Ловец Снов

      Предрассветная мгла ещё цепко держала мир в своих объятиях, когда Айя выехала из городских ворот. Воздух был холодным и неподвижным, город спал, но ей было не до сна. Тревога, острая и ледяная, гнала её прочь, заставляя сердце биться в тяжёлом, рваном ритме. Она неслась, не щадя коня, вонзая шпоры в его бока. Каждая упущенная минута казалась украденной вечностью. Она боялась опоздать. Панически, до тошноты, боялась, что приедет слишком поздно, что её скорость окажется бесполезной перед лицом чужой вязкой жестокости.       Айя слишком хорошо понимала, каким тёмным и жестоким может быть невежество в отдалённых деревнях. В столице и больших городах охота на ведьм стала чем-то из диких сказок, пережитком прошлого. Никто образованный, никто, кто держал в руках книги, не верил в ведьм. Но там, в глубинке, где мир людей ограничивался околицей, а жизнь — сменой времён года, старые страхи были живее всех живых. Они дремали под тонкой коркой повседневности, готовые в любой момент прорваться наружу и потребовать крови. Часто всё заканчивалось страшным самосудом, быстрым и безжалостным.       Королева Алия, уже пожилая, мудрая женщина, каждый раз приходила в ярость, узнавая о подобных случаях. Она немедленно посылала своих людей расследовать, карать виновных и остановить эту дикость. Но её гонцы и солдаты всегда прибывали на пепелище. Ещё ни разу они не смогли предотвратить трагедию. И страдали всегда одни и те же: травницы, знавшие свойства корней и трав, лекари, чьи руки умели врачевать, акушерки, помогавшие новой жизни появиться на свет. Все те женщины, чьи знания возвышались над примитивным бытом, чья сила казалась простым, забитым людям колдовством. Мир простых жителей состоял из мотыги и домашнего скота, и всё, что выходило за его пределы, вызывало ужас.       Айя помнила деревню, в которой жила Талья. Помнила до мельчайших деталей. Помнила косые, полные подозрения взгляды, которыми её провожали. Помнила глухой стук камней, брошенных в спину. Талья привезла её туда совсем юной, измученной и потерянной. Она была тогда чуть младше, чем Исана…       Исана…       Образ девочки вспыхнул в сознании непрошено, ярко. Маленькое золотоволосое существо с большими синими, как небо глазами, хрупкое и доверчивое. Айя с силой встряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет. Она не милое дитя. Она — отпрыск народа, который вырезал её семью, сжёг её дом, уничтожил всю её жизнь. «Вернусь и продам тебя», — эти слова, холодные и твёрдые, она бросила девочке на прощание.       Исана, наверное, выросла за эти годы. Айя редко позволяла себе думать о ней. В коротких письмах она буднично спрашивала Талью, как растёт этот ребёнок, не болеет ли, но не более. Девочка была милой, она привязалась к Айе, тянулась к ней с детской непосредственностью… Но наемница не имела права поддаться этим чарам. Её решение было твёрдым, выкованным из боли и ненависти. Она приедет, заберёт Талью в столицу, подальше от этих деревенских дикарей с их суевериями. А девчонку увезёт на запад и продаст на невольничьем рынке, как и планировала с самого начала. Никакие детские сказки Исаны про дар прогонять плохие сны, никакие рассказы про нити судьбы не повлияют на это решение. Айя избавится от последнего живого напоминания о своём прошлом.       Но сейчас не об этом.       Не об этом.       Сейчас главное — успеть. Айя снова пришпорила коня, сливаясь с ним в едином порыве. Скорее, скорее. На следующей станции будет свежий конь. Главное — не опоздать…       Она сменила коня, не дав себе и минуты на отдых. Усталость свинцом наливала тело, но воля была острее стали. Все её чувства, обострённые годами тренировок, кричали о беде. Не о той, что может случиться, а о той, что уже происходит или свершилась. Успеть, успеть, только бы успеть! Талья, держись, я уже близко… И Исана… глупое, ненавистное создание…       Держись.       Держитесь обе.       Я близко…       Только бы успеть!       Она меняла коней уже дважды. Дорога превратилась в размытую ленту под копытами. Солнце давно скрылось за горизонтом, когда она начала узнавать знакомые места… Деревня была недалеко. И тогда она почувствовала его.       Запах.       Не запах дыма от очагов, не аромат печёного хлеба. Это была едкая вонь пепла, въевшаяся в саму землю, в стволы деревьев, в ночную тишину. Воздух застыл в лёгких, густой и тяжёлый. Мир сузился, схлопнулся до одного-единственного чёрного шрама на теле земли — обугленных балок и горстки золы там, где должен был стоять дом.       Дом Тальи.       «О боги, нет, нет…» — одни губы беззвучно шептали слова, но из груди вырвался лишь тихий, сдавленный стон.       Она не помнила, как спешилась. Ноги, онемевшие от долгой скачки, сами понесли её, спотыкаясь о корни и камни. Не к пепелищу. Туда смотреть было нельзя, это означало бы признать конец. Инстинкт, отточенный годами выживания, вёл её к единственной двери, за которой мог быть ответ. Хижина соседки Майи. Не стук, не просьба о помощи, а слепая, ярость направляла её ногу. Ветхая дверь разлетелась с оглушительным треском, осыпая порог трухлявой щепой и впуская внутрь холодный ночной воздух.       Внутри царил уютный полумрак, пахло свежим хлебом, сушёными травами и … страхом.       Мирная беседа за столом оборвалась пронзительным женским визгом. Дети, до этого дремавшие в материнских объятиях, разразились испуганным плачем. Женщины инстинктивно прижали их к себе, заслоняя своими телами от той, что застыла в дверном проёме.       Залитая мертвенным светом луны, Айя казалась призраком отмщения. Вся в дорожной пыли, а лицо — маска нечеловеческой боли и клокочущего гнева. Её глаза, два раскалённых угля во мраке, метались по комнате, выискивая, впиваясь в каждое лицо.       — Где?..       Слово не было криком. Оно сорвалось с её губ низким, разрывающим душу рёвом раненого зверя. Оно заставило воздух в хижине задрожать. Она шагнула вперёд, и старые половицы застонали под её сапогами. Яростным движением она опрокинула табурет; дерево с сухим треском ударилось о пол, и женщины вздрогнули, отшатнувшись ещё дальше.       Из теней, тяжело поднимаясь, выступила пожилая женщина, за ее юбку отчаянно цеплялась маленькая девочка лет пяти. Руки Майи так сильно тряслись, что она бессильно прижала их к груди, пытаясь унять дрожь.       — Айя? О, боги! Айя?!       — ГДЕ! МОЯ! МАТЬ!       Второй рёв был громче, отчаяннее. В нём слились воедино вся её боль, всё бессилие и тоска долгих лет разлуки, вся надежда, рухнувшая в одночасье на пепелище родного дома. Дети забились в истерике, пряча заплаканные лица на груди матерей.       — Она… её… — Майя заломила морщинистые руки, слёзы ручьями текли по её щекам. — Я пыталась, Айя, клянусь, я пыталась им объяснить! Говорила, что Талья не ведьма! Говорила, что знаю её всю жизнь, что руки её творили только добро! — её голос срывался на визгливый, бессильный шёпот. — Но у меня тоже семья! Дочери, внучки! Они бы и нас… Прости, я… я не смогла!       Айя подошла к ней вплотную. Её тень поглотила старуху. Дыхание было тяжёлым, хриплым, вырывающимся из груди с силой.       — Что с ней сделали.       — Её… сожгли. Три дня назад…       Мир исчез. Звуки, запахи, свет — всё утонуло в оглушающей тишине. Сердце Айи пропустило удар, замерло, а затем ударило с такой бешеной силой, что острая боль пронзила виски. По телу прокатилась волна обжигающего жара, мгновенно сменившаяся ледяным холодом. Руки задрожали мелкой, неудержимой дрожью. И тогда из её груди вырвался звук, которому нет названия в человеческом языке. Не крик, не стон, а вопль израненной души, вопль такой ярости и безысходности, от которого кровь стыла в жилах.       Женщины в ужасе отпрянули, закрывая уши и зажмуриваясь, будто от вспышки настоящего пламени.       Айя стояла, тяжело дыша. Взгляд её, пустой и тяжёлый, был устремлён в никуда. Майя, рыдая, налила воды в деревянную кружку. Рука её так ходила ходуном, что половина воды расплескалась.       — Выпей… выпей, дитя моё…       Айя медленно перевела на неё свой взгляд. В её глазах не было слёз. Только бездонная пустота, в глубине которой зарождалась буря.       — Кто… — прошипела она, и звук был подобен шипению раскалённого металла, опущенного в воду. — Кто её обвинил?       Майя замерла с протянутой кружкой.       — КТО?! — рёв снова сотряс хижину, заставив пламя в очаге метнуться в сторону.       — За-Зара… — выдавила из себя Майя, всхлипывая. — Она всегда злилась на твою мать… с тех пор, как Талья не смогла спасти её родительницу от чахотки… Она первая крикнула… а потом чужие сплетни, затаённые обиды… — кружка выпала из её ослабевших пальцев, и вода растеклась по полу тёмным, впитывающимся пятном. — Я пыталась! Прости меня, Айя, не причиняй нам зла! Мы не виноваты!       Буря в глазах Айи сменилась новым, ледяным ужасом. В памяти всплыло другое лицо. Хрупкое, с доверчивыми голубыми глазами и водопадом золотых волос.       — Девочка… — выдохнула она, и в этом слове было больше страха, чем во всех её криках. — Она тоже?.. Исана…       Мысль об Исане, охваченной пламенем, пронзила её острее любого клинка. Она ненавидела её. Она презирала её народ. Но огонь… Не для такой смерти она везла её через три королевства. Не для этого.       — Девочка жива. Пока что… — быстро, испуганно проговорила Майя, ухватившись за эту нить. — Она в доме старосты. В подвале. Её пытали… хотели, чтобы призналась, что она ведьма… но она молчит… Какая из неё ведьма, она же дитя совсем!       — В доме старосты? Тетки Зары? — голос Айи стал тихим и опасным, как лязг затачиваемой стали. — Она всё ещё староста?       Майя, захлёбываясь слезами, лишь судорожно кивнула.       Айя окинула взглядом всю сцену: трясущуюся от ужаса Майю, её маленькую внучку, вцепившуюся в подол бабушки, её дочерей, забившихся в самый тёмный угол с ревущими младенцами. Семья. То, чего её лишили.       Дважды.       Она медленно, каждым своим движением излучая угрозу, повернулась к выходу. На пороге остановилась. Не оборачиваясь, она бросила через плечо, и каждое её слово было обжигающе холодным:       — Если ты, или кто-то из твоего выводка до рассвета высунет свой нос на улицу… я сожгу этот дом вместе с вами.       Она не стала ждать ответа. Вышла в ночь, впитавшую запах гари. Одним движением взлетела в седло. Конь, почуяв слепую ярость всадницы, беспокойно заплясал на месте.       И тогда она понеслась. Ураганом пронеслась по тёмной, спящей деревне к дому старосты. К дому Зары. Ветер с силой бил в лицо, вырывая из глаз слёзы, которые тут же высыхали на её щеках, не принося облегчения. В её душе пылал огонь мести. Тот самый огонь, что поглотил её приемную мать.       Теперь он горел в ней.