти не бывал, сутками пропадая непонятно где. Да и мебель осталась от предыдущей хозяйки, так что интерьер выглядел вполне обжитым и опрятным. Но в любом случае, как довольно быстро поняла Блум, Валтор — из тех невыносимых педантичных людей, кладущих вещь ровно туда, где взяли. Даже её шмотки оказывались на своих местах без слов упрёка. Ещё один момент, благодаря которому девушка поняла, что не ошиблась с выбором партнёра. Так, стоп. Нужно вернуться к тому, с чего всё началось. Блум просто‑напросто забыла, что её мама вяжет. Выкинулось из памяти напрочь. У неё нет фотографической памяти, и слава Дракону! Иначе она бы рехнулась, пытаясь удержать в голове каждую прожитую секунду столетия. — Чепчик, — наконец выдавила девушка. — Лучше свяжи чепчик. *** Пакеты с мотками пряжи и прочей мелочёвкой оттягивали отцу руки чуть не до колен, но тот стоически молчал: Блум сама уцепилась за идею поучиться у матери, а Ванесса теперь сияла не хуже солнца. Они вывалились из магазина шумной гурьбой, и Майк вдруг тормознул всех у стеклянной двери старой пиццерии. — Может, перекусим? Внутри пахло сыром, дешёвым томатным соусом и, самое главное, выпечкой. Классическая американская забегаловка из девяностых: липкие красно‑белые скатерти, тусклые неоновые трубки под потолком и вентилятор, который лениво гонял по залу тёплый воздух. Отец Блум как‑то разом подобрел, обвёл взглядом потёртые виниловые кабинки и хмыкнул: — Надо же… Мы ведь сюда водили тебя маленькую. Помнишь? Ну что ж. Водили так водили. Блум послушно закивала, чтобы лишний раз не расстраивать ещё одного родителя своей памятью. Точнее, её отсутствием. — Ты брала клубничный коктейль и пепперони, — закончил свою тираду отец, пока мама уже разворачивала меню. Оно было коротким — всего одна сторона заламинированного листа. — Что будешь, детка? — Ванесса подняла глаза от строчек. — Клубничный коктейль и пепперони, — сказала Блум, глядя, как расцветает улыбка Майка, и невольно улыбнулась в ответ. Мама одобрительно кивнула. Подошла официантка с блокнотом, быстро записала заказ и ушла, оставив их втроём посреди красного пластика. И наступило то самое время, когда люди обычно говорят. Вот только они сидели неловко. Родители переглядывались через стол, явно хотели что‑то спросить или завести разговор, но каждый раз сами себя одёргивали, словно боясь обжечься. Эта натянутая тишина давила Блум на уши. Она вздохнула: — Что‑то не так? — Нет‑нет, Блум, всё в порядке, — слишком поспешно взмахнула руками Ванесса, но тут же посмотрела на мужа, сдалась и продолжила чуть тише: — Просто, может, сейчас не самое подходящее время, и всё‑таки… мы хотели узнать насчёт твоей директрисы. Блум хмыкнула, моментально считав направление темы, и откинулась на спинку сиденья. Потрескавшийся кожзам под лопатками скрипнул. — Спрашивайте. Ванесса нервно сцепила пальцы в замок. — Я понимаю её мотивы в начале. Она тобой пользовалась, это очевидно. Но потом? Почему она просто взяла и отпустила тебя? Ах, вот оно что. Фарагонда. Сложная, на самом деле, фигура. Если покопаться в памяти и вытащить всё по ниточке, однозначного ответа — хорошая она или нет — не находится. Фея сидит в кресле директрисы Алфеи уже… сколько? И ведь нельзя сказать, что она просто выжившая из ума старуха с короной. Женщина — блестящий политик, этого у неё не отнять. Умеет завернуть фразу так, что ты выходишь из кабинета абсолютно уверенная: чёрное — это белое, а идти нужно именно туда, куда она указала. Педагогика тоже её конёк. Это вам не занудный лектор, который бубнит себе под нос методичку. Фарагонда умеет вбить знания так, чтобы они застряли намертво. Не зубрёжка ради оценки, а реальное понимание. Из всего вытекает логичный вывод: лидер она первоклассный. Люди за ней идут. Сплочаются на раз‑два. Вопрос только один: туда ли она их ведёт? Блум примерно догадывается, какая каша варилась в голове у директрисы, когда та узнала о потерянной принцессе Домино. Тут даже гадать особо не надо. Первое — контроль над силой. Магия Блум тогда рвалась наружу диким зверем, и с каждым днём зверь становился только крупнее. Второе — статус. Принцесса, наследница сгинувшего мира. Сгинувшего, но всё же принцесса. Третье — власть. Блум стала лидером Клуба Винкс, лицом школы, надеждой на спасение. А вся слава достанется кому? Правильно, мудрой наставнице, которая «сумела воспитать героиню». Фарагонда была уверена, что эта компания ещё много чего натворит в будущем, и хотела быть режиссёром пьесы. А ещё… Конечно, женщина боялась. Боялась до холодного пота, что Блум однажды рванет, как ядерная боеголовка в центре Магического Измерения. На месте Фарагонды она бы тоже боялась. Но разница между ними в том, что Блум… ну, наверное, села бы напротив. Сказала прямо: «Слушай, дорогуша, в тебе дремлет такое чудовище, вот такие триггеры, и вот к чему это может привести». А дальше предложила бы руку помощи. Фарагонду же трясло не столько от самой силы, сколько от мысли, во что эта сила превратит привычный ей мир. Страх перемен — классическая болезнь любого консерватора, привыкшего раскладывать носки по цветам радуги. Но вместе со страхом в душе Фарагонды жило и другое чувство — алчное, хищное желание удержать эту силу рядом. Не сломать, а подавить и приручить. Сделать так, чтобы Блум стала не угрозой, а главным козырём для защиты миров. Фарагонда хотела видеть в ней живое доказательство: «Вот, смотрите, я смогла направить даже неукротимую стихию!» Она хотела гордиться тем, что сумела обуздать пламя Домино и заставить его гореть так, как нужно ей. (Гореть во благо, конечно.) Заставить пламя подчиняться? Как наивно. Огонь можно использовать, это правда. В костре согреться, в кузнице металл добела раскалить, меч выковать из какой‑нибудь зачарованной руды. Красиво звучит. Но как только ты пытаешься загнать пламя в рамки и заставить «подчиниться»… Удачи тебе, приятель. Это то же самое, что выйти на берег во время шторма и диктовать ветру, куда ему дуть. Он просто плюнет тебе в лицо песком. Не зря ведь придумали фразу про спички и детей. Она работает для любой стихии, которая больше тебя, а ты по сравнению с ней — ребёнок. Если смотреть с объективной стороны, Фарагонда не тянет ни на абсолютное зло с рогами, ни на сияющий идеал добродетели. Обычный человек. Со своими амбициями, старыми болячками, желаниями и железобетонными установками о том, как должен быть устроен мир. Но давайте будем честны: какая, к чёрту, объективность, когда речь идёт о твоей собственной шкуре? Для Блум эта женщина стала настоящей занозой в боку. Да чего уж там — сукой она была первостатейной. В персональной истории Блум директриса сыграла роль антагониста. Девчонкой‑то она пришла в Магическое Измерение наивной. Ребёнок, который искренне верит в чудо, в сказки и в то, что взрослые добрые. Что её поймут, обнимут за плечи, поддержат и направят по нужной тропинке. А получила вместо этого гору психологических травм и такие жизненные уроки, которые потом въедаются под кожу навсегда. Что вообще было после того, как они закрыли вопрос с магами Чёрного Круга? Дипломы розданы, Винкс победили, можно выдыхать. Казалось бы. А вот ничего подобного. Блум начала медленно, но верно закрываться от всего мира. Её сила, вторая ипостась, буквально жгла изнутри. Ей нужен был выход, а выхода не было. Всю колоссальную мощь сдерживала печать, да и сама девушка тогда оказалась совершенно не готова принять «подарок судьбы». Если говорить прямо, без прикрас, она потихоньку ехала кукухой. И Фарагонда это видела. Не слепая же она, в самом деле. Видела, чувствовала и понимала, что девочка тонет в собственном даре. И знаете, что сделала директриса? Она не спешила подавать руку. Вообще не торопилась. Стояла на берегу и смотрела. Тут сам собой напрашивается вопрос: зачем нужно было выстраивать такой уровень доверия? Зачем создавать связь, где Блум готова была есть у неё с руки, заглядывать в рот, чтобы потом рвать нити с мясом и публично отрекаться? Да потому что Фарагонда поняла одну простую вещь: бомба наконец начала тикать. Она увидела циферблат. Увидела стремительно бегущие назад секунды и осознала: надо валить. Прямо сейчас. Пока осколки не задели кресло директрисы. Вот она и свалила. Оборвала все связи одним махом, дистанцировалась официально, чтобы наверняка. Исключительно ради собственного спокойствия, а не ради блага самой Блум. Оставила бывшую ученицу саму разбираться с тем адским пламенем, которое когда‑то так удачно нашла для собственного применения. Вернувшись в настоящее, Блум прикусила внутреннюю сторону щеки и посмотрела на ожидающих родителей. — Это был паршивый период, если честно, — она пожала плечами, глядя куда‑то между салфетницей и зубочистками. — Многие просто… исчезли. А директриса до последнего делала добродушный вид, пока не поняла, что поставила все фишки не на ту лошадку. Ванесса вскинула ладонь, прерывая её. — Остановись на секунду. Ты сказала «многие». Кто эти многие, милая? — Ну… Слова застряли где‑то внутри. Блум открыла рот, собираясь выдать какую‑нибудь обтекаемую чушь, но мать опередила её. Она вообще всегда видела дочь насквозь. — Если хорошенько подумать, ты ведь никогда не рассказывала о своих подругах, — подметила Ванесса. — Значит, тогда вы и разошлись? Блум медленно кивнула. — Люди иногда расходятся, мам. Такое бывает. У кого‑то меняются взгляды, у кого‑то планы летят в тартарары, кто‑то просто устаёт. Мы же изначально были с разных планет… Женщина нахмурилась, отчего меж бровей залегла глубокая складка. — Я понимаю, к чему ты ведёшь, детка. Но настоящая близость не рассыпается от одного сквозняка. Если они отвернулись именно в ту минуту, когда тебе нужна была стена за спиной… значит, никакой стены там и не стояло. Она сказала это так прямо, что Блум только качнула головой. Хотя справедливости ради стоило признать: девчонки из «Винкс» пытались. Они действительно стояли плечом к плечу против всех магических тварей, вытаскивали друг друга из порталов и передряг. Против чудовищ, тёмных созданий и древних заклятий их дружба работала как швейцарские часы. А вот против внутренних перемен самой Блум дала осечку. Броня оказалась картонной. Да и смысл обманывать себя. В какой‑то момент, чувствуя, как место под ней разваливается на куски, она начала отталкивать их сама. Гнала прочь, огрызалась на пустом месте, лишь бы ускорить неизбежное. Сорвать пластырь одним резким движением, чтобы уже наконец стало больно один раз, а не каждый день по чайной ложке. Хотя, будем честны, некоторые из них сами отличились таким скотством, что хотелось выставить счёт за моральный ущерб. — Хватит, — Майк вдруг шумно выдохнул, прерывая вязкую тишину. — Давайте сменим тему. И словно по заказу — спасительный звук. Официантка звякнула стеклом, ставя высокие стаканы на салфетку. Поблагодарив девушку, Блум взяла свой коктейль, потянула холодный напиток через трубочку и… застыла. Господи! Как она могла пить настолько приторную гадость в детстве? Неужели её рецептура испортилась со временем? Или повар сегодня не в духе? Напиток был химической атакой — казалось, владельцы кафе выгребли сахар из всех ближайших магазинов, свалили его в одну гигантскую чашу, плеснули туда дешёвого сиропа и взбили венчиком. Отвратительно. Настолько, что свело скулы. Блум сделала каменное лицо и плавно отставила стакан на край стола, подальше от себя. Отец вдруг посмотрел на неё поверх напитка. — Так, как там твоя учёба? — спросил он ровно тем тоном, которым обычно интересуются прогнозом погоды. От дежурности вопроса у Блум сами собой дёрнулись плечи вверх‑вниз. — Нормально, — протянула она. — Если честно, забавно снова влезать в шкуру студентки. Сидеть за партой, слушать лекции… Чувствую себя пыльным реликтом среди нового сервиза. Но вот к экзаменам готовиться — это уже не очень весело. — Понятно, — кивнул Майк. И всё. На этом внутренний запас светской беседы иссяк. «Нобелевская премия по коммуникации, — подумала про себя Блум. — Мы бы точно взяли золото». Девушка надеялась, что между Валтором и их ребёнком будет больше точек соприкосновения для разговоров, чем у неё с Майком. Хотя она и не винила папу. Наверное, он просто так устроен — надёжный, правильный, но закрытый, как старый сейф. Мама, видимо, тоже почувствовала холодок между ними. Спасая положение, она ловко вклинилась: — Кстати, о твоём друге Жане. Расскажи про него побольше. Ты же говорила, он вампир? Это прямо как в кино — плащ и летучие мыши? Блум с облегчением выдохнула. Спасибо, мам. В эту секунду официантка поставила перед ними еду. Пицца пахла просто одуряюще — горячая, жирная, с пузырящейся моцареллой. Мысли о высоких материях тут же испарились. Блум подцепила кусок, сыр потянулся длинной белой нитью, но ей было плевать. Она откусила, прикрыв глаза от удовольствия. — М‑м… — промычала рыжая с набитым ртом, прожёвывая. — Не совсем из фильмов. Единственное, что совпадает со сказками, кроме персональной диеты, — это бессмертие. А так… Она хотела добавить ещё что‑то нейтральное, но вовремя осеклась. Любой рассказ о том, где и при каких обстоятельствах они познакомились с Жаном, неизбежно упирался в смерть её родителей. Нет уж. Блум быстро сменила траекторию разговора, пока тема не ушла куда‑то в склеп. — Однажды он просто предложил сорваться с места. Сказал: «Посмотрим мир, разные культуры». Я сначала фыркнула. Думала: ну да, конечно, я объездила полвселенной в Магическом Измерении, чего я там не видела. А потом поняла, что родную Землю толком и не знаю. И почему‑то согласилась. Просто пожала плечами и сказала: «А давай». Отец отложил пиццу. — Где вы были? Блум слизнула каплю томатного соуса с губ. — Много где. Сначала исколесили Францию с Англией, потом махнули в Штаты. Надолго зависли в России — кстати, зимой на Байкале совершенно сумасшедшая красота, надо будет вас свозить. Из России улетели в Китай, оттуда прыгнули в Японию, а следом — в Корею… Мы носились по миру галопом, меняли часовые пояса быстрее, чем успевали моргать. И всё равно времени катастрофически не хватало, чтобы просто сесть где‑нибудь и насладиться моментом. К тому же мне нужно было возвращаться, дела сами себя не сделают. Нашим последним пунктом стал Чикаго. Старый, но совершенно не добрый Чикаго. — А после? — спросила мама. Женщина даже жевать перестала, чуть подалась вперёд, заворожённая рассказом. — Что «после»? — Вы больше не общались? — уточнила Ванесса и всё‑таки откусила пиццу. — Ах, это… Его убили. Сказала она между делом, выбирая кусочек пепперони побольше. И только договорив, подняла глаза. Лицо матери вытянулось, губы беззвучно приоткрылись, а потом она судорожно втянула воздух не в то горло. Отец среагировал быстрее молнии. Он буквально взлетел с места и начал яростно лупить маму по спине. — Майк, стой! — прохрипела Ванесса, взмахнув рукой. — Хватит, ты мне позвоночник переломаешь! Блум молча подвинула к ней высокий стакан с коктейлем. Мать сделала жадный глоток, поперхнулась снова, но уже легче. — Кхе‑кхе… Спасибо. Всё хорошо, проскочило. — Прости, — выдохнула Блум. Чёрт дёрнул за язык с этой прямотой. — Нет, — покачала головой женщина, промокнув уголки губ салфеткой. — Ты не должна извиняться за правду. Я сама напросилась. Просто… неожиданно. Майк тяжело опустился обратно на стул. На его лице заходили желваки: он переваривал услышанное и пытался найти правильные слова, чтобы заполнить внезапно образовавшуюся могилу в разговоре. Не нашёл. — Так, — наконец произнёс он, скривившись, будто попробовал лимон. — Пойдёмте в кино? Ванесса и Блум одновременно повернулись к нему. Идеальный выход, когда словарный запас иссяк, а сидеть в тишине невыносимо. Вариант беспроигрышный — там темно, громко и говорить совершенно не нужно. Уголки губ Ванессы дрогнули в улыбке. Она посмотрела на дочь: — Почему бы и нет. *** — Это был просто кошмар, а не кино. Серьёзно. Ужас кромешный. Но я сидела и давилась смехом, глядя на папино лицо в тот момент, когда посередине экрана выплыл красный значок «18+». А потом мне самой стало так неловко, что захотелось провалиться сквозь сиденье — когда началась постельная сцена главных героев. И ведь это он сам его выбрал! Я была уверена, что папа хотя бы примерно знает, о чём фильм. На том конце провода раздался смешок Валтора. — Тебя смутила постельная сцена, любовь моя? Блум поудобнее устроилась в ванной, подтянув колени к груди. Телефон она прижимала плечом к уху, чтобы обе руки оставались свободными. Надо же, телефон. Она разговаривает по нему с Валтором. Девушка всё-таки дожала упрямца и заставила купить чёртову трубку. Хотя покупка — это так, полдела. Скорее рак на горе свистнет, да ещё и чечётку после этого спляшет, чем Валтор добровольно признает пользу современных технологий. Но факт налицо: аппарат лежал где-то в ящике его стола. Купленный специально для связи с ней. И даже освоен. Почти. Первое время он выглядел как самый настоящий дедушка. Сдвигал брови к самой переносице, хмурился на экран, словно тот лично ему задолжал, и беспорядочно тыкал пальцем в стекло. Выглядело трогательно, если честно. Забавно, но как-то очень по-доброму. — Понимаешь… — протянула она, выдыхая. — Всегда становится дико неловко смотреть эротику вместе с родителями. Вообще неважно, сколько тебе лет и какой у тебя за плечами опыт. Блум замолчала, прикрыв ладонью глаза. Вода уже начала остывать. Она вытащила ногу из пены — капли медленно поползли вниз по голени, оставляя влажный след. — Я отправлю деньги. Твои родители потратили немалую сумму на клинику. — Не стоит, Валтор… Это же был просто спонтанный визит к врачу, ничего такого. Зачем ты… — Блум. Моя ответственность — обеспечивать тебя и нашего будущего ребёнка. Она замолчала, а потом кивнула, будто Валтор мог её видеть. А ведь до чего нелепо-приятное чувство, когда у тебя за спиной вырастает вот такое плечо. Когда мужчина даже не предлагает помощь, а просто ставит перед фактом: вопрос решён, счёт оплачен. С ним можно было наконец выдохнуть. Спустить тяжёлые наплечники, которые она таскала годами, пока позвоночник не начал предательски похрустывать при наклоне. Перестать быть рыцарем собственной жизни, который тащит на себе всё подряд. Повесить меч на ржавый гвоздь у входа и вместо звенящей, впивающейся в кожу кольчуги надеть обычное лёгкое платье. — Хорошо. Как прошёл твой день? — С чего бы начать? Встреча с потенциальными союзниками, от которых за версту несёт страхом собственной тени. Потом — поиск в стопках резюме того, кто подходит под категорию «толковый врач». А под вечер пришлось лично вручать новую погремушку Трикс, пока они окончательно не разнесли половину западного крыла. — Бедный мой. Почему бы просто не подключить их? Пусть делают грязную работу, вреда от них сейчас всё равно больше, чем пользы. Не век же им дурью маяться. Валтор тихо хмыкнул: — Силы у Трикс через край, тут не поспоришь. Но вот умом природа обделила. — Ты преувеличиваешь. — Нисколько. Блум фыркнула и лопнула пузырёк пены в воде, когда опустила руку в ванну. — Насчет Сторми возражать даже не буду, диагноз точный. Айси… ну, иногда да, случаются моменты идиотизма. Но Дарси… Хм. Вот эта тихоня может преподнести сюрприз, что мало никому не покажется. В трубке повисла короткая пауза. — Думаешь, мне стоит дать шанс юной ведьме? — Я думаю, что не хочу смотреть, как ты изводишь себя, милый. — Блум подпёрла щеку ладонью и шумно выдохнула. — У тебя есть готовый ресурс. Так воспользуйся им. Тебе совершенно не обязательно быть для них нянькой или учителем, просто используй то, что уже бегает вокруг башни и жаждет признания. Мужчина долго молчал, обдумывая сказанное. На том конце провода слышалось только ровное дыхание. — Пожалуй, ты права, дорогая. — Что вообще происходит в Магическом Измерении? — В Высшем Совете наконец начали осознавать, что угроза настоящая. И теперь те, кому хватило ума сложить два и два, забегали по коридорам с суетливостью тараканов. Блум невольно напряглась, вновь подтянув колени к груди. — Только дави без фанатизма. Нам не нужно, чтобы они запаниковали и начали действовать на опережение. — Знаю. Я дам им всласть надышаться иллюзией контроля. Пусть тешат себя мыслью, что их жалкие схемы по моей ликвидации работают безупречно. Мне даже любопытно посмотреть, как далеко зайдёт их самообман. — В его голосе зазвучала привычная тягучая насмешка. — А как дела на твоей стороне? Маги Чёрного круга не давали о себе знать? — Пока тишина. Но это, я думаю, вопрос времени. Им явно неймётся прояснить многие моменты. И Огрон точно захочет поговорить первым. Девушка медленно откинулась назад, положив телефон на бортик и включив громкую связь. Прохладная вода приняла её плечи, шею, коснулась подбородка, гася остатки дня. На поверхности осталась лишь бледная полоса лица да влажные рыжие пряди, распустившиеся вокруг головы тёмным нимбом. — Ты должна сказать мне сразу, как только они назначат встречу, — его тон стал жёстким, стальным. Никакой прежней вальяжности. — Ты придёшь? — Блум вскинула бровь. — Думаешь, я оставлю тебя один на один с магами, понятия не имея, что у них на уме? — Огрон бы меня не тронул. — Допустим, — оборвал он. В коротком слове прозвучала личная неприязнь. — А остальные? Спорить было бессмысленно. Да и логика подсказывала: в его словах есть резон. — Будем считать, ты меня уговорил. Через пару дней я возвращаюсь. Нужно понять, как скрыть мою беременность. — Я работаю над этим, не переживай. — А я и не переживала, милый. С чего бы мне переживать? Я прекрасно знаю, какой ты у меня умница. Она пропела это приторно-сладко, как льют сироп на панкейки. — Блум… — Мужчина явно смутился от напора. — В чём дело, котёнок? — Прошу тебя… — О чём же ты просишь, моя радость? — Её интонация стала ещё более сахарной. — Говори прямо, я вся во внимании. — Ты специально надо мной издеваешься? — выдохнул мужчина, теряя остатки серьёзности. — Как ты догадался, зайчонок? — проворковала Блум. Она больше не могла сдерживаться: плечи затряслись, смех прорывался сквозь фальшивую нежность рваными всхлипами. Валтор тяжело вздохнул. — Блум. — Ну прости-прости, — выдавила она сквозь новый приступ хихиканья. — Но ты такой невыносимый душка, когда злишься и пытаешься держать лицо. Просто невозможно устоять. — Я не душка, — буркнул Валтор, будто выплюнул горсть яда. — Я стратегически опасный элемент. — О да, ужасно опасный. Куда уж мне спорить. Самый грозный тёмный маг во Вселенной. На том конце послышался странный звук — нечто среднее между сдавленным рычанием и попыткой не расхохотаться в ответ. — Именно так, — процедил он, возвращая себе статус-кво. — Я знаю. — И ты не должна об этом забывать. — Я помню. … — Я люблю тебя, милый. — …И я тебя, дорогая.