Теория риска

Аромат дорогого эспрессо, смешанный со сладким, утонченным запахом спелой клубники и свежего дождя, витал в просторной гостиной пентхауса. Это был запах Ли Минхо — запах дома, спокойствия и абсолютной, безоговорочной принадлежности. Запах, который Хан Джисон, альфа и некоронованный король ночного города, готов был защищать ценой собственной жизни. Последние несколько дней этот аромат был оттенен едва уловимой ноткой тревоги. Прошло ровно 72 часа с тех пор, как Джисон, поцеловав его на прощание так, будто собирался на войну, что, в общем-то, было недалеко от истины, исчез в лифте, пообещав «решить один вопрос». Минхо сидел, закутавшись в кашемировый плед Джисона, и пытался читать. Но буквы расплывались перед глазами. Он вставал, ходил по комнатам, прислушивался к каждому шороху за окном. Его внутренний омега, обычно убаюканный абсолютной безопасностью, которую ему обеспечивал альфа, сейчас тревожно завывал, чувствуя опасность, угрожавшую его паре. В руке он безвольно держал остывший телефон. Последнее сообщение от Джисона было от вчерашнего утра: «Всё хорошо, солнышко. Скучаю» «Всё хорошо» от Джисона могло означать что угодно: от «я только что избежал покушения» до «я завтракаю круассаном». Минхо знал его слишком хорошо. Знал ту скрытую боль в голосе, которую альфа пытался заглушить ласковыми словами, и тот специфический запах дыма и металла, который приставал к его пальто после особенно «жарких» ночей. На четвертый день терпение Минхо лопнуло. Тихое, почти неслышимое для посторонних уха, оно оборвалось с тонким, как лезвие, звоном. Тревога, долго копившаяся в глубине его души, переплавилась в холодную, яростную решимость. Его альфа был в опасности. Его дом был под угрозой. И с этим было покончено. После последней пары в университете, где он с безупречным, ледяным спокойствием читал лекцию о постмодернистской литературе, Минхо не поехал в свой роскошный пентхаус. Он сел в свой скромный седан, подаренный Джисоном специально для того, чтобы не привлекать внимания, и набрал в навигаторе адрес «Ауры» — самого модного клуба в городе, официального лица империи Хан Джисона. Подземный паркинг клуба была пустым в это время суток. Его машину тут же окружили двое крупных альф в черных костюмах. Один из них, узнав Минхо, резко отступил и почтительно склонил голову. Минхо вышел из машины с видом короля, ступающего на землю мятежной провинции. Его тонкие пальцы поправили складки на строгом пиджаке, а взгляд, обычно мягкий и теплый для студентов, сейчас был холодным и острым, как скальпель. — Господин Ли, — один из охранников, альфа с шрамом на щеке, заговорил почтительно, но с ноткой паники. — Вы не должны быть здесь. Это небезопасно. — Где мой муж? — голос Минхо был тихим, без единой дрожи. Он звучал как шелест шелка над обнаженным клинком. — Босс… он занят. У него важные переговоры, — второй охранник попытался встать на его пути, но под взглядом Минхо его воля дрогнула, и он невольно отступил на шаг. Запах клубники и грозового дождя, обычно такой безобидный, сейчас сгустился, становясь почти осязаемым, подавляющим. Это был не запрос. Это был ультиматум. — Важные переговоры, — повторил Минхо без тени выражения на лице. — Тогда я не буду ему мешать. Я просто подожду в его кабинете. Не дожидаясь ответа, он двинулся к лифту. Охранники обменялись паническими взглядами, но тронуть его — поднять руку на того, ради кого босс без раздумий снес бы голову любому, — было равносильно самоубийству. Они могли только беспомощно проводить его взглядом и лихорадочно сообщать о происшествии по рации. Лифт плавно поднялся на верхний этаж. Двери открылись прямо в просторный приемный зал, отделенный от кабинета Джисона тяжелой дверью из темного дерева. Здесь царила тихая паника. Двое помощников альфы — Чанбин и Чан, обычно невозмутимые как скалы, — метались между столами, их запахи металла и кожи, обычно такие сдержанные, сейчас пахли адреналином и страхом. Увидев Минхо, они застыли на месте, как школьники, пойманные на месте преступления. — Минхо-щи, — Чан, старший из них, сделал шаг навстречу, пытаясь взять себя в руки. Его голос прозвучал неестественно громко в гробовой тишине. — Джисон-ним сейчас не может… — Где он? — Минхо не стал слушать. Он подошел вплотную, его хрупкая фигура вдруг показалась им невыносимо массивной, заполнившей все пространство. Его сладкий омежский аромат обрушился на них волной, и в нем не было ни капли привычной мягкости — только ледяная, неумолимая ярость. — Я спрашиваю в последний раз. Где мой муж? Он смотрел на них, и они видели в его глазах не капризного омегу, а того, чью территорию нарушили, чью пару поставили под угрозу. Примитивное, животное начало, обычно тщательно скрытое под слоем академической элегантности, вырвалось на свободу. Чанбин не выдержал. Он сдался под натиском этой чистой, незамутненной воли. — Засада, — выдохнул он, опуская голову. — Клан Кимов. На складах в порту. Босс поехал на встречу один, это была ловушка. Мы потеряли с ним связь двенадцать часов назад. Команда уже в пути, но… Он не договорил. По лицу Минхо пробежала тень, но голос его остался прежним, мертвенно-спокойным. — Двенадцать часов, — повторил он. И в тишине зала это прозвучало как приговор. — И вы до сих пор здесь? — Мы координируем операцию отсюда, пытаемся вычислить… — начал Чан, но Минхо резко поднял руку, заставив его замолчать. Он повернулся и прошел в кабинет Джисона. Он прошел мимо массивного стола, за которым его альфа вершил судьбы города, и подошел к скрытой панели у книжного шкафа. Не глядя, он ввел код — дату их свадьбы. Панель отъехала с тихим щелчком, обнажив сейф с биометрическим сканером. Минхо приложил ладонь. Система щелкнула, считывая отпечаток, занесенный в базу с высшим приоритетом. Сейф открылся. Внутри, на бархатном ложе, лежали не пачки денег и не кипы документов. Лежал компактный, матово-черный пистолет и несколько обойм. Оружие, которое Джисон принес ему однажды в ярости после попытки похищения и заставил выучить каждый винтик наизусть. «На всякий случай, солнышко. Только на самый крайний». Минхо взял пистолет. Движение было выверенным, точным. Он проверил обойму, с щелчком вставил ее и снял с предохранителя. Звук был сухим и окончательным. Он повернулся к помощникам, бледным, как полотно. В его руке сталь смотрелась инородно и в то же время — абсолютно естественно. — Вы координируете операцию? — его голос был тихим шепотом, от которого по коже побежали мурашки. — Прекрасно. Тогда скоординируйте мне машину и группу. Сейчас. Он сделал шаг вперед, и его запах — клубника, пропахшая порохом и ледяной яростью, — ударил им в ноздри. — Мой альфа ждет. И я очень не люблю, когда меня заставляют ждать. Чан и Чанбин стояли как вкопанные, обмениваясь красноречивыми взглядами, полными ужаса. Перед ними был не просто рассерженный омега. Перед ними была буря, воплощенная в хрупкой, безупречной форме, с холодной сталью в изящной руке. Мысль о том, чтобы силой удержать его здесь, даже не возникла. Это было бы не просто самоубийством — это было бы кощунством. Ли Минхо был их святой святых, их тихим алтарем, ради которого они все и терпели этот ад. И сейчас этот алтарь поднялся, и с него сверкала молния. Чанбин первый выдохнул и схватился за рацию. Его голос сорвался на крик, продиктованный чистым инстинктом самосохранения. — Команда «Альфа-Один» на выход! Немедленно! — он уже бежал к лифту, распахивая двери. — Если с ним что-то случится, босс не просто убьет нас. Он сотрет в порошок! Чан, всегда более сдержанный, уже схватил планшет и сбегал вниз по лестнице, крича в рацию уточнения. Они действовали с слаженностью отлаженного механизма, но механизма, в который воткнули монтировку. Паника была физически ощутима. Через три минуты у заднего выхода стоял черный, непроницаемый внедорожник, окруженный еще двумя машинами. Шесть альф из личной гвардии Джисона, их запахи — гроза, пепел и сталь — смешались в единый коктейль из тревоги и решимости. Они уже знали. Весть о том, что Джисон-ним пропал, и что его омега лично возглавил операцию по спасению, пронеслась по цепи как электрический разряд. Минхо, не говоря ни слова, скользнул на заднее сиденье бронированного автомобиля. Пистолет он не убрал, положив его на колено дулом в пол. Дверь захлопнулась, и кортеж с ревом сорвался с места. Салон наполнился напряженным молчанием, прерываемым только треском рации. Чанбин, сидевший на переднем пассажирском сиденье, обернулся. Его лицо было бледным. — Минхо-щи, прошу, выслушайте обстановку, — его голос дрогнул. — Мы не хотели вас тревожить… — Вы уже потревожили, — отрезал Минхо, глядя в темное стекло, в котором отражалось его собственное, абсолютно спокойное лицо. — Говорите. Кто, где, сколько. И почему вы до сих пор не там? Его тон не оставлял пространства для препирательств. Это был голос командира. Того самого командира, который годами незаметно управлял самим Хан Джисоном. Чан, на связи через планшет, начал доклад, стараясь говорить четко и по делу: — Клан Кимов. Они предложили встречу для обсуждения перемирия на старых рыбных складах в четвертом доке. Джисон-ним поехал с минимальной охраной — всего двое людей, жест доброй воли. Это была ловушка. На планшете замигала схема доков. — Мы потеряли связь двенадцать часов назад. Последний сигнал — короткая очередь на аудиозаписи с микрофона одного из охранников. Мы считаем, их заблокировали в основном ангаре, — Чан переключил картинку. — У Kимов там не менее пятнадцати бойцов, возможно, до двадцати пяти. Они контролируют все входы. У нас есть дроны, но они глушат связь. — Наши силы? — спросил Минхо, его глаза бесстрастно скользили по схеме, впитывая каждую деталь. — Первая группа уже на подходах, держит периметр, но не вступает в бой без приказа, чтобы не спровоцировать штурм. Вторая — мы — вот. Ждали вашего… — Чан запнулся. — Вы ждали, пока я приду и скажу очевидное, — закончил за него Минхо. Он указал тонким пальцем на планшет. — Здесь. Тыловая дверь для погрузки. Заблокирована изнутри, но старый металл. Подрыв или таран. Они будут ждать атаки с главного входа. Мы войдем отсюда. Он поднял глаза на Чанбина, и в его взгляде не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, отточенная ярость. — Вы ведете основную группу в лоб. Шумно. Очень шумно. Отвлекайте их, — затем он посмотрел на водителя и двух альф в салоне. — Мы — группа из четырех человек — проходим с тыла. Быстро и тихо. — Нет! — вырвалось у Чанбина. — Минхо-щи, вы не можете… мы не можем вас туда пустить! Джисон-ним… — Джисон-ним, — перебил его Минхо, и его голос впервые зазвучал как ледяная сталь. — Мой муж. Он там, потому что вы его плохо охраняли. И сейчас он будет спасен, потому что я так сказал. Ваша задача — обеспечить мне путь и не мешать. Понятно? В салоне повисла мертвая тишина. Запах клубники и грозы был таким плотным, что альфы невольно сглотнули, почувствовав на инстинктивном уровне его непререкаемую волю. Чанбин, побелев окончательно, просто кивнул и развернулся к рации, отдавая приказы. Кортеж мчался по ночному городу, и Ли Минхо сидел, сжимая пистолет, его прекрасное лицо было каменной маской. Где-то там был его альфа. Его дом. И тот, кто посмел поставить это под угрозу, уже был для него мертв. Бронированный внедорожник резко затормозил в темном переулке, в двух кварталах от сияющего огнями и грохотом перестрелки порта. Воздух гудел от выстрелов и криков — основная группа Чанбина начала свой «шумный» диверсионный налет. Чанбин развернулся на сиденье, его лицо было искажено гримасой отчаянной мольбы. — Минхо-щи, прошу вас! Останьтесь в машине! Мы сами… Мы найдем его и вытащим! Если вы пойдете туда, и хоть волос упадет с вашей головы… — он не договорил, сглотнув ком в горле. Сама мысль о возможном исходе заставляла его внутренности сжиматься от леденящего ужаса. Минхо уже поправлял пряжку на своем строгом пиджаке, его движения были точными и экономичными. Он посмотрел на Чанбина, и в его глазах не было ни страха, ни гнева. Лишь абсолютная, всепоглощающая целеустремленность. — Если с ним что-то случится, пока я сижу здесь в безопасности, — его голос был тихим, но резал слух, как стекло, — То никакая ярость моего мужа не сравнится с моей. Открывайте дверь. Он не стал ждать ответа. Охранник-альфа, сидевший рядом, на автомате щелкнул замком, подчиняясь тону, не терпящему возражений. Холодный, пропитанный запахом морской соли и дыма воздух ударил в лицо. Минхо вышел, не оборачиваясь, его тонкая фигура растворилась в тенях, движимая одной лишь мыслью — вперед. Двое альф из его личной группы, обменявшись с Чанбином полными отчаяния взглядами, бросились следом, как тени. Они бесшумно крались по задворкам, обходя груды ржавого металла и пустые контейнеры. Грохот боя у главного входа был приглушенным, словно доносился из другого измерения. Здесь царила зловещая, выжидающая тишина. Минхо шел первым, пистолет в его руке выглядел инородно и в то же время — пугающе естественно. Он не колебался, не сверялся с картой. Он словно вел их по невидимой нити, тянувшейся прямо к его альфе. Вскоре они нашли его. Небольшой отдельный склад с облупившейся краской, дверь приоткрыта. Оттуда доносились приглушенные голоса и… стоны. Минхо замер у проема, заглянув внутрь через узкую щель. И его кровь застыла в жилах. Джисон стоял на коленях посреди грязного бетонного пола. Его лицо было залито кровью из рассеченной брови, одна рука неестественно вывернута за спину, но его спина была по-прежнему прямой, а взгляд — горящим углем ненависти. Он был жив. Цел. Но он был не один. Прямо перед ним, прижавшись к стене, стоял молодой парень, почти мальчик, в дорогом, но порванном и испачканном костюме. Его глаза были расширены от ужаса, по щекам текли слезы. И к его виску был приставлен ствол автомата. Держал его седой альфа из клана Кимов, с усмешающимся, жестоким лицом. — Ну что, Хан? — язвительно говорил седой. — Решайся. Твой щенок здесь явно лишний. Или ты хочешь, чтобы он пострадал из-за твоего упрямства? Сдашь нам северные районы? Или я размажу его мозги по этой стене прямо на твоих глазах? Минхо все понял без слов. Заложник. Сын кого-то важного из своего же клана? Племянник? Неважно. Этим пользовались, чтобы сломать его Джисона. Чтобы заставить его капитулировать, унизиться. И он видел лицо своего мужа. Видел невыносимую борьбу в его глазах. Гордость альфы, ответственность босса и… человеческую жалость. Джисон колебался. Он не хотел смерти этого мальчика. Этого было достаточно. Минхо отпрянул в тень, его разум, отточенный годами анализа сложнейших текстов, работал с холодной, молниеносной скоростью. Глаза, привыкшие выхватывать малейшие детали, за секунду просканировали грязное, заваленное ящиками пространство склада. Он искал другие фигуры в полумраке, выискивал движение среди грузных теней. Ничего. Только они трое. Но это не значило, что другие далеко. Шум боя у главного входа мог в любую секунду привлечь сюда подкрепление Кимов. Его взгляд, скользя по периметру, наткнулся на второй выход. Почти незаметную, покосившуюся металлическую дверь в глубине помещения, прямо за спиной у седого альфы. Она была приоткрыта на сантиметр, за ней — густая, манящая тьма. Идея родилась мгновенно, кристально чистая и безжалостная. Он отступил глубже в тень, к двум своим альфам, прижавшимся к холодной стене. Его движение было бесшумным, как скольжение змеи. Он повернулся к тому, что был крупнее и подвижнее, и его пальцы сложились в быстрые, отточенные жесты, которые они понимали с полуслова. Указывает на себя, затем на главный вход склада — жди. Указывает на альфу, затем обводит пальцем в воздухе, обозначая круг — обходи. Резким движением руки показывает на вторую дверь за спиной врага — цель. Сводит вместе указательный и большой палец — тихо. Делает резкий тычковый жест — атакуй. Альфа замер на мгновение, его инстинкты протестовали против того, чтобы оставлять омегу одного перед лицом опасности. Но во взгляде Минхо не было места для дискуссий. Там был только лед, сталь и неотвратимость приказа. Он кивнул, один резкий кивок, и растворился в темноте, бесшумно устремляясь в обход, чтобы подобраться с тыла. Минхо остался ждать. Он не сводил глаз с фигуры седого альфы, с дула автомата, прижатого к виску мальчика. Его собственный пистолет был тяжелым и уверенным в руке. Весь его мир сузился до этого грязного помещения, до его мужа на коленях и до двери, которая должна была вот-вот открыться. Он был тишиной перед взрывом. Спокойствием в центре надвигающегося урагана. И этот ураган был его собственной волей, готовой обрушиться на того, кто посмел угрожать его паре. — ...Ты всегда был слишком мягким, Хан, — сипло усмехался седой альфа, тыча дулом автомата в висок плачущего юноши. — Сентиментальность. Твое главное слабое место. Готов погубить все дело из-за какого-то щенка? Джисон, стиснув зубы, поднял голову. Кровь заливала ему глаз, но второй горел мрачным огнем. — Твое слабое место, Ким, в том, что ты говоришь слишком много, — его голос был хриплым, но твердым. — Это всегда тебя и подводит. Внезапно со стороны главного входа грохот перестрелки стал заметно ближе и яростнее. Чей-то отчаянный крик, еще одна очередь. Альфа Ким на мгновение отвлекся, его вздернутая бровь и нервный взгляд в сторону шума выдали легкое беспокойство. Это был шанс. И этот шанс был реализован с другой стороны. Покосившаяся металлическая дверь за его спиной с грохотом распахнулась. На пороге, как призрак, возникла мощная фигура альфы-охранника. Он не кричал, не предупреждал. Был лишь короткий, сухой хлопок выстрела, приглушенный помещением. Пуля вошла седому альфе в плечо. Не смертельно. Но достаточно, чтобы вывести из строя. Автомат с грохотом полетел на пол, пальцы альфы Ким разжались в немом шоке, прежде чем он с подавленным стоном рухнул на колено, хватаясь за рану. В следующее мгновение в помещение ворвались двое других охранников, сметая все на своем пути. Они обезоружили раненого врага, грубо прижали его лицом к грязному полу, скручивая руки за спину стальными наручниками. Все произошло за несколько секунд — тихо, эффективно, смертоносно. И только тогда, когда угроза была нейтрализована, в проеме главного входа появилась еще одна фигура. Ли Минхо. Он стоял, залитый тусклым светом пробивавшимся с улицы, его стройный силуэт казался неестественно прямым. В одной руке он все еще сжимал пистолет, опустив его вдоль бедра. Его прекрасное лицо было бледным мрамором, на котором горели два угля — его глаза. В них бушевала буря из ледяной ярости, облегчения и непрощенной обиды. Его взгляд скользнул по обезвреженному альфе, по дрожащему, но живому мальчику, и наконец упал на Джисона. На его окровавленное лицо, вывернутую руку, на позу покорности, в которую его поставили. Воздух сгустился, наполнившись сладким, но теперь ядовитым запахом клубники и свежего дождя, который пах грозой и порохом. Это был запах яростного, оскорбленного омеги. Джисон, все еще стоя на коленях, поднял на него взгляд. В его глазах мелькнуло изумление, стыд и бездонная радость от того, что его омега здесь, цел и невредим. Он попытался было улыбнуться, сказать что-то, но… Минхо резко, почти отрывисто, кивнул в сторону своих людей. — Освободите заложника. Окажите ему помощь, — его голос был ровным, металлическим, без единой нотки тепла. Затем он перевел взгляд на Джисона, и в нем читался лишь лед. — А вам, Джисон-ним, понадобится врач. Вставай. Он не бросился к нему, не упал на колени, не стал проверять раны. Он отдавал приказы. Потому что сейчас он был главным. Потому что его альфа позволил этому случиться. И расплата за это нервное потрясение, за эти четыре дня страха, только начиналась. Но не здесь. Не сейчас. Сейчас нужно было выбираться. Джисон попытался подняться сам, опираясь на здоровую руку, но тело предательски подкосилось. Боль от вывернутой руки и общая слабость после часов пыток и стресса дали о себе знать. Он зашатался, и его могучее тело на мгновение потеряло равновесие. Легкое, почти невесомое прикосновение остановило его падение. Минхо, не говоря ни слова, резко шагнул вперед и подставил свое плечо. Он не обнял его, не привлек к себе. Он просто стал опорой. Хрупкий омега, на котором теперь держался весь вес могучего альфы. Его пальцы впились в окровавленный рукав пиджака Джисона, цепко, почти болезненно. — Прости, солнышко, я… — начал хрипло Джисон, его голос был полон стыда и боли. Он наклонился к нему, пытаясь поймать взгляд, вдохнуть его успокаивающий аромат, который сейчас пах лишь грозой. — Замолчи, — отрезал Минхо. Его голос был тихим, низким, как скрежет стали по камню. Он даже не посмотрел на него, уставившись прямо перед собой, ведя его к выходу, где уже ждали охранники, прикрывая их. — Ни слова. Ни единого звука. Джисон попытался было снова заговорить, извиниться, объяснить, но Минхо резко дернул его за рукав, заставив альфу споткнуться и стиснуть зубы от боли. — Я сказал, молчи, — повторил Минхо, и на этот раз в его тихом шепоте прозвучала такая леденящая ярость, что Джисон невольно подчинился. Он просто позволил вести себя, опираясь на это хрупкое, но в данный момент несгибаемое плечо. Они сделали несколько шагов к светящемуся проему двери, когда Минхо наклонился к самому его уху. Его губы почти коснулись кожи, а слова, которые он прошептал, были обжигающе тихими, четкими и безжалостными, как удар кинжала: — Сначала мы выберемся отсюда. А потом… потом я сам тебя убью. Он отстранился, его лицо снова стало бесстрастной маской. Но Джисон почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Это была не метафора. Это было обещание. Обещание омеги, чье терпение лопнуло, чей покой был разрушен, и чья месть будет медленной, изощренной и абсолютной. И Хан Джисон, альфа, глава мафиозного клана, который только что был спасен из заточения, впервые за долгие годы почувствовал настоящий страх.

***

В пентхаусе пахло антисептиком и дорогим кофе. Воздух, обычно пропитанный лишь их смешанными ароматами — эспрессо, клубники и дождя, — теперь был стерильным и тревожным. Врачи, тихо перешептываясь, закончили перевязывать Джисону руку, зашили рассеченную бровь, вкололи обезболивающее. Альфа сидел на краю широкого дивана, бледный, но уже собранный, его могучее тело казалось усталым, но напряжение еще не отпустило плечи. Минхо вошел в гостиную беззвучно, как призрак. Он уже сменил испачканный пылью и чужим запахом пиджак на мягкий домашний кашемировый свитер. Он лично убедился, что тот мальчик — племянник одного из его же лейтенантов, как выяснилось — в полной безопасности, напуган, но невредим. Что альфа Ким заперт в подземном помещении под усиленной охраной и будет судим кланом по своим законам. Все дела были улажены. Внешне. Он молча наблюдал, как врачи собирают свои чемоданчики, как кланяются и удаляются, оставив их одних в просторной, залитой мягким светом гостиной. Дверь за ними тихо закрылась. Повисла хрупкая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Джисона. — Минхо… — начал он, его голос все еще был хриплым. Он попытался встать, сделать шаг к нему. — Прости меня. Я не хотел… Я никогда не хотел, чтобы ты… Он не успел договорить. Минхо, до этого стоявший неподвижно, как изваяние, сорвался с места. Он не побежал, он ринулся к нему, и вся его сдержанная, холодная ярость вырвалась наружу одним отчаянным движением. Он изо всех сил ударил Джисона кулаком в грудь. Удар хрупкого омеги не мог причинить альфе настоящей боли, но он был полон такого отчаяния, такой накопившейся за четыре дня муки, что Джисон ахнул больше от смысла, чем от силы. — Как ты посмел?! — голос Минхо сорвался на высокую, надтреснутую ноту, в которой плескались слезы и непрощающая обида. Он ударил его снова. И снова. — Как ты посмел так напугать меня?! Четыре дня! Четыре дня я не знал, жив ты или нет! Слезы, которые он так яростно сдерживал все это время, хлынули ручьем, оставляя влажные дорожки на его щеках. Его тело затряслось в рыданиях. — Я… я бедный омега! Преподаватель литературы! — он всхлипнул, продолжая бить его в грудь, но теперь уже почти без силы, просто чтобы чувствовать, что он здесь, целый, живой. — А ты заставил меня… заставил руководить спасением! Брать оружие! Видеть тебя там на коленях! Я чуть не сошёл с ума! Его слова тонули в рыданиях. Вся его академическая холодность, вся мафиозная решимость, которую он на себя напялил, испарились, оставив лишь голую, дрожащую от страха и любви душу. Джисон не пытался остановить его слабые удары. Он просто заключил его в объятия своей здоровой рукой, прижал к своей груди, чувствуя, как то хрупкое тело бьется в истерике против него. — Прости, прости, солнышко моё, — он шептал, пряча свое лицо в его волосах, вдыхая его испуганный, соленый от слез запах. — Я идиот. Я слепой, самоуверенный идиот. Я никогда больше… Никогда. Минхо обхватил его руками, вцепился пальцами в его спину, как будто боялся, что его снова отнимут. — Ненавижу тебя, — выдохнул он в его плечо, слова были глухими и бессвязными от слез. — Так сильно ненавижу… Люблю тебя… Никогда не делай так снова… Они стояли так, посреди роскошной гостиной — окровавленный, избитый альфа и его плачущий, отчаявшийся омега, который прошел через ад, чтобы вернуть его домой. И сейчас, когда ад остался позади, позволил себе наконец разбиться о его грудь. Потому что только здесь он мог позволить себе быть слабым.

***

Следующие несколько дней в пентхаусе царил режим, установленный единоличным и бессрочным указом профессора Ли Минхо. Воздух, наконец очистившийся от запаха антисептика, теперь был густым от аромата целебных травяных отваров, которые Минхо заставлял пить Джисона каждые три часа, и сладковатого запаха домашнего миндального печенья — единственного, что альфа соглашался есть безропотно. Минхо взял больничный в университете. Он не обсуждал это. Он просто отправил лаконичное письмо декану и отключил служебный телефон. Он знал своего альфу как облупленного. Стоит ему на секунду отвернуться — и Джисон уже встроен в видеоконференцию или, того хуже, попытается улизнуть в «Ауру» под предлогом «просто проверить документы». Поэтому Минхо стал его тенью, его личным и самым суровым надзирателем. Он конфисковал все гаджеты Джисона, включая личный ноутбук, запер их в сейф и спрятал ключ. На все робкие попытки протеста Минхо отвечал одним лишь взглядом — тем самым, ледяным, после которого у Джисона по спине бежали мурашки и он безмолвно отступал назад, на диван, под стопку кашемировых пледов. Телефонные звонки от Чана и Чанбина принимал только Минхо. Он выходил на балкон, плотно закрывая за собой стеклянную дверь, и его тихий, ровный голос доносился оттуда, как сквозь толщу воды: — Нет. Он недоступен. Перешлите мне документы. Нет, это не обсуждается. Если вопрос срочный, решайте сами. Нет, я не соединю. Выполняйте. Он возвращался в гостиную с лицом непроницаемого секретаря и садился рядом на диван, беря в руки книгу. Джисон, закутанный в пледы как ребёнок, только вздыхал и покорно закрывал глаза, чувствуя на себе его пристальный, контролирующий взгляд. Иногда, по ночам, кошмары заставляли Джисона метаться и стонать во сне. И тогда Минхо, который, казалось, никогда по-настоящему не спал в эти дни, мгновенно просыпался. Он не будил его. Он просто обнимал его, прижимался спиной к его груди, запускал пальцы в его волосы и тихо напевал что-то несвязное, пока напряженные мышцы альфы не расслаблялись, а дыхание не становилось ровным и глубоким. Его запах — клубника и спокойный, ласковый дождь — медленно прогонял запах пороха и страха, что все еще цеплялся за подсознание Джисона. На четвертый день Джисон, наконец, начал бунтовать. — Солнышко, я уже здоров как бык, — он попытался встать, демонстративно размяв плечи. — Рука почти не болит. Давай хоть… Минхо, не отрываясь от чтения конспекта, который он правил красной ручкой, просто поднял указательный палец вверх. Джисон замер на полпути к побегу. — Сядь, — прозвучало тихо, без повышения тона. — Но… Палец качнулся из стороны в сторону. Нет. Джисон с поражением плюхнулся обратно на диван. Он смотрел, как свет из окна играет в темных волосах Минхо, на его сосредоточенном, красивом лице. И внезапно его ярость и нетерпение ушли, сменившись волной такой всепоглощающей нежности, что перехватило дыхание. Этот хрупкий, невероятный человек превратил их дом в крепость и стал его личным стражем, целителем и буфером от всего мира. Ради него. — Я тебя люблю, — хрипло сказал Джисон, глядя на него. — Знаешь? Минхо наконец поднял на него глаза. В его взгляде все еще была тень недавней бури, упрямство и непреклонность. Но в уголках его губ дрогнула самая крошечная, почти невидимая улыбка. — Я знаю, — ответил он, возвращаясь к своим бумагам. — Теперь ложись спать. Через час нужно пить отвар. И Хан Джисон, грозный босс мафиозного клана, послушно лег и натянул плед до подбородка. Потому что приказы его омеги были законом. А законом этого дома сейчас был режим чрезвычайного положения, и его звали Ли Минхо.

***

Спустя еще пару дней в пентхаусе воцарилась тихая, но ощутимая буря. Не та, что приносит гром и молнии, а та, что копится в натянутой струне, вот-вот готовая лопнуть. Хан Джисон, чье тело почти зажило, а энергия била через край, готов был лезть на стены. Он метался по огромной гостиной, как тигр в слишком тесной клетке, переставлял без дела книги на полках, бесцельно щёлкал пультом от телевизора. Минхо наблюдал за этим из кресла, не отрываясь от чтения. Его спокойствие было идеально отполированным, почти зловещим. Он видел, как нетерпение пульсирует в каждом движении его альфы, как его некогда подавленный запах эспрессо снова набирал силу, становясь густым и резким — запахом активности, запертой в четырех стенах. И тогда Минхо закрыл книгу. Тихий, но четкий щелчок обложки прозвучал как выстрел, заставив Джисона замерть на полпути к очередному бессмысленному кругу по комнате. — Кажется, ты уже достаточно окреп, — произнес Минхо, его голос был ровным, без эмоций. Джисон обернулся, на его лице вспыхнула надежда, быстрая и наивная. — Да? Значит, можно уже…? — Можно, — Минхо медленно поднялся с кресла, его движения были плавными и точными, как у хищника, выбирающего момент для прыжка. — Как раз пришло время. Он подошел к Джисону вплотную, заставив того инстинктивно отступить на шаг, наткнувшись на спинку дивана. Минхо поднял руку, и Джисон на мгновение замер, ожидая прикосновения, ласки, может быть, даже поцелуя. Но тонкие пальцы Минхо лишь легли на его щеку, нежно, почти невесомо. А потом резко дернули его вниз, заставив альфу согнуться и смотреть ему прямо в глаза. И в этих глазах не было ни капли привычной нежности. Только холодная, безжалостная ярость, которую он так тщательно скрывал все эти дни. — Пришло время твоего наказания, Джисон, — прошептал Минхо, и его голос звенел, как заточенная сталь. — За те четыре дня страха. За каждую слезу, что я пролил. За каждую секунду, что мне пришлось быть не твоим мужем, а главой твоего клана. Его пальцы сжались сильнее, впиваясь в кожу Джисона. — Ты заставил моего внутреннего омегу умирать от ужаса. А меня — брать в руки оружие, — он наклонился еще ближе, и его сладкий клубничный запах ударил в ноздри Джисона, но теперь в нем не было ни капли сладости — только кислотность и холод. — И что ты хочешь? — выдохнул Джисон, всё ещё зажатый в тисках его взгляда. Голос альфы звучал хрипло, почти с мольбой. — Скажи. Всё, что угодно. Я исполню любое твоё желание. Золотые горы? Остров? Имя того альфы Ким уже вписано в список на ликвидацию, просто скажи слово. Минхо медленно отпустил его щёку, но не отступил ни на шаг. Его губы тронула едва заметная, холодная улыбка. — Золотые горы? — он повторил с лёгким, уничижительным смешком. — Ты думаешь, это исправит то, что ты заставил меня бояться? Что ты превратил мой дом в оперативный штаб? Он сделал шаг назад, его взгляд скользнул по Джисону с ног до головы, оценивающе и безжалостно. — Нет, мой дорогой. Всё гораздо проще. Ты хочешь, чтобы я тебя простил? — Минхо повернулся и пошёл к окну, глядя на ночной город, раскинувшийся внизу. — Прекрасно. Первое. Я хочу ужин. Джисон моргнул, сбитый с толку. — Ужин? Солнышко, я закажу сюда всё, что ты пожелаешь. Шеф-повара из… — Нет, — Минхо резко обернулся, перебив его. — Не сюда. Я хочу в «L'Étoile». За столик у окна. На сегодняшний вечер. В гостиной повисла оглушительная тишина. «L'Étoile» — самый эксклюзивный ресторан города. Место, где бронируют столики за полгода, а отказы получают даже министры. Попасть туда без резервации, да ещё и сегодня вечером — задача из разряда фантастических. Это был не каприз. Это была первая, тщательно выверенная пытка. Джисон замер на мгновение, его мозг альфы уже лихорадочно просчитывал возможности: давление, угрозы, покупка всего ресторана… Но он видел взгляд Минхо. Тот ждал. Ждал, чтобы увидеть, как он будет выкручиваться. Ждал, чтобы получить своё. — Хорошо, — хрипло сказал Джисон, уже доставая телефон. Не свой, тот был всё ещё у Минхо, а запасной, спрятанный в глубине дивана. — «L'Étoile». У окна. Сегодня. Всё будет. Он начал набирать номер, но Минхо снова остановил его, подойдя близко и положив свою ладонь ему на руку. — И, Джисон? — его голос снова стал тихим, опасным шёпотом. — Я хочу, чтобы это было сделано… цивилизованно. Никаких угроз. Никакого запугивания. Ты испортил мне много нервных клеток. Я не хочу, чтобы ты портил их кому-то ещё ради моего ужина. Ты уговоришь их. Вежливо. Понятно? Это был чистейший садизм. Приказать мафиозному боссу, чьё слово заставляло трепетать весь город, «вежливо уговорить» владельца самого пафосного ресторана нарушить все правила ради него. Прямо сейчас. Джисон посмотрел на его серьёзное лицо, на полные решимости глаза, и медленно, почти покорно, кивнул. Первая часть наказания началась. И он принял её, потому что заслужил. Потому что ради прощения своего омеги он был готов на всё. Даже на это. — Понятно, — прошептал он, уже чувствуя, как по спине пробегает холодок от предстоящего унизительного разговора. — Всё будет сделано. Цивилизованно.

***

К вечеру в пентхаусе витал запах дорогого одеколона и едва сдерживаемого раздражения. Джисон, затянутый в идеально сидящий смокинг, нервно поправлял манжеты. Его лицо было каменной маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на скуле Минхо видел — его альфа мысленно проклинает весь мир, его владельца, всех метрдотелей «L'Étoile» и особенно самого себя за ту роковую встречу в порту. Однако столик — заветный, у панорамного окна с видом на ночной город — был зарезервирован. Каким-то чудом, ценой невероятных усилий, унизительных просьб и, возможно, все-таки одного тихого, но весомого намека на «последствия для репутации заведения», Джисон добился своего. Цивилизованно. Как и приказывали. Перед самым выходом зазвонил тот самый, спрятанный телефон. Джисон метнул взгляд на Минхо, ищущий разрешения. Тот, уже одетый в элегантный черный костюм, лишь кивнул, с холодным интересом наблюдая. Джисон взял трубку, включив громкую связь. Голос Чана прозвучал чётко и деловито: — Босс. С Кимом разобрались. Его люди сложили оружие, как только узнали, что он в наших руках. Оказалось, он действовал в одиночку, без главы клана. Хотел подставить нас и захватить северные районы себе. — Где он сейчас? — спросил Джисон, его голос приобрёл привычные, стальные нотки. — В «ледяном доме». Ждёт вашего решения, — ответил Чанбин, чей голос присоединился к разговору. — Глава клана Ким прислал… извинения. Говорит, что это была самодеятельность его заместителя. Отказывается от него. В воздухе повисла пауза. Джисон перевёл взгляд на Минхо, ища не указания, а… одобрения. Молчаливого согласия на то, что должно было последовать. Минхо подошёл ближе. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась твёрдая решимость. — Скажи им, чтобы ничего не трогали, — тихо, но чётко произнёс он. — До нашего возвращения. Ты будешь принимать решение со свежей головой. После ужина. Его взгляд говорил сам за себя: Ты не испортишь мне вечер разговорами о крови и мести. Джисон замер на секунду, затем кивнул. — Вы слышали? — бросил он в трубку. — Никаких движений. Ждать моего возвращения. — Поняли, босс, — почти хором ответили Чан и Чанбин. В их голосах слышалось лёгкое недоумение, но спорить они не смели. Джисон положил трубку. Он смотрел на Минхо, на его холодную, отточенную красоту, на решимость, что таилась в каждом вздохе. Этот ужин был не просто капризом. Это была проверка на прочность. Ритуал возвращения к нормальной жизни, который его омега выстраивал с железной волей. — Готов? — спросил Минхо, протягивая ему руку. Его пальцы были холодными, но цепкими. Джисон взял его руку, прижимая к своим губам. Его гнев и нетерпение куда-то испарились, сменившись странным смирением. — Да, солнышко. Веди меня. На ужин.

***

«L'Étoile» встретила их мерцанием хрустальных люстр и приглушенным гудением изысканной публики. Воздух был густым от аромата трюфелей, дорогого вина и роскоши. Метрдотель, бледный, но безупречно вежливый, проводил их к тому самому столику у панорамного окна, откуда открывался ослепительный вид на ночной город, раскинувшийся у их ног, как ковер из бриллиантов. Минхо остановился на мгновение на пороге зала, и его обычно холодное, сосредоточенное лицо внезапно смягчилось. Его глаза, уставшие от недели стресса и ярости, расширились, отражая мерцание свечей и далекие огни небоскребов. Он медленно прошел к столу, его пальцы легонько провели по краю белоснежной скатерти, ощущая тонкость льняной ткани. И тогда это случилось. Уголки его губ дрогнули, а затем медленно, почти нерешительно, поползли вверх, обнажая ровную линию белых зубов. Это была не та холодная, расчетливая улыбка, что была у него дома. Это была настоящая, чистая, безудержная улыбка восторга. Она озарила его лицо, согнала остатки напряжения со лба и заставила глаза сиять, как две темные звезды. — О, Джисон, — выдохнул он, и его голос прозвучал совсем иначе — легче, моложе, полнее искреннего восхищения. — Это… Это прекрасно. Джисон, наблюдавший за ним, застыл на месте. Он видел, как тяжелая завеса гнева и страха наконец спала с плеч его омеги, и перед ним предстал тот самый человек, ради которого он был готов свернуть горы. Тот, чья улыбка была для него дороже всех территорий и всех побед. Он не видел больше ни роскошного интерьера, ни впечатляющего вида. Он видел только это преображение. Видел, как морщинки у глаз Минхо разгладились от удовольствия, как его поза стала расслабленной, почти воздушной. И что-то внутри Джисона, какая-то тугая пружина, что была сжата все эти дни — виной, болью, нетерпением, — внезапно разжалась. Теплая волна накатила на него, смывая остатки раздражения от унизительных телефонных звонков. Он готов был бы пройти через это снова. И снова. Еще сто раз. Ради вот этого мгновения. Ради этой улыбки. Он молча отодвинул стул для Минхо, его движения стали мягкими, почти благоговейными. — Я рад, что тебе нравится, солнышко, — прошептал он, и его собственный голос стал тише, грубее от переполнявших его чувств. Минхо сел, все еще оглядываясь вокруг с детским любопытством, и его взгляд наконец упал на Джисона. Улыбка не сходила с его губ. — Спасибо, — сказал он просто. И в этом одном слове было больше прощения, чем во всех возможных извинениях. Джисон почувствовал, как тает на самом деле. Не просто успокаивается, а именно тает, как лед под первым весенним солнцем. Он понял в тот момент с кристальной ясностью: он — Хан Джисон, который держал в страхе целый город, который решал судьбы одним взглядом, — всегда будет готов на все. На любую глупость, на любое унижение, на любой подвиг. Лишь бы этот человек, его омега, его Ли Минхо, смотрел на него так — с восхищением и счастьем в сияющих глазах. И улыбался этой своей самой настоящей, самой прекрасной на свете улыбкой.

***

Вернувшись в пентхаус, воздух между ними все еще вибрировал от приятного вечера. Смокинг Джисона был сброшен на спинку кресла, галстук развязан. Остатки эйфории от улыбок Минхо и изысканного ужина притупили остроту пережитых дней, окутав все мягкой, расслабленной дымкой. Джисон вышел из ванной, закутанный в мягкий банный халат, натирая волосы полотенцем. Пар от горячего душа тянулся за ним, смешиваясь с прохладным воздухом спальни. Он ожидал застать Минхо за чтением в кресле или уже спящим под одеялом. Реальность оказалась иной. Приглушенный свет ночника мягко освещал центр комнаты. Минхо стоял на коленях посреди их огромной кровати. Его спина была прямой, а голова гордо поднятой. На нем был лишь один его шелковый халат цвета сливок, распахнутый так, что обнажал гладкую, бледную кожу груди и упругий плоский живот. Пояс был завязан на талии слабым, соблазнительным узлом, который, казалось, готов был вот-вот развязаться от малейшего дуновения. Но самое главное — его руки. Они были заложены за спину в явной, немой позе покорности. Длинные, изящные пальцы сжимали его собственные запястья, демонстрируя полную и безоговорочную сдачу. Это была поза. Тщательно выверенная, идеально исполненная. Поза омеги, предлагающего себя своему альфе. Джисон замер на пороге, полотенце застыло в его руках. Воздух вырвался из его легких беззвучным возгласом. Вся кровь отхлынула от головы и прилила к сердцу, заставив его биться с бешеной силой. Минхо не смотрел на него. Его взгляд был опущен вниз, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Но по едва заметной дрожи в его пальцах и по тому, как напряглась его шея, Джисон понял — он прекрасно осознает эффект, который производит. — Солнышко… — хрипло прошептал Джисон, делая шаг вперед. Его голос звучал чужим, грубым от нахлынувшего желания. Только тогда Минхо медленно поднял на него глаза. В них не было ни капли недавней восторженности или ледяной ярости. В них горел ровный, глубокий, обжигающий огонь. В них читалось понимание. Понимание того, что наказание окончено. Что ритуал завершен. И что теперь начинается другая часть — прощение, обретение друг друга заново. — Ты сказал, что сделаешь всё, чтобы я тебя простил, — тихо произнес Минхо. Его голос был низким, бархатным, как шепот шелковых простыней. — Я хочу этого. Сейчас. Здесь. Он не двигался, оставаясь в своей совершенной, унизительно прекрасной позе. Это был последний, самый мощный удар. Не по лицу, а по всем его инстинктам сразу. Предложение полного доверия. Абсолютной власти. После дней лишений и контроля — это был самый сладкий, самый желанный подарок. Джисон сбросил полотенце. Он подошел к кровати, и его тень накрыла Минхо целиком. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и провел костяшками пальцев по его горячей щеке, чувствуя, как тот вздрагивает под прикосновением. — Всё, — прошептал Джисон, его голос дрожал. — Всё, что ты захочешь. И тогда Минхо наконец отпустил свои запястья и обвил его шею руками, потянув к себе вниз, навстречу долгому, глубокому поцелую, в котором растворились остатки гнева и осталось только жгучее, всепоглощающее желание. Наказание было окончено. Начиналось исцеление. Джисон не просто наклонился. Он рухнул на Минхо, как приливная волна, сметающая всё на своём пути. Его вес, внушительный и тёплый, прижал хрупкое тело омеги к прохладному шёлку простыней, лишив возможности двигаться, дышать, думать о чём-либо, кроме него. Он навис над ним, заслонив собой свет ночника, и его глаза в полумраке горели огнём. Большая рука вцепилась в тонкое запястье Минхо, прижимая его к подушке над головой, и этот жест, одновременно властный и бережный, заставил Минхо выдохнуть сдавленный стон. И тогда Джисон начал. Его губы, грубые и требовательные, обрушились на его кожу, как капли долгожданного ливня после засухи. Он не целовал — он помечал, заявлял права, заново открывал каждую пядь территории, что принадлежала только ему. Его губы скользнули по линии челюсти, оставляя влажный, горячий след, утонул в яремной ямке, заставив Минхо выгнуться и застонать глубже. Он кусал основание шеи, прямо около железы, не сильно — достаточно, чтобы по коже побежали мурашки, а в воздухе остался густой, сладкий взрыв клубники, смешанный с дождём. Это был запах подчинения, желания, полной капитуляции. — Мой, — прохрипел Джисон против его ключицы, и его зубы снова сомкнулись на тонкой кости, заставляя Минхо вздрогнуть. — Весь мой. Каждый сантиметр. Его губы сползли ниже, к соску, и он взял его в рот, лаская языком, покусывая, пока Минхо не застонал, не переставая, бессвязно ворочаясь под ним, пытаясь прижать его ближе, получить больше. Джисон отпустил запястье, позволив Минхо вцепиться ему в волосы, в плечи, но сам не останавливался. Его рот опускался всё ниже, оставляя на коже розовые, горящие отметины — на груди, на рёбрах, на трепетном животе. Каждый укус, каждый поцелуй был клятвой. Жив. Здесь. Мой. Никуда не денусь. Прости. Лёгким, почти небрежным движением Джисон дернул за шелковый узел пояса на талии Минхо. Тонкая ткань с шелестящим звуком скользнула в стороны, окончательно обнажая всё его тело. Халат беспомощно распахнулся, и Джисон на мгновение замер, смотря на него — прекрасного, трепетного и полностью отданного на его милость. Его руки скользнули вниз, по бокам, ощущая тонкий стан, дрожь в мышцах живота. Пальцы впились в нежные внутренние поверхности бёдер, заставляя Минхо вздохнуть и раздвинуть их шире в немом приглашении. — Подними, — прозвучал низкий, хриплый приказ, больше похожий на мольбу. Минхо, уже потерявший связь с реальностью, послушно согнул ноги в коленях. Джисон поймал его голени и с лёгкостью, но без малейшей резкости, закинул его стройные ноги себе на плечи. Новое положение приподняло таз Минхо, открыв его ещё больше, сделав его уязвимым и невероятно соблазнительным. Воздух с громким всхлипом вырвался из груди омеги. Руки его вцепились в простыни, шелк морщился под его пальцами. Стыдливости не осталось и следа — только оголённые нервы и жгучее, всёпоглощающее ожидание. Джисон склонился к нему снова, как голодный зверь к своей добыче. Его губы и язык возобновили свою работу, но теперь уже на самой нежной, самой сокровенной коже внутренней поверхности бёдер. Он кусал и ласкал её, чувствуя, как мышцы под его губами напрягаются и дёргаются от каждого прикосновения. Его дыхание, горячее и влажное, обжигало, обещая больше. Минхо закинул голову назад, глухой стон вырвался из его горла. Мир сузился до этого места — до влажного жара губ альфы, до его грубых рук, державших его в нужном положении, до собственного безумного желания, пульсирующего в такт его бешено колотящемуся сердцу. Мир для Минхо расплывался в горячем, влажном мареве. Он уже почти не чувствовал собственного тела, превратившись в сплошной нерв, отзывающийся на каждое прикосновение губ и зубов альфы. Сознание уплывало, уносясь в потоке стонов и запахов — своей собственной клубники, взбудораженной до предела, и густого, доминирующего эспрессо. Он пришёл в себя — резко, болезненно остро — от нового, невероятно интимного ощущения. Горячий, влажный шершавый язык плашмя лёг на самую его сокровенную часть, на то колечко мышц, что уже давно пульсировало и сочилось сладкой смазкой от переизбытка возбуждения. Минхо взвыл. Не стон, не крик — именно взвыл, высоко и пронзительно, сорвавшимся голосом. Его тело затряслось в мощной судороге, ноги на плечах Джисона напряглись, как струны. Джисон не отступил. Наоборот, его руки крепче сжали бёдра омеги, не давая ему вырваться, прижимая его ещё ближе к своему лицу. Его язык был безжалостен и в то же время бесконечно искусен. Он не просто ласкал — он исследовал, вкушал, вновь открывал для себя каждый миллиметр, каждую складочку, заставляя Минхо сходить с ума. Он водил им широкими, плоскими движениями, заставляя всё тело омеги содрогаться, а затем кончик языка кружился, нажимал, входил внутрь на считанные миллиметры, обещая невыразимое блаженство. — Дж-Джисон… — застонал Минхо, его пальцы бешено вцепились в волосы альфы, не зная, то ли отталкивать, то ли притягивать ближе. — А-альфа… п-прекрати… я не могу… Но Джисон и не думал прекращать. Это было частью наказания. Частью искупления. Частью его обета — дать своему омеге всё. Абсолютно всё. Он с лихвой вознаграждал его за все те муки, что тот пережил. За каждый миг страха, за каждую пролитую слезу, он дарил ему сейчас волну невероятного, почти болезненного наслаждения. Его язык работал без устали, доводя Минхо до края и не давая сорваться, снова и снова возвращая его обратно, в пучину ощущений. Воздух наполнился громкими, влажными звуками, прерывистыми стонами и хриплым, тяжёлым дыханием самого Джисона. Он наслаждался этим — вкусом, запахом, абсолютной властью над телом своего мужа, его реакциями, его полной отдачей. Он знал, что Минхо заслужил это. Не только страдания, но и эту неистовую нежность. И он, Хан Джисон, был единственным, кто мог дать ему это в таком объёме. Единственным, кому было позволено сводить с ума этого сильного, яростного, прекрасного человека, превращая его в трепещущего от желания омегу. Одного языка оказалось мало. Жажда — и Джисона, и самого Минхо — требовала большего. Глубже. Джисон оторвался на мгновение, его подбородок блестел, а глаза были почти полностью черными от желания. Он встретился взглядом с затуманенными, умоляющими глазами Минхо, и этого было достаточно. — Шшш, солнышко, — его голос был низким, утробным, успокаивающим и возбуждающим одновременно. — Я здесь. Всё для тебя. Он снова склонился, но теперь его пальцы присоединились к ласкам. Указательный, намазанный собственной смазкой Минхо, палец медленно, почти невесомо, провел по напряженному, воспаленному месту, заставив омегу вздрогнуть и застонать громче. Язык продолжал свою работу, мягкий и настойчивый, подготавливая, растягивая. А затем кончик пальца нажал. Осторожно, но уверенно. Всего на миллиметр. Мышцы Минхо судорожно сжались, пытаясь сопротивляться, но тело уже было продано, предано, оно жаждало этого вторжения. — Расслабься, — прошептал Джисон против его кожи, и его горячее дыхание заставило Минхо снова вздрогнуть. — Доверься мне. И Минхо доверился. С тихим, сдавленным всхлипом его тело открылось, приняв первую фалангу пальца внутрь. Боль была острой, но быстротечной, тут же растворенной в море наслаждения от движений языка и от осознания того, что это — его альфа, заполняет его, забирает. Джисон замер, давая ему привыкнуть, покрывая его внутреннюю часть бедер поцелуями, шепча слова похвалы: «Такой хороший для меня… Такой прекрасный… Всё терпишь…» А затем он начал двигать пальцем. Медленно, с невероятной нежностью, в такт движениям своего языка. Он искал, нашел то самое место внутри, и слегка надавил. Крик, который сорвался с губ Минхо, был оглушительным. Его тело выгнулось дугой, ноги на плечах Джисона задрожали. Он рванулся вперед, навстречу ласкам, полностью потеряв голову. Джисон не сбавлял темпа. Его палец скользил внутрь и наружу, язык продолжал свои круги, и вскоре к первому пальцу присоединился второй. Растяжение было интенсивным, почти болезненным, но Минхо уже не мог остановиться. Он метался на простынях, его стоны стали громкими, беспрерывными, молящими о пощаде и требующими большего. Он был на краю. Каждое движение Джисона, каждый вздох, каждое прикосновение языка и пальцев подводили его всё ближе к пику. Его мир сузился до этого места, до этого человека, до этого невыносимого, сладостного напряжения внизу живота. Он уже почти не видел, не слышал, существовал только в этом водовороте ощущений, которые его альфа так щедро на него обрушил. И он знал, что сейчас сорвется в бездну. Джисон чувствовал, как тело под ним напряглось до предела, как мелкая дрожь стала перерастать в настоящие конвульсии. Стоны Минхо сорвались на высокий, визгливый регистр, потеряв всякую связность. Он был на самой грани, его разум плавился от переизбытка ощущений. И тогда Джисон убрал свой мокрый от смазки и слюны язык с его дрожащего входа. Он видел, как Минхо замер в немом вопросе, в протесте против этой внезапной потери, но не дал ему опомниться. В следующее мгновение горячая, влажные губы Джисона обхватили его возбужденный, томившийся член. Язык плашмя лёг на самый чувствительный участок под головкой, а губы сжались в плотное, в идеальное кольцо. Для Минхо этого оказалось достаточно. Слишком достаточно. Струна напряжения внутри него лопнула с оглушительным треском. Его мир взорвался ослепительно-белым светом. Громкий, сорванный крик вырвался из его пересохшего горла, и его тело выгнулось в мощной, неконтролируемой судороге. Он кончил. Бурно, безудержно, теряя всякое ощущение реальности. Волны наслаждения накатывали одна за другой, вымывая из него всё — остатки страха, гнева, усталости. Он падал в бездну, и единственным якорем был горячий рот его альфы, принимающий каждую каплю его спермы без колебаний. Джисон не отстранялся, продолжая мягко работать ртом, вытягивая последние спазмы, пока тело Минхо не обмякло на простынях, безвольное и полностью опустошённое. Только тогда он медленно отпустил его, его губы и подбородок были влажными. Он поднялся над ним, смотря на его залитое потом лицо, на полуприкрытые, ничего не видящие глаза, на безвольно разжатые губы. Запах клубники в воздухе был теперь густым, сладким и абсолютно удовлетворенным. Джисон мягко поцеловал его в потный лоб, в веки, в уголки губ. — Всё, солнышко, — прошептал он хрипло. — Всё позади. Я с тобой. Минхо лежал, раскинувшись, как морская звезда, выброшенная на берег после шторма. Дыхание его было прерывистым, веки налиты свинцом, каждую мышцу пронзала сладкая, парализующая истома. Но когда Джисон, всё ещё полный нерастраченной энергии, попытался привлечь его к себе, чтобы продолжить, Минхо слабо, но решительно отпихнул его грудную клетку дрожащей рукой. — Довольно, — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно, но с непререкаемой интонацией. — Ложись. Сейчас же. Джисон, удивлённый, но послушный, немедленно рухнул рядом, на бок, подперев голову рукой и не сводя с него горящего взгляда. Его рука потянулась, чтобы провести по его влажному виску, но Минхо перехватил её своими ещё влажными пальцами и сжал — не нежно, а с предостерегающей силой. Он медленно повернул к нему голову. В его затуманенных наслаждением глазах, сквозь дымку удовольствия, пробивалась та самая сталь, что была у него на складе. Та самая, что заставляла трепетать опытных бойцов. — Слушай меня, Хан Джисон, — прошептал он, и каждый звук падал, как отточенная льдинка. — Я сказал это однажды, но ты, кажется, не понял. Так что пойми сейчас, раз и навсегда. Он приподнялся на локте, его лицо оказалось в сантиметрах от лица альфы. Его запах — клубника, смешанная с дымкой после оргазма — внезапно снова стала острой, предупреждающей. — Если ты ещё раз посмеешь исчезнуть. Если ты ещё раз заставишь меня гадать, жив ты или тебя уже сгрызли крысы в каком-нибудь подвале… — он сделал паузу, чтобы его слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. — Если я ещё раз буду вынужден брать в руки твоё оружие и командовать твоими головорезами, чтобы спасти твою драгоценную задницу… Он впился в него взглядом, в котором не осталось и следа от недавней слабости. — …то я не просто убью тебя. Я спалю весь Сеул к чертям. Я возьму бензин и пройдусь по каждому твоему клубу, каждому дому, каждому ублюдку, который посмеет встать у меня на пути. А потом… — он сжал его руку так, что кости затрещали, — …потом я найду наш брачный контракт и разорву его на мелкие кусочки перед твоим носом. И я исчезну. Туда, где ты никогда, слышишь, никогда меня не найдешь. Даже если будешь рыть землю руками. Даже если будешь умолять. Он отпустил его руку и откинулся на подушку, как будто обессилев от произнесенной угрозы. Но его глаза по-прежнему горели. — Ты понял меня? Или тебе нужно, чтобы я повторил? Джисон смотрел на него, завороженный. Не страх был в его глазах — а что-то большее. Глубокое почтение и обжигающая любовь. Его омега. Его яростный, прекрасный, непобедимый муж. — Понял, — хрипло выдохнул он. И это была не просто формальность. Это была клятва. — Никогда. Больше никогда, Минхо. Минхо держал его на прицеле своего взгляда ещё несколько секунд, а затем кивнул, удовлетворённый, и снова рухнул на подушки, мгновенно превратившись обратно в изможденного, счастливого человека. — Хорошо, — пробормотал он, уже почти заснув. — Теперь обними меня. И чтобы к утру ты никуда не делся.