Наклон, скольжение, уклон

Дрожь начинается, как только Донни выбирается на карниз, за несколько секунд до того, как медсестра распахивает дверь в палату Эйприл и заливает помещение стерильным жёлтым светом. Он видит, как Эйприл морщится, прикрывая глаза рукой, а затем пригибается, чтобы медсестра его не заметила. У него стучат зубы. Она была такой бледной. Прекрати. Стисни зубы, прикуси язык, сделай всё возможное, чтобы добраться домой незамеченным. Он закрывает окно в комнате Эйприл, радуясь ветру: любой звук, который издают старые ржавые петли, заглушается треском ветвей, бьющихся о стену здания. Уже поздно — или рано, автоматически поправляется он. Четыре часа утра — опасное время, даже в феврале. Его братья возвращаются домой после патрулирования, готовые залечивать синяки, полученные две ночи назад, с помощью электроодеял и ужасного, просто ужасного зелёного чая от Сплинтера. И что же он делает? Он балансирует на узком кирпичном карнизе обветшалой больницы, чувствуя, как холод сковывает его руки и ноги, и пытается унять дрожь, подступающую к горлу. Если бы «Фут» нашли его сейчас... но «Фут» исчезли много лет назад. Шреддер превратился в холодный пепел, Караи пропала семь лет назад, и даже Краанг хранит молчание. Донни закрывает глаза, считает до трёх, а затем прыгает на ближайшую крышу. Ветер, бьющий ему в лицо, даёт ему ещё одну причину — настоящую причину — дрожать от холода, и этот шок помогает ему сосредоточиться. Не думай о ней. Не думай. Думай о... думай о математике. Математика проста, математика черно-белая, математика — это числа и конечные переменные, математика конкретна. Математика говорит Донни, что в среднем у взрослого человека в теле двести шесть костей, поэтому, если Эйприл при падении сломала четыре кости, а ещё на двух есть трещины, то примерно три процента костей в её теле повреждены. Три процента — это совсем немного, особенно если учесть, что половина этих костей маленькие, а его большие пальцы крупнее, и... Прекрати это! Он бросается в тень водонапорной башни. Опоры вокруг него стонут; ему приходится пригнуться, чтобы пролезть под ними. В этом году я подрос еще на два дюйма, так что теперь во мне шесть футов семь дюймов, и еще кое—что, что делает меня еще большим уродом, даже Лео считал, что шесть футов три дюйма - это достаточно, может быть, в меня попало больше мутагена, Раф всегда думал, что я больший уродина, чем все остальные, и в буквальном смысле это всегда было правдой, теперь я на фут выше Эйприл, и она едва могла двигаться, и ее руки были такими холодными, они должны были быть ледяными , если я думал, что они холодные, они не были холодными две ночи назад, она все еще была теплой, когда я спустился туда, но теперь ей холодно, и это моя вина, это моя вина ... Прежде чем его мозг окончательно погружается в пучину паники, Донни слышит голос Мастера Сплинтера, который прорезается сквозь поток слов, как лезвие сквозь пшеницу. «Находи покой в деталях, сын мой. Ограничь свой мир тем, что ты увидишь первым, когда откроешь глаза». Он делает вдох и задерживает дыхание, пока не будет готов открыть глаза. Спокойствие в деталях. Верно. Как будто это сработает... Первое, что он видит — это пятицентовая монета, лежащая орлом вверх, грязная от многолетней непогоды и городского смога. Он смотрит на неё до тех пор, пока она не становится единственным, что он видит. Он запоминает каждый выступ, каждую выемку, отмечая, где время и износ изменили углы и где один край стёрся сильнее остальных. Возможно, она выпала из чьего-то кармана до того, как он мутировал. Может быть, даже до того, как он вылупился. Когда Донни делает следующий вдох, паника отступает, и он снова берёт её под контроль. Его мысли текут своим чередом, по привычным траекториям, по прочным светлым нитям разума и логики. С тошнотворным чувством вины, которое продолжает расти в его груди, ничего нельзя поделать. Может, его уже и не трясёт, но он почти готов предпочесть быстрое лезвие медленной дубинке. По крайней мере, первое почти не причиняет боли. Взглянув на горизонт, он понимает, что до восхода солнца остался час, если не меньше, поэтому он выбирается из-под водонапорной башни и направляется домой. Все знают, почему он не пошёл на патрулирование. Когда Кейси написал ему, что Эйприл очнулась и пришла в себя, даже Раф придержал свои дурацкие комментарии. Донни уверен, что, когда вернётся, ему придётся столкнуться с некоторыми из них. Нет ничего хуже того, что я заслуживаю, — думает он, холодный и несчастный, и не позволяет себе оглянуться на пустое окно Эйприл.

***

- Ты уверен, что нам стоит это делать? — спрашивает Майки в четвёртый раз. Он ёрзает, бросая взгляды на край крыши, и Раф с трудом сдерживается, чтобы не дать ему подзатыльник. - Это неправильно, без Донни. Лео не сводит глаз с горизонта, прищурившись. - У нас всё хорошо. Лучше, что он с Эйприл, — рассеянно говорит он. - Лучше для него или для нас? - спрашивает Раф, и оба брата бросают на него свирепые взгляды. - Что? Вы двое выглядели довольно нервными, до тех пор, пока он не пошел с нами. - Донни не в том состоянии, чтобы патрулировать, — говорит Лео. Он снова поворачивается к горизонту. - Он витает в облаках. Он потерял свой центр. Раф всплескивает руками. - Ты издеваешься? Избавь нас от этой духовной чуши, Лео. Мы все видели, как Эйприл сбросили с крыши. И никому из вас не пришлось видеть Донни в тот момент, так что заткнись, бесстрашный лидер. Майки всхлипывает, и Раф успевает почувствовать укол совести, прежде чем Лео набрасывается на него. — К чему ты клонишь, Раф? Давай начистоту. — Я к тому, что Эйприл выбыла из строя бог знает на сколько, Кейси чуть не задушили, а Донни срывается, — Раф качает головой и кладёт руки на рукояти своих сай. — Не говоря уже о том, что вы двое сделали с Рахзаром, — он ждёт, что Майки снова захнычет, но тот молчит. Он всё равно смягчает тон. - Ни у кого из нас сейчас нет центра, Лео. Мы должны быть дома... — И что это даст? Ты слышал Рахзара, буря только начинается. Нам нужно быть здесь! — Лео машет рукой в сторону города. — Мы не можем позволить себе сидеть дома. Нам нужно ударить по ним сильнее, чем когда-либо. - По ним? О ком, чёрт возьми, ты говоришь? - Раф отталкивается от вентиляционной шахты и встаёт лицом к лицу с Лео, вынуждая брата сделать шаг назад. Он видит, как Майки осторожно приближается к ним, готовый разнять их, если дело дойдёт до драки, но Раф не в настроении драться. Он сбит с толку, потому что Лео сам плохо соображает, и это его пугает. - У тебя есть план? — спрашивает он. - Ну, знаешь, кроме как "ударить по ним“, кто бы они ни были. Лео усмехается и отворачивается, глядя на улицу внизу. - Я думал, тебе нравится такой план, — говорит он с неприязнью в голосе. - Раф, громила. Боже правый. Раф закрывает глаза. Как река, огибающая камень. - Да, это я, — устало говорит он. - Ты меня раскусил, Лео. Я — сила. Ты — лидер, ты занимаешься планированием. — Именно, — резко отвечает Лео, и даже Майки вздрагивает, когда Лео оборачивается. Его глаза холодны, как два сапфира на застывшем, незнакомом лице. — Значит, действуем по моему плану. Пойдём. Раф хватает его за руку. - Лео, подожди, - брат с шипением вырывает руку, но Раф снова хватает его и тянет назад. - Послушай, Лео, я понимаю. Я правда понимаю. Ты злишься, потому что никто не ожидал такого. - Ты прав! — кричит Лео. - Конечно, я зол! Эйприл чуть не погибла, потому что никто не знал, что собирается сделать Рахзар! Никто из нас не знал! - Точно, — говорит Раф, холодея от ужаса. Если бы Донни был с ними, а не терзался на какой-то пустой крыше, он бы уже всё понял. Это неправильно. Раф не мыслитель, он не сердце команды, он не лидер. Он — дополнительная сила, угроза — он смазывает шестерёнки, но не заставляет их вращаться. Так почему же именно он должен получить всё на этот раз? - Никто не знал, — говорит он, крепче сжимая руку Лео. Даже у Майки округляются глаза.

***

Уже рассвело. Дежурство закончилось, весь чай выпит, и Раф уже дремлет под своим электроодеялом, когда в комнату вваливается Донни, даже не потрудившись поднять ноги при ходьбе. Пока Донни пересекает логово и запирается в лаборатории, Раф раздумывает, не оставить ли его в покое. Так поступил бы Лео, да и Майки тоже. Они позволили Донни заняться сваркой, паяльной лампой и молотком, чтобы он мог избавиться от того, что его беспокоило, прежде чем они подошли бы к лаборатории. Но это не неудавшийся эксперимент. Это не камень преткновения. Донни даже не кивал, когда Сплинтер пытался с ним заговорить, и не ел, а вместо этого два дня подряд смотрел в телефон. Когда Раф закрывает глаза, он снова и снова видит, как Донни наблюдает за падением Эйприл. Это не может быть Майки или Лео. Это Раф всё придумал. Пора взять на себя ответственность за то, что ты такой умный, хотя бы в этот раз. Он сбрасывает с себя одеяло и направляется в лабораторию. Раф знает, что все считают Лео мучеником в семье, но есть большая разница между тем, кто готов принять удар на себя ради команды, и тем, кто с готовностью принимает удары на себя. Донни держит это в секрете, но, что неудивительно, знание этого не помогает, когда Раф нависает над Донни над его столом. Его брат сидит, подперев голову кулаками, и упирается локтями в стол. Вся его поза кричит: уходи, это личное, тебе нельзя смотреть, но Раф заходит внутрь и закрывает за собой дверь. - Как она? — спрашивает Раф и получает два очка за то, что это не звучит как требование или обвинение. Между ними воцаряется долгое молчание, достаточное для того, чтобы Раф приготовился спросить снова, на этот раз громче. Наконец, Донни опускает руки на стол и втягивает голову в плечи. - С ней все будет в порядке, - говорит он. - Два сломанных ребра, небольшой перелом локтевой кости... - Я даже не знаю, что это такое, — перебивает его Раф. Глупость — напускная или нет — верный способ заставить Донни замереть на месте, но не в это утро. Донни пропускает это мимо ушей и продолжает говорить ровным, безэмоциональным голосом, который совсем на него не похож. Раф вздрагивает. — Сломанная кость в мизинце левой руки и трещины в двух костях... Раф фыркает, не до конца веря своим ушам — ведь прошло столько лет. - Чувак, что ты сделал? Прочитал её карту? — Да, — Донни кладёт руки на стол. — Хотя мне и не нужно было. Я просто подтвердил то, что уже знал. Потому что он был там. Чёрт возьми. - Дон, с ней всё будет в порядке. Через неделю она будет дома, а через два месяца вернётся к патрулированию, - Раф делает осторожный шаг в лабораторию, а затем ещё один, когда Донни не поднимает глаз. Пока Донни не попросит его уйти, он будет продолжать. Он подходит к столу и садится на пустой стул, наклоняясь вперёд, почти вторгаясь в личное пространство Донни. - Я не говорю, что это было плохо, но... - Ты пытаешься меня приободрить? — спрашивает Донни без заметных изменений в голосе. - Потому что я меньше всего ожидал, что ты попытаешься. Раф даже не пытается это отрицать. Донни ждёт. Конечно, у Рафа не найдётся ответа на это — по крайней мере, сразу. Дай ему минутку, он придумает, что сказать ему в лицо. Но время идёт, и ни один из них не нарушает тишину, и Донни понимает, что Раф вообще ничего не собирается говорить. - У меня работа, — лжёт он и разворачивается на стуле к компьютеру. - Поспи немного, Раф. - Ты правда собираешься это сделать? Сидеть здесь и корить себя за то, что случилось с Эйприл? Донни не может сказать да, по крайней мере вслух, поэтому он просто игнорирует Рафа. Его брат с отвращением вздыхает и отодвигает стул. Донни едва не вздыхает с облегчением. Наконец-то он может сесть, дать волю своим мыслям и... - Ты же знаешь, что это не твоя вина, — начинает Раф, но Донни перебивает его. — Да? — он хватается за край компьютерного стола, чтобы не встать. — Если не моя, то чья? — Э-э, Рахзара? — говорит Раф так, будто это самая очевидная вещь на свете. — Это он её пнул, Донни. Не ты. И послушай, Донни... Нет. Нет. Всё не так просто. Так никогда не бывает. Это Донни. Он всё чинит. Когда ему было двенадцать, он собрал ноутбук из подручных материалов методом проб и ошибок. Когда ему было пятнадцать, он собрал робота и мобильный боевой модуль и спас мир от инопланетян. Он создал ретро-мутаген. Он должен был поймать Эйприл. Это его работа. Он никому не даёт упасть. Особенно ей. Он никогда раньше не давал ей упасть. Всегда рядом, всегда готов помочь — вот какой он, Донни. Мне так жаль, Эйприл. Я люблю тебя и подвёл тебя. Он закрывает глаза. Трещину, проходящую через него, уже не скрыть, все его тёмные уголки открываются, широкие, мрачные и голодные. Он продолжал надеяться, хотя шансов было мало. Но любовь — более живучий сорняк, чем надежда, и она растёт даже на сухом гравии. Донни продолжал бы любить Эйприл без доказательств, без надежды. Ну и что с того, что он спас её? Ей вообще не нужно было, чтобы её спасали. - Один шаг, вот и все, что требовалось, - Донни отпускает стол и делает глубокий вдох, чувствуя боль в легких. - И тогда она была бы здесь, а не в больнице, и мне не пришлось бы прятаться от медсестер, чтобы увидеть ее. И Лео и Майки не пришлось бы убивать Рахзара, и тогда, возможно, мы бы знали, что нас ждет. Один шаг. Вот в чём разница! Всего один шаг, и я мог бы поймать её. Или, может быть, один шаг означал бы, что я сам сорвусь, и со мной всё было бы в порядке, — он вот-вот сорвётся на крик, но это старая, старая рана, и он наконец-то её вскрывает. — Я не мог даже смотреть на неё, не видя… - Так вот что у тебя в голове всё это время? — лицо Рафа искажается от ужаса. - Это ужасно. - Расскажи мне об этом! — кричит Донни, и что-то внутри него обрывается. - Это изматывает. Но это должен быть я. Верно? Это должен быть я, кто всё исправляет. По крайней мере, я всегда так думал. Рука Рафа ложится ему на плечо, а Донни слишком устал, чтобы сбросить её. - Так и есть, — говорит Раф самым мягким голосом, который Донни когда-либо от него слышал, и когда он сжимает плечо Донни, его рука тёплая и твёрдая. - Но это не значит, что ты виноват, когда что-то ломается, чувак, - он неловко откашливается и убирает руку. - Ого, это, пожалуй, самая банальная фраза, которую я когда-либо произносил. Донни вздыхает. Момент, если он вообще был, упущен. - Да, почти, — соглашается он, настолько уставший, что едва может держать голову прямо. - Эй, — говорит Раф. — Я просто пошутил. Прости, - прежде чем Донни успевает понять, что это Раф извиняется, и, судя по всему, искренне, Раф прислоняется к столу, и на его лице появляется кривая улыбка. - Кроме того, ты упускаешь самое важное. Донни находит в себе силы приподнять бровь. - О да? Что же? - Никто не знал, что собирается делать Рахзар, — говорит Раф, и его улыбка становится шире, когда Донни просто кивает. — Да, и что? - Никто, — повторяет Раф, и это словно ушат холодной воды в лицо Донни. Никто не знал. Даже Эйприл. О, если бы он только мог это увидеть, если бы он только мог узнать, но он даже не может злиться на себя, потому что слишком удивлён тем, что Раф всё понял. Донни моргает и смотрит на Рафа, открыв рот. Брат снова сжимает его плечо, но улыбка на его лице по-прежнему натянутая. - Так что не кори себя, Донни. С ней всё будет в порядке, - он кивает в сторону редко используемой раскладушки в углу лаборатории. - Поспи немного. Скоро начнётся буря, и нам нужно многое выяснить до её прихода. Нам понадобится твой мозг, - он в последний раз неловко хлопает Донни по плечу, поправляет его бандану и уходит. Донни смотрит, как Раф выходит из лаборатории, и несколько минут не чувствует ни капли вины. Он даже не злится. Только чистая, искренняя благодарность брату, от которого он этого меньше всего ожидал. Он сидит за столом, пока не начинает клевать носом, подперев голову рукой. Он крепко спит и видит сон — сон об Эйприл, которая улыбается, повернувшись лицом к солнцу, — когда входит Раф с одеялом и накидывает его на плечи брата.

***

Врачи сказали Эйприл, что она не сможет ходить больше недели, но после трёх дней, проведённых в постели, упрямство заставляет её встать на ноги. Что-то не давало ей покоя с тех пор, как она проснулась — с тех пор, как она действительно проснулась и смогла связно мыслить более чем двумя предложениями подряд, — и ей нужно было это выяснить. Окно легко открывается благодаря тому, что Кейси открывает его всякий раз, когда приходит, и ледяной воздух приятно обдувает её кожу. Эйприл закрывает глаза и мысленно протягивает руку. Ничего. Она не испытывает никакого чувства. Ни единого.