Ловец Снов

      Год выковал из Айи идеальное оружие. В свои шестнадцать она была прекрасна той опасной, завораживающей красотой, какой обладает отполированная до зеркального блеска черная сталь. Её прелесть была холодной и законченной: высокие, резкие скулы, тонкие дуги бровей над глазами цвета ночной степи, губы, почти всегда сжатые в упрямую, твердую нить. Она не смотрела на мир — она вскрывала его взглядом, препарировала, выискивая угрозы, слабости и пути отхода.       Одеяние было продолжением её сути — облегающий костюм из промасленной чёрной кожи, не сковывающий ни единого движения, поверх которого была надета легкая, но прочная кираса из укрепленной кожи, идеально подогнанная по фигуре. Высокие сапоги из мягкой кожи позволяли ей ступать беззвучно, а её великолепные, иссиня-чёрные волосы были убраны в тугой узел на затылке — произведение искусства и практичности, чтобы ни один локон не зацепился, не выдал, не помешал смертоносной работе. Рианон смотрела на неё с безмолвной, хищной гордостью. Её творение было завершено.       — Твоя новая работа, — голос Рианон, ровный и лишенный интонаций, разрезал полумрак их угла в «Седом Осле». Она протянула Айи маленький, плотный сверток.       Внутри лежал пергамент с именем и — что было редкостью — миниатюрный портрет, написанный углем с поразительным мастерством. На Айю смотрела женщина лет сорока, с умными, глубоко посаженными глазами, в уголках которых затаилась усталость. Мягкие, полные губы, высокий лоб, пряди седины в темных волосах. Это было лицо ученой, мыслительницы, а не воительницы.       — Мастер Гильден. Историк и переписчица. В последнее время пишет крамольные трактаты, высмеивая правящую династию. Наши покровительницы желают её тишины. Навсегда.       Айя молча взяла миниатюрный портрет. Бумага была шероховатой под её пальцами. Холодные, отработанные глаза скользнули по чертам — высокий лоб, упрямый подбородок, первые седые нити у висков. Она уже знала это лицо. Следующие семьдесят два часа не содержали в себе ничего, кроме этой женщины.       Она начала с Архивов. Устроилась в нише напротив её рабочего места под видом ученицы переплётчицы. Три дня подряд она наблюдала. Фиксировала всё: во сколько Гильден приходит, как поправляет очки, прежде чем погрузиться в чтение, как потирает переносицу, когда устают глаза. Она изучила частоту, с которой та делала пометки на пергаменте.       На второй день она последовала за ней до дома — скромного, но опрятного особняка в квартале учёных. Айя провела всю ночь на крыше напротив, неподвижная и не моргающая, отмечая время, когда гасили свет в спальне на втором этаже.       На третий день она проследила её маршрут до мелочей. Утренняя прогулка до Архивов. Остановка у книжной лавки «Семь свитков» — ровно на двадцать минут, всегда у полки с новинками из южных королевств. Затем — «Перекресток Ветров». Именно здесь, у лотка слепой торговки, учёная женщина позволяла себе слабость: покупала маленький бумажный сверток со сладкими финиками. Айя видела, как суровые черты мастера Гильден на мгновение смягчались, когда она клала в рот первый финик. Это была её единственная слабость.       Она изучила всё. Тень от кипариса, под которой Гильден останавливалась перевести дух. Неровную плиту на мостовой, о которую она чуть не спотыкалась каждый день. Ритуал. Предсказуемость. Смерть любит предсказуемость.       — Где ты хочешь это сделать? — спросила Рианон       — На площади Статуй. Завтра. В полдень. Будет публичная казнь какой-то мятежницы. Народу соберётся — уйма. Идеально чтобы раствориться в толпе. Сделаю все чисто, Рианон.       Айя не стала дожидаться утра. Ночью она пришла на площадь Статуй. Обшарила каждый угол, каждый закоулок. Наметила три пути для отхода. Она знала, откуда дует ветер, и как солнце будет слепить глаза в полдень. Она прикинула, какая из каменных воительниц станет лучшим укрытием. Она выбрала клинок — не длинный кинжал, а короткий, словно игла, стилет, который оставит аккуратную, почти незаметную рану.       Утром, за два часа до казни, она заняла позицию. Влилась в толпу, что уже начинала стекаться на площадь, как вода в воронку. На ней была простая, серая накидка поверх чёрной кожи — чтобы не выделяться, пока не придёт время. Она стояла неподвижно, дыша ровно, сливаясь с ожидающей массой тел.       Полдень обрушился на город тяжёлым, расплавленным золотом. Солнце слепило, отражаясь от отполированного временем белого камня площади, и воздух дрожал, как натянутая струна, наполненный пылью и зноем.       Площадь гудела, как гигантский, растревоженный улей. Сотни, тысячи голосов сливались в сплошной, волнующийся гул, в котором тонули отдельные слова, смех, крики торговок жареными орехами и сладкой лепёшкой. Пахло нагретым камнем, потом, специями и тревожным, сладковатым предвкушением зрелища.       На высоком деревянном эшафоте, возвышавшемся над толпой, как мрачный алтарь, палач в чёрном, безликом балахоне методично, почти лениво, проверяла баланс тяжёлого топора. Лезвие холодно блеснуло под солнцем, и по толпе пробежал восхищённый вздох.       В этот момент у подножия помоста зашевелилась стража. Они вели приговорённую. Это была худая, измождённая женщина в грязной холщовой робе, болтавшейся на ней. Её босые ноги, покрытые пылью и ссадинами, с трудом шагали по булыжникам. Две тюремщицы в кожаных доспехах держали её под руки, но, казалось, вели не обессиленного человека, а пустую оболочку.       Её лицо... Оно было маской отрешённого безразличия. Глаза, огромные и потухшие, смотрели сквозь толпу, в никуда, будто уже не видя ни солнца, ни зевак, ни своего скорого конца. Губы были сжаты в тонкую белую нить, но не от страха — от последней, горькой покорности. Жизнь из неё уже ушла, осталось лишь доживать последние шаги.       Толпа, сначала притихшая, снова загудела, но теперь в этом гуле слышались иные нотки — нетерпение, жажда, торжествующая жестокость. Кто-то бросил в несчастную гнилой фрукт. Он ударился о плечо, оставив грязный след. Она даже не вздрогнула. Не ускорила шаг. Просто продолжала своё медленное движение к плахе.       Стража грубо втолкнула её на деревянные ступени. Она поднялась на них, спотыкаясь, и остановилась перед плахой. Палач тяжёлой рукой надавила на её плечо, заставляя преклонить колени. Женщина позволила сделать с собой всё, что угодно, без намёка на борьбу. Её шея легла на грязное дерево, в тёмные, вязкие пятна, оставленные предыдущими жертвами.       Палач подняла топор. Толпа замерла, затаив дыхание. Солнце поймало лезвие в свой огненный луч.       И в этот миг абсолютной, звенящей тишины, раздался глухой, влажный удар. Не крик, не стон — просто короткий, окончательный звук рассекаемой плоти.       Голова отделилась от тела и с глухим стуком покатилась по настилу. Тело дёрнулось в последней, рефлекторной судороге и затихло. Фонтаном брызнула кровь, заливая помост, попадая на передние ряды ошеломлённой толпы.       На секунду воцарилась абсолютная тишина. А затем площадь взорвалась.       И в этот миг всеобщего, животного экстаза Айя совершила своё движение. Быстро. Тихо. Смертельно.       Она прильнула к учёной сзади. Левой рукой обхватила её плечо, а правой, со стилетом, совершила одно молниеносное, выверенное движение — вверх, под ребро, прямо в сердце. Лезвие вошло тихо, встретив лишь краткое сопротивление плоти. Айя почувствовала под пальцами короткую судорогу, мгновенное напряжение тела, а затем — полное, безвольное обмякание.       Она поддержала тело несколько секунд, создавая иллюзию, что той стало дурно от зрелища, а затем мягко опустила его на землю, прислонив к холодному камню. Никто не заметил. Никто не вскрикнул. Вся площадь, захлёбываясь, смотрела на окровавленный топор палача.       Айя отступила на шаг и растворилась в толпе, став её частью. Она шла спокойно, её лицо было бесстрастной, прекрасной маской. Внутри не было ничего. Только безмолвная, ледяная пустота. Ни удовлетворения, ни жалости, ни отвращения. Только тихий, ледяной сквозняк в вычищенной до блеска душе.

***

      — И? — Рианон сидела в том же темном углу, перебирая костяные игральные фишки. Она даже не подняла головы, когда Айя бесшумно вошла в таверну.       — Сделано, — голос девушки был ровным и пустым.       — Чисто?       — Как слеза.       Рианон отложила фишки и наконец, посмотрела на неё. Во взгляде был странный, изучающий интерес.       — Что ты чувствуешь?       Айя встретила её взгляд без колебаний. Чёрные глаза были гладкими и непроницаемыми, как обсидиан.       — Ничего. Это была работа, и я её выполнила.       Тень улыбки, какой-то странной, удовлетворенной, почти материнской, тронула губы Рианон.       — Хорошо. Очень хорошо. Значит, я учила тебя не зря. Ты готова.       Она сделала глоток из своей кружки.       — Ночь отдохнешь. Завтра у тебя новое задание. Проводишь торговый караван в западные земли. Обычная охрана. Никаких тонкостей. Убьешь любую, кто посмотрит на повозки не так. Это другая работа, Айя. Громкая. Долгая. Грязная. Ты должна уметь и это.       — Я согласна, — ответила Айя без раздумий.       — Вот, — Рианон бросила на стол звякнувший мешочек. — Аванс. Остальное — по прибытии. Иди. Соберись. Это твой первый караван. Не опозорь меня. На обратном пути можешь взять работу, которую ты сможешь выполнить на пути сюда.       Айя молча кивнула, забрала серебро и вышла. Ночь она провела в подготовке. Девушка методично перебрала свое снаряжение. Разобрала, вычистила и смазала меч и стилет. Проверила каждую стрелу в колчане, подновила оперение. Затем отправилась на ночной рынок, где купила кремень и огниво, хороший моток прочной веревки, несколько брусков для заточки стали и вяленое мясо, способное храниться неделями.       Перед самым рассветом она зашла в комнату Рианон. Наставница не спала, сидела у окна и смотрела на пустые улицы.       — Я ухожу, — тихо сказала Айя.       Рианон медленно обернулась. В тусклом свете луны её лицо казалось высеченным из камня.       — Я вырастила тебя, Айя. Два года я лепила из тебя то, чем ты стала. Не для того, чтобы ты погибла от стрелы какой-то вшивой разбойницы в придорожных кустах.       — Я не погибну.       — Знаю. Но помни: степь в тебе никуда не делась. Ярость, что ты носишь внутри — твое лучшее оружие и твой злейший враг. Держи её на поводке. Но никогда не позволяй этому поводку ослабнуть.       Она подошла и вложила в руку Айи маленький, тяжёлый предмет. Это был идеально сбалансированный метательный нож, тонкий и острый, как осколок льда.       — Возьми, небольшой подарок от меня. Теперь иди.       Девушка сжала в руке холодный металл.       — Спасибо, наставница.       Она поклонилась и вышла, не оглядываясь.       Утро встретило Айю хрустальным холодом. Туман, густой, как молоко, стелился по земле. Двор постоялого двора уже был похож на муравейник: скрипели колеса, фыркали лошади, ругались возницы, проверяя крепления груза. Караван был внушительным: десяток тяжёлых крытых повозок, гружённых тюками с шерстью и бочками с вином, и несколько легких фургонов торговок помельче. Воздух пах лошадьми, кожей, дёгтем и дорожной пылью.       Айя подвела свою кобылу, выносливую и вышколенную, как она сама. Проверила стремена, подтянула подпруги, закинула за спину длинный тисовый арбалет и колчан. Она вскочила в седло одним легким, плавным движением.       Она разительно отличалась от других нанятых охранниц — грубоватых, шумных женщин в потертых кольчугах и шлемах. Айя была молчаливым изваянием из чёрной кожи и стали. Капюшон её черной накидки скрывал лицо, оставляя в тени лишь острый подбородок и твердо очерченные губы. Возницы и торговки поглядывали на неё со смесью любопытства и суеверного страха. Она их игнорировала.       Староста каравана, дородная женщина по имени Бруна, с красным, обветренным лицом, подошла к ней, уперев руки в бока.       — Эй, деваха! Так это ты наша новая защита от Рианон? — она громко фыркнула, окидывая Айю скептическим взглядом с ног до головы. — Не слишком ли ты хрупкая для такой работы? Дорога-то неблизкая.       Айя медленно повернула голову. Она не произнесла ни слова. Она просто посмотрела на Бруну. Её взгляд был абсолютно холодным и безжизненным, как у змеи. Насмешливая ухмылка медленно сползла с лица старосты. Женщина поёжилась, что-то невнятно пробормотала себе под нос и поспешила к головной повозке.       Раздалась команда. Скрипнули колеса, и караван медленно тронулся в путь, выезжая из ворот на широкий тракт, уходящий на запад, к далеким, затянутым туманной дымкой горам.       Айя ехала чуть в стороне, её взгляд непрерывно просеивал окрестности — каждый придорожный куст, каждую складку местности, каждый холм на горизонте. Она была часовым, дозорным, живым щитом этого неповоротливого, скрипучего организма. На привалах она не участвовала в общих разговорах у костра. Девушка молча ела свою порцию, чистила оружие до блеска и спала чутким, звериным сном, положив руку на рукоять меча. Иногда старые кошмары всё ещё приходили, вырывая её из сна, но она научилась просыпаться мгновенно и беззвучно, не выдав своей слабости никому.       Она смотрела на уходящую вдаль дорогу и не оглядывалась. Прошлое осталось за спиной. Будущее было туманной точкой на горизонте. Существовало только настоящее: ветер в лицо, твёрдое седло под собой и долг, который нужно выполнить. Любой ценой.