Ловец Снов

      Дверь с грохотом врезалась в стену. Айя стояла, тяжело дыша, вбирая в себя картину, которая открылась перед ней.       Исана замерла у камина, застигнутая врасплох. На ней была лишь тонкая ночная рубашка из грубого льна, но в дрожащем свете огня она казалась одеянием из света. Пламя просвечивало ткань, создавая призрачный, дразнящий силуэт, обрисовывая каждую линию, каждую кривую её тела — хрупкие ключицы, тонкую талию, округлость бёдер. Золотые волосы, распущенные по плечам, казались жидким металлом, в котором играли отсветы огня.       — Айя? Ты уже вернулась? Устала? — голос Исаны прозвучал тихо, сонно, в нём не было ещё тревоги, лишь лёгкая усталость.       Айя издала короткий, хриплый, беззвучный смешок. Устала? Она была измождена до самого дна своей ожесточённой души. Но не физической усталостью — её глодала другая, страшная усталость от самой себя, от этой невыносимой внутренней борьбы.       — Нет, не устала, — её собственный голос прозвучал чужим, низким и густым, налитым элем и чем-то ещё, тёмным, клокочущим внутри.       Она сделала шаг вперёд, и дверь захлопнулась за ней. Глаза, тёмные и блестящие, как обсидиан, не отрывались от Исаны. Они скользили по ней, пожирая, изучая, словно пытаясь запомнить, впечатать в память каждую деталь.       — Айя? — в голосе девушки впервые прозвучала неуверенность, тревожная нотка.       Она инстинктивно отступила, спина упёрлась в шершавый камень камина. Она видела этот взгляд всего один раз. Тогда, на кухне Сары. Взгляд, в котором не осталось ничего человеческого, лишь похоть.       — Айя? — она выдохнула ее имя.       — Подойди ко мне, — приказ прозвучал тихо, но с той стальной твёрдостью, от которой стыла кровь.       Исана не двинулась с места, застыв от страха.       Тогда Айя двинулась сама. Её шаги были тяжёлыми, уверенными. От неё пахло дорогой, потом, пылью и крепким, кислым элем. Она приблизилась вплотную, нарушив любое допустимое расстояние. Грубо подцепила пальцем подбородок Исаны и заставила её поднять голову.       — Какая же ты красивая, — её шёпот был обжигающим и горьким. — Почему я раньше не замечала этой твоей красоты? Всё время смотрела и не видела.       — Айя… пожалуйста… — голос Исаны дрожал, её глаза были полны смятения. — Ты… ты выпила? Прошу, ложись, поспи…       — С тобой, красавица, — наемница криво усмехнулась, и в этой усмешке было что-то неузнаваемое и пугающее. — Хочу упиться тобой.       Её пальцы, шершавые и твёрдые от постоянного держания оружия, медленно провели по щеке Исаны. Кожа девушки была невероятно мягкой и горячей. Затем её рука поползла вниз, скользнула по шее, остановилась в ямочке ключицы, замерла на мгновение, чувствуя частый пульс. Пальцы дрогнули и двинулись дальше, к вырезу рубашки, к началу округлости груди. Другой рукой она с силой вцепилась в талию, притянула к себе так резко, что Исана вскрикнула от неожиданности, и этот звук был грубо поглощён её ртом.       Это не был поцелуй. Это было насилие. Жестокое, безжалостное вторжение, полное желания не ласкать, а поглотить, подчинить, сломать, стереть. Исана затрепетала в её железных объятиях, её руки упёрлись в грудь Айи, пытаясь оттолкнуть, стараясь вырваться.       — Айя… нет, Айя, не надо! — крик, наконец, вырвался на свободу, когда та ненадолго оторвалась, чтобы перевести дух. — Отпусти, ты пьяна! Ты не понимаешь, что делаешь!       — И что? — глаза Айи пылали мрачным, триумфальным огнём. — Я и пьяная могу… Пойдём в кровать! — она прорычала и, не отпуская, поволокла Исану к узкому, жалкому ложу в углу комнаты.       Исана споткнулась о подол своей рубашки, упала на колени. Айя с силой дёрнула её за локоть, подняла, вцепилась в волосы и потащила дальше, не обращая внимания на её стоны.       — Айя, нет! Айя, не надо! — слёзы брызнули из глаз девушки, покатившись по щекам горячими ручейками. Она всё поняла. Всё. И осознала всю беспомощность своего положения. Её силы, её мольбы — всё это было ничто против слепой, животной ярости, что двигала Айей. — Умоляю, Айя, не делай этого! Не унижай меня так! Не причиняй мне эту боль! Прошу!       Но Айя не слышала. Она ХОТЕЛА. И она всегда брала то, что хотела.       Она грубо толкнула Исану на постель и нависла над ней, загораживая собой свет от камина, огромная и страшная.       — Какая ты желанная, Исана… — выдохнула она, и её сильные, ловкие руки впились в ворот рубашки.       Раздался резкий звук рвущейся ткани. Ещё один. Тонкий лён не мог противостоять её силе. Рубашка разошлась, обнажая хрупкое, прекрасное, беззащитное тело, кожу, мерцающую в полумраке, как шёлк.       — Нет, Айя, нет! — мольбы Исаны перешли в истеричные, захлёбывающиеся рыдания.       Она пыталась сопротивляться, бить её слабыми кулаками, царапаться, отбиваться, но её движения были жалкими и беспомощными против тренированного тела наёмницы. Айя лишь с усмешкой перехватила ее слабые руки и сжала их у девушки над головой.       — Айя… нет! Пусти! Отпусти, прошу!       — Заткнись, западный крысёныш! — прорычала Айя, коленом грубо раздвигая её сведённые от страха ноги.       Исана замерла под ней, обнажённая. Совершенная в своей хрупкой красоте. Такой беззащитной Айя ещё не видела её никогда. Её кожа покрылась мурашками от страха и холода. Небольшая, упругая грудь высоко поднималась в такт частому, прерывистому, истерическому дыханию. Айя замерла на мгновение, всё ещё удерживая её запястья, впиваясь взглядом в это зрелище, пьянея от него и от своей власти.       А потом она увидела её лицо. Прекрасное, нежное, залитое слезами. Синие, бездонные глаза, полные не просто ужаса — в них было осознание того, что тот, кому она доверяла больше всего, причиняет ей такую боль.       — Айя, прошу… не надо… — её рыдания сотрясали всё тело. — Неужели это то, чего ты всегда хотела? Изнасиловать меня? Айя! — её крик был полон отчаяния и недоумения.       — Заткнись! — прорычала Айя.       Её рука, грубая и сильная, опустились на нежную, упругую грудь, сжали её, причиняя боль. Пальцы поползли вниз, по плоскому, напряжённому животу, впились в нежные бёдра. Она пригнулась, пытаясь грубо, жестоко зажать её крики своим ртом, высосать из неё покорность, сломать её невинность своей ненавистью и желанием, доказать себе, что между ними нет никаких «нитей», есть только сила и подчинение.       И тогда Исана изловчилась.       Отчаянное, яростное движение головы. И Исана укусила ее. Острая, жгучая, невыносимая боль, разлившаяся по губе. Медный солоноватый вкус крови попал ей в рот.       Айя взвыла от боли и ярости, отпустила девушку и рефлекторно занесла свою руку для удара. Жест, отточенный тысячами драк.       Исана вся сжалась, прикрывая лицо руками, её рыдания на секунду стихли, тело сжалось? приготовившись принять боль, покориться ей.       — Нет… нет… Айя, молю, нет… — её голос был едва слышен, тоненький, разбитый. Она превратилась в один сплошной, трепещущий от страха и отчаяния комок. Совершенно беззащитный.       И Айя… замерла.       Её занесённая рука дрогнула в воздухе. Кровь с разбитой губы капала на простыню, оставляя тёмные пятна. Она смотрела на это существо под ней. Такую хрупкую. Такую прекрасную. Такую… сломленную. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с кровью Айи на ее губе.       Внутри что-то надломилось с оглушительным, незримым грохотом. Вся ярость, вся похоть, вся мгла отступили, обнажив голую, незащищённую боль. Боль одиночества. Боль потери. Боль от осознания, что она, Айя, сильная и несокрушимая, стояла на краю самой страшной пропасти — пропасти собственного падения.       Она, резко отшатнувшись, поднялась с кровати. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, в горле стоял ком. Она смотрела на дрожащую плачущую фигурку на постели, на красные пятна уже проступающие на запястьях, на разорванную в клочья рубашку, на её обнажённость, которая теперь выглядела не желанной, а ужасающе уязвимой.       — Дрянь… — прошипела она, но в её голосе не было ни силы, ни злости — лишь бесконечная, всепоглощающая пустота и отвращение. К самой себе. — Западная крыса…       Она издала какой-то животный, внутренний, заглушённый рык, полный ненависти, стыда и самоотвращения, развернулась и, пошатываясь, пошла прочь. Выскочила за дверь и захлопнула её так, что с потолка посыпалась старая штукатурка.       Она сбежала вниз по лестнице, не видя ничего перед собой. Она бежала от того, что едва не совершила. От того чудовища, что увидела в себе. От той бездны, что внезапно разверзлась у её ног и в которую она едва не рухнула.       А в комнате осталась лежать Исана.       Одна.       Обнаженная.       Униженная.       Плачущая в подушку, пытаясь понять, что только что произошло и почему её мир, и без того хрупкий, теперь разлетелся на осколки окончательно. И самый острый, самый болезненный осколок — это был последний взгляд Айи. Не тот, полный ненависти и желания, а тот, финальный — полный растерянности, боли и стыда. Именно этот взгляд ранил её глубже любых синяков и разорванной ткани.