Собирать цветы

Знакомы они были давно. Настолько давно, что уже едва ли помнили момент их знакомства. Но было ли это давно? Здешние препараты сильно сокращают память и небрежно стирают даже самые дорогие воспоминания. Раз уж забылись, значит не так дорого, правда? Главное, что они оба знали, что никогда не забудут друг друга. Как минимум причиной тому было то, что они соседи по палате. Серые стены, некогда покрашенные в белый, серые халаты, заляпанные чем-то, что уже давно не отмывается… К этим условиям оба товарища уже давно привыкли, но зимой не могли. Отопления не было. Батарей в здании, как знал Санчез, было совсем немного, да и те едва ли работали. Врачи ходили в куртках, а Санчез и Алфёдов… А какой им дело до Санчеза и Алфёдова? Для врачей они не больше чем психи, судьба таких мало кого заботит. По крайней мере, Саша уже меньше сомневался в том, адекватен ли он. Порой пугающие до дрожи мысли были, но в этом месте главное не показывать свою слабость никому, кроме самых близких, а самыми близкими друг для друга они были сами. Редко тут кому довериться можно. За благополучием пациентов не следили. Вовремя есть давали – на том спасибо. Санчез пытался согреть конечности и лишь время от времени поглядывал на пустой взгляд товарища. Тому здесь не нравится, он не до конца адекватен, это трудно отрицать. Ему не нравится то, что вокруг все слишком одинаковые, что все они лишь куклы. Долгая история была с тем, как же сюда попал Алфёдов, но опуская все подробности, убрать неожиданно появившуюся "куклу" на пороге своей спальни было не лучшим решением. При этом Саша его не боялся, ни капли. Оба были со странностями, оба верили только друг другу. Санчеза было достаточно лишь поддакивать тому, какие все фальшивые, как Алфёдов медленно, но уверенно начинал доверять соседу по палате, так дошло и до дружбы, очень крепкой дружбы, той самой, какой она является сейчас. Саша уже и сам не знал, нужна ли ему была эта дружба в целом, но понимание того, что только этот человек верит ему, поддакивает, выслушивает и в периоды адекватности пытается помочь всегда заставляли избавиться от этой мысли. Смотреть в потолок было безумно скучно. За столько времени уже каждая трещинка кажется знакомой, а новые трещины, дырки или некая живность (которые, к слову, сейчас не решались выходить из своих тёплых укрытий) замечались сразу же. Скучно просто ничего не делать, очень. От скуки поглядывал порой на соседа. За столько времени выучил его уже. А тот просто смотрит в никуда, взгляд пустой, грустный, пугающе грустный. Некоторые участки его тело выглядывают из-под одеяла, но реакции на это не следует. — Алфёдов? — подаёт, наконец, тихий голос Саша, слегка приподнимаясь. Неприятно было знать, что эта безучастность явно значила, что что-то опять триггернуло Алфа и тот опять может начать буянить, пытаться выбраться, желать убить этих ненастоящих людей и так далее по списку. Санчез выдыхает, явно не желающий, чтоб к ним заходили санитары. Те всегда будут относиться что к нему, что к Алфёдову не больше, чем к мусору. Приходится встать и, морозя оголённые пятки, брести к чужой постели. Без стыда и спроса падает на неё, после закидывает ноги на постель, чтоб не было холодно. Приходится даже немного "потыкать" товарища, чтоб тот, наконец, отвлёкся от транса и сказал тихое: "Что?". На вопрос получает обеспокоенно недовольный взгляд. — Ты сильно хочешь, чтоб к нам сейчас зашли санитары тебя успокаивать? Санчез знал, что нет. Не то, что Алфёдов часто делился ощущениями от всего этого, всё и без того было написано на бледном личике. Успокоительные, может, помогают от мыслей, от моральной боли, но от физической не избавляли, потому и видно было, как скрюченный, замёрзший, порой даже заплаканный забивается в угол и не хочет подпускать к себе даже Санчеза. Влияние это таблеток или просто Алф никогда полностью не доверится Саша – неизвестно. — Нет, — уже чуть громче слышно Алфёдова. Парень часто слышал этот вопрос, поскольку часто проваливался в этот транс. Чаще всего просто задумывался, но после того, как Санчезу удавалось выдёргивать его из предистеричного состояния недовольства приходилось сдерживать. Сейчас, конечно, совершенно новая ситуация. Перед глазами уже недавно или ещё давно плыли картинки, где его самые-самые близкие были похоронены. Это были воспоминания, не его воспоминания, но им верил, пусть не хотел. Санитары и врачи давно это знали, поэтому сразу, всегда предупреждали неожиданно вспомнивших про их старого друга, после чего выпроваживали, зная, что и так временами буйный Алфёдов может навредить и им. Двоим холодно. Оба понимали, что зима всегда проходит безумно сурово. Каждый раз она проходила, но каждый раз было немного страшно. Алфёдов знает, что будет дальше, знает и Санчез, вопрос лишь в том, кто первее сдасться. Минута, две, три… Наконец, не выдерживает Алф, поднимаясь и прижимаясь к чужому отчасти тёплому телу. Тот же, вздыхая, что Алфёдов опять не позаботился об одеялах, укрывает обоих потеплее, чуть ли не с головой, потом, более расслабленный, прижимает и прижимается к телу товарища. Так теплее. И тут звучит вопрос, такой неожиданный: — Тебя уже реже воспринимают за больного, — начинает Алфёдов. — Что мы будем делать, когда тебя выпишут? Санчез держит лёгкую улыбку. Он чувствовал, что будет это не скоро, ведь до сих пор не знал, выпустят ли его вообще. Так и думал, что скончается здесь. В ответ пытается спрятать замёрзший нос где-то рядом с шеей друга, на что получает ёрзание и недовольный выдох. — Меня не выпишут. А если и выпишут, то я принесу тебе, наконец, те лилии, на которые ты зуб точишь с первого дня. Какие лилии? Самые обычные, белые, где-то недалеко за забором дурки. Для Алфёдова в целом единственным развлечением было срывать цветы и медленно их ощипывать, пока не останется лишь серединка. Цветы ведь как люди: у кого-то жёлтая середина видна сразу, у кого-то к ней надо добраться, а у кого-то за красивыми лепестками не скрывается вообще ничего. Интересно бывает просто повыщипывать листочки или даже полюбоваться на простой цветок. Здесь других занятий нет и не было. Разве только дерево грызть, но каждую прогулку там и так толпа была. Неприятное зрелище, но в этом месте даже здоровый рассутюдок потеряет. Алфёдов, отчасти недовольный таким ответом, опять вздыхает, но не в силах отодвинуться от друга. Сейчас даже наоборот, обнимает его, мягко водит по костяшкам, пытаясь не уйти вновь в транс благодаря тактильным ощущениям. И, надо сказать, оно помогает. Так даже стало потеплее. А Санчез только обнимает в ответ покрепче и тоже пытается согреться. Время идёт быстро. Оба усмирённые теплом и объятиями не сразу, но засыпают, оба стараются согреть носы друг о друга, что во сне уже превращается даже в небольшую войну. Наконец, находится наиболее удобная поза для такой попытки погреться. Так хотя бы тепло, так трудно замёрзнуть, трудно опять начать буянить. Алфёдов старается прижаться ближе, держать крепче, словно бы и с Санчезом что-то случится, словно бы он уйдёт и никогда уже не вернётся. Так они и переживут этот суровый декабрь, после него ещё более опасный на холод январь, а дальше будет легче. В январе, обычно, оба парня не отлипали друг от друга, а батареи старались топить как можно лучше, но старая техника часто сбоила и тем самым вся зима была безумно холодной и опасной. Так и переживут… *** Прошло около полугода. Алфёдов словно бы чувствовал, что Санчеза выпишут из больницы. Уезжать было, мягко говоря, больно, особенно под январь. Правда обещали, что к нему подселят нового соседа, поэтому волнение медленно сходило на "нет". Вот, выписали, Саша обживался долго, а когда, наконец, получилось более-менее встать на ноги, пришла пора наведать старого друга. Пустыми шагами парень шёл по влажной земле, держа в руке те самые белые лилии. Пришёл к камню с небрежно выгравированным именем, датой рождения и смерти – "01.01.2024". Положил цветы с выдохом, после чего прочёл уже знакомую ему надпись: "Что мы будем делать?", ту самую надпись, которую выбрал цитатой на памятник своему другу. В голове, стоя тут, до сих пор крутились слова о том, что тот новый сосед убил того, кто согревал Санчеза суровыми зимами, благодаря кому может сейчас ходить здесь, а не по сырым коридорам лечебницы. И на навсегда застывший вопрос всегда будет звучать лишь один ответ: "Собирать цветы" — только на этот раз не для развлечений, а для того, чтоб показать их другу, уже давно-давно спящему, уставшему, побитому и замёрзшему, навсегда замёрзшему, навсегда Алфёдову…