в мире наоборот

      Воскресенье. Парк закрытого режима. Городская трасса Монте-Карло. Монако.       17:43       — И да-а-а! Ферстаппен сделал это снова!       Голос диктора заглушается криками фанатов и шлемом, который Макс не спешит снимать. Но бегло вылезает из кокпита, на мгновение улыбается себе под нос, понимая, что вновь победил, и оглядывает закрытый гараж. Никого – и раздражение, смешанное со страхом, нарастает постепенно.       «Где этот грёбанный Руперт?» — внутренний голос полноценно соответствует хозяину своим грубым тоном и ненавистью ко всему происходящему вокруг.       Звук торможения шин заставляет дёрнуться и взглянуть направо. На соседнем месте останавливается Ландо и приветливо кивает, словно поздравляя с победой. Ферстаппен хочет взвыть и заорать, где его ебучий помощник, но рамки приличия заставляют кивнуть в ответ и пожать руку.       В какой-то момент самочувствие начинает подводить. Или это паранойя? В любом случае, Макс дёргается, когда его внутренний омега внезапно реагирует на нотку резкого недовольства в воздухе. Косой взгляд в сторону — на третьем месте останавливается Оскар, крайне недовольный своим заездом. Обычно спокойный и собранный альфа сейчас источает неприятную ауру холода, отдающую резким запахом дешёвого сигаретного дыма. Макса успокаивает тот факт, что Ландо дёргается и косится на это более заметно, нежели он, и первым спешит покинуть помещение.       Это шанс, и Ферстаппен спешит им воспользоваться. Он быстрым шагом обходит болид и спешит к гаражу команды, высматривая Руперта. Тот, словно слыша все матерные мысли Макса, наконец-то вырастает на его пути.       — Где тебя черти носят? — останавливаясь подле входа в гараж, шипит парень. Он осматривает содержимое рук помощника и как-то недоверчиво сужает глаза.       — Здесь только одна таблетка, — кивает Руперт на колпачок бутылки с водой, игнорируя вопрос.       — Это ещё почему?       Где-то со стороны Макса зовут, чтобы тот вернулся в комнату пилотов и готовился к награждению, но парень это игнорирует, чувствуя, как его животная половина реагирует на разные запахи, наполняющие паддок. Ему срочно нужны таблетки.       — Макс, супресанты закончились. Врач отозвала рецепт и сказала, что вновь его выпишет, если придёшь на осмотр, — пытаясь улыбаться щёлкающим издалека камерам, и говорить не слишком громко, чтобы главная тайна Чемпиона Мира не ушла в прессу, тараторит Руперт.       — Прости, что? — практически рычит сквозь улыбку голландец, игнорируя всё происходящее вокруг. Он слышит, как к нему направляется стюард, что-то проговаривая на ходу.       — Она сказала, что ты слишком долго игнорировал её осмотры и это будет лучше для твоего же блага.       — Блядь! — сердце адски стучит, а желание разбить лицо помощнику растет в геометрической прогрессии. Руперт смотрит виновато, словно это он отозвал рецепт, с некой толикой сожаления и немой просьбой успокоиться.       — Макс, вы нужны в комнате…       — Да знаю я, — слишком резко прерывает запыхавшегося стюарда Ферстаппен, смазывая по нему недовольным взглядом. В какой-то момент он осознаёт, что слишком груб, но животная часть бесится и требует, если не супресант, так возможность взять полный верх над человеческой. — Давай это сюда, — он быстро выхватывает из рук Руперта бутылку, а после оборачивается к стюарду, готовясь идти в пункт назначения. — Ладно, спасибо. Я тебя понял, — словно успокаиваясь на пару секунд, всё же говорит напоследок Макс. — Свободен.       Руперт лишь кивает, не зная, что отвечать и скрывается с глаз гонщика быстрее, нежели ему могло чем-то прилететь в голову. Несмотря на то, что Макс — омега, это вполне вероятный вариант.

***

      Понедельник. Отель. Монте-Карло. Монако.       07:27       Макс не любит, когда всё идёт наперекосяк.       И этот «наперекосяк» наступил ещё года так в четыре, когда отец запихнул его в картинг, приговаривая: «и не смей кому-то сказать, что ты омега». Со временем «наперекосяк» лишь вырастал в размерах, достигнув пика в восемнадцать, когда его накрыла первая жара. Грёбанная течка. Тогда он-то и прозрел в размерах своей слабости и форы перед другими.       Два дня горячки, боли и необъятного желания найти альфу, взрастили в нём непоколебимую уверенность, что отец всегда был прав в своих высказываниях. После того не очень приятного уик-энда, Йос нехотя, но всё же порушил многолетнее молчание с бывшей женой и попросил её заняться сыном: записать в омега-центр, получить супресанты и тому подобное. Как он это обосновал: альфы этим не занимаются — альфам запрещён вход в эти учреждения. Странно признать, но Макса даже порадовал тот факт, что этой частью здоровья будет заниматься мама. С ней и до сих пор куда проще поговорить о самочувствии, нежели с отцом, в те редкие моменты, когда он всё же позволяет себе открыться.       И вот сейчас, спустя восемь лет, с первой жары и встречи с Люсиль Догерти, ведущим терапевтом и по совместительству маминой очень хорошей подругой, ему плохо. Точнее, он чувствует себя блядски слабым. Только проснувшись с утра, Макс не может не уловить едва заметный запах горячей резины, мускуса и дерева. Так пахнет его раздражение. Так пахнет он.       Косой взгляд на тумбочку не помогает — ведь пустой блистер из-под супресантов не наполняется магическим способом таблетками за ночь, а электрический блокатор запахов разряжен и мигает красным. Ещё минут десять он просто глядит в потолок, собираясь с мыслями.       Он приводит себя в порядок на автомате. С более агрессивным приёмом душа, где выливает на себя полбутылки геля с ароматом цитрусовых. Ферстаппен глядит в зеркало и недовольно сжимает челюсти. Гель не помогает — от него всё также несёт омегой.       — Блядь.       Глаза убегают к залозе, виновнице всей его жизни, и его искренне бесит это невинно пульсирующее чудище внутри него. Клеймо его слабости. Напоминание уязвимости. Пока что белое. Без имени альфы. Без имени истинного.       До сих пор.       «Так, блядь, нам это не нужно!» — как-то резко напоминает внутренний голос, и Макс дергает головой, избавляясь от наваждения. Нужно спешить в центр, за рецептом, чтобы как меньше людей услышали его запах. Ведь сегодня ещё вылетать в Испанию, на следующую гоночную неделю, а ещё пресса, тестирование отремонтированного болида. Дел-то просто немерено.       Но всё же Макс не сдерживается, и двумя пальцами проводит по шее, ощущая, как пульсирует залоза. Когда-то, когда отец ещё не сильно засел в его голове, он искренне раздумывал о том, каким может быть его альфа, какого это быть под защитой и не пересиливать каждый день себя, натягивая колючий костюм силы. Но потом случилась жара, Формула-1 и чемпионство. И большего не надо.       Ферстаппен тяжело вздыхает и в пару действий покидает номер. Вновь врубается автоматизация действий. Стоит ему зайти в лифт: мысли отключаются, а пальцы просто нажимают нужные кнопки. Семь утра. Большинство спит, и у него большие надежды на то, что ни с кем из знакомых не пересечётся до того, как таблетка супресанта окажется внутри организма. Да и вообще, что будет меньше свидетелей его феромонов. Он знает, что в отеле установлены блокаторы запахов, но близкое нахождение с кем-то выдаст его тайну за пару минут.       Когда дверцы лифта раскрываются на минус первом этаже, Макс вылетает, практически не думая ни о чём, кроме как быстрее дойти до закрытого вип-паркинга и к своей машине. И это играет злую шутку, ведь внушительный темп ходьбы и хаотично мечущие по голове мысли, не дают ему и подумать о том, чтобы притормозить при повороте за угол.       Столкновение происходит внезапно. Ещё внезапней — кипяток на пальцах ноги, оставляющий несильный ожог, и максимально резкие духи, несущие прохладой и ударяющие в нос. Или это запах раздражения альфы? Неважно. Макс шипит от неприятного покалывания кожи, которая тут же становится красной.       Длинная и знакомая фигура делает шаг назад, изгибаясь, в попытках сберечь белизну футболки. Получается это плохо, ибо светло-коричневое пятно медленно расползается посреди живота. Ферстаппен поднимает голову и впирается в всё ещё снобский вид лица соперника. Даже сквозь привычные солнцезащитные очки виднеется опасный красный огонек внутри глаз.       — Блядь, Расселл, смотри куда идёшь.       — Сказал человек, вылетевший из-за угла, — шипит в том же тоне Джордж, оттягивая ткань от тела и встряхивая, чтобы не обжечься окончательно. — Ты разлил мой кофе. Хотя чёрт с кофе, эта футболка стоит триста евро!       — Нужно переставать быть таким меркантильным.       — Сказал человек с яхтой и личным самолётом.       — Завидуешь?       Милая язвительная улыбка расцветает на лице Макса и, глядя на то, как багровеет от злости лицо британца, ему не хочется куда-то уже и спешить. Слишком большое удовольствие — выводить его вечно сдержанное нутро наружу. На стартовой решётке Расселл — единственный альфа, которого за альфу принять сложно: идеальная картинка спокойствия и умиротворения, никаких запахов во время раздражения и конфликтов. Холодный нрав и умеренность. А порой даже слёзы и искреннее проявление слабости. Поэтому этот инцидент по истине прекрасен в своей открытости.       Из раздумий вырывает запах свежести. Сродни долго идущему снегу. Такому, что печёт лицо в самые жёсткие холода. Джордж действительно зол, ибо позволяет своему нутру неосознанно проявиться (чего, в целом, никогда не делает). И проигнорировать этот факт внутренний омега Макса никак не может. После долгого заключения супресантами, он чувствует свободу и ширину действий, поэтому отзывается медленным пульсом залозы, который отдает даже во внутреннее ухо, и феромонами: приторным запахом вишни. Быстрее, нежели осознаёт, Ферстаппен роняет:       — Ты почаще так делай, может и другие вспомнят, что ты всё же альфа.       Расселл замирает в полусогнутом виде с зависшей рукой, всё ещё оттягивающей ткань футболки. Едва заметно ведёт головой вверх, глядит исподлобья на парня перед собой. Серые глаза медленно и холодно сканируют самодовольное выражение лица Макса. Руки неосознанно сжимаются в кулаки. Джордж чувствует, как ключи от автомобиля неприятно и остро впиваются в кожу правой ладони, но все его мысли сейчас заняты попыткой вернуть себе самоконтроль и не вмазать парню, стоящему в полуметре.       — Мне не нужен запах, чтобы доказывать свою силу, Ферстаппен.       — Поспорил бы с этим, ибо всерьёз воспринимать тебя, как альфу, трудно. Без обид.       Макс ловит тот момент, когда в глазах Расселла с новой силой опасно вспыхивает красный огонёк, как дергается верхняя губа, на мгновение оголяя клык, и как температура на парковке, кажется, опускается на четыре-пять градусов. В момент он чувствует, как его внутренний омега посылает в мозг огромную табличку с надписью: «заткнись, извинись и уходи нахуй!», но всё же решает это игнорировать.       В следующее мгновение он улавливает, что в его сладком запахе вишни неприятно отзванивают ноты мускуса и древесины. Мысленно чертыхается: если он мозгами не боится — это не значит, что его нутро тоже. Ещё за секунду его пробивает резкое осознание, что его запах в целом не блокируется и слышен. И особенно рецепторами Расселла. Вот это уже полный пиздец.       Неосознанно Макс делает шаг назад, словно отшатываясь от парня. Словно это действительно может помочь избежать раскрытия его тайны.       Это действие будто отрезвляет Джорджа. В момент напряжение спадает, злость уходит, а внутренний альфа чувствует замешательство и чей-то страх. Такой, который свойственен омеге. Странно.       Он выпрямляется, в последний раз отряхивает испорченную футболку, позволяя ей прилипнуть к рельефу живота. Макс лишь мельком скользит по этому действию глазами, чувствуя блядское трепетание животной половины.       Расселл шумно втягивает воздух носом и пару раз моргает. Его свежий, практически неприятно режущий запах имеет странные ноты приторности и дерева, которые точно не свойственны ему. Глаза на мгновение косятся на потолок, вентиляцию блокаторов запаха, и он делает пометку пожаловаться на неисправность в виде сквозняка.       — Это только твоё мнение, Ферстаппен, — после длительной тишины, на удивление, мягко роняет Джордж. Не особо задумываясь, он протягивает ладонь и едва похлопывает замершего парня по плечу. Странный и приятный ток, словно исходящий от кончиков пальцев, впитывается, кажется, под кожу, отдаваясь вибрациями в ту самую залозу на шее. Странное чувство. — Хорошего дня.       И не дожидаясь ответа, Расселл обходит его стороной. Напоследок Макс ловит взгляд замешательства на лице соперника, но ничего не успевает спросить. Лишь слушает, как шаркающие шаги исчезают с вызовом лифта, как закрываются дверцы и как парковка наконец-то возвращает себе нормальную температуру.       «Какого чёрта это вообще было?» — недоуменно шепчет внутренний голос так, словно у Макса есть ответ. Но ответа, как и понимания, нет. Кроме одного. Того, которое вложил ещё отец, и которое всегда звенит его голосом: Расселл — недоальфа. Даже в этот момент полного уёбства Ферстаппена, он не позволил себе довести всё до конца и хотя бы зарычать на него. Мистер благородство и сдержанность в одном флаконе.       — Трус, — негромкое пренебрежение с губ Макса разбавляет зловещую тишину парковки прежде, чем мотор его машины.

***

             Понедельник. Омега-центр. Монте-Карло. Монако.       08:03       Омега-центр самое ненавистное место в личном топе Макса Ферстаппена. Даже дни прессы блёкнут на фоне совсем непримечательной клиники на одной из старых улиц Монако. Не тех, куда забредают туристы, а действительно старой, крайне узкой и известной лишь местным жителям. Это гарантирует полную анонимность, приватность, а ещё вызывает тихий ужас до кончиков пальцев, когда осознаёшь, насколько это место важно.       По крайней мере, для Макса.       Его полное осознание собственной уязвимости и слабости происходит именно здесь. Ведь нельзя закинуться супресантами для подавления запаха, нельзя зарычать, чтобы к тебе не лезли в радиусе полусотни метров, и нельзя сделать вид, что ты агрессивен от природы, ибо ты альфа. Нет, тут маска спадает, а клеймо вида — омега — прописано чёрным по белому в лечебной карточке.       Ферстаппен тяжело вздыхает, до побелевших костяшек сжимает руки на руле. Он осматривает небольшое двухэтажное здание сдержанным взглядом, словно никогда здесь не был, а после едва звучно взвывает. Затылок упирается в изголовье кожаного кресла, ремень безопасности натягивается и неприятно дразнит кожу шеи. Это должно было бы заземлять, но вызывает лишь больше раздражения и злости. На самого себя. На слабость и на то, что ему напоминают об этой слабости.       А ещё есть запах. Его запах, отдающий кислым и горьким, который медленно, но уверенно разливается по салону автомобиля, заполняя каждую щель. Последняя таблетка супресанта перестала действовать сегодня утром, и его настоящая сущность вырывается наружу.       «Блядь-блядь-блядь!» — внутренний голос орёт матами на всех известных языках. Желание психануть и уехать отсюда растёт в геометрической прогрессии, но понимание важности супресантов в его жизни перевешивает. Ему не протянуть и полдня без полного разрушения его амплуа.       — Ладно, Макс, это просто осмотр, — голос звучит отстранённо, и эти безутешные попытки убедить себя в лучшем, застревают на уровне идеи. Люсиль никогда без важной причины рецепты не перестаёт выписывать. В целом, это впервые. — Немного поулыбаешься, порасспрашиваешь о детях, о маме расскажешь и всё — рецепт у тебя в кармане гарантировано.       Руки на автомате проверяют ручник, отстёгивают ремень безопасности, натягивают кепку, а после капюшон худи, чтобы точно никто не узнал. Звучит хлопок двери, и он бегло спешит ко входу. Ноги ватные, едва слушаются, но искреннее нежелание привлечь хоть чьё-то внимание своим запахом заставляет двигаться.       Холл приветствует сдержанной белизной. Небольшой ресепшн ютится незаметно в углу. Слева — пара низких диванов и тройка кресел из кожи молочного цвета. Между ними — вазоны в больших горшках (те модные, которые с дырявыми листьями). А перед ними — белый журнальный столик и гора различных буклетов, журналов о здоровье омеги, различных болезнях, лечении и беременности. Что всегда удивляет Макса, так это то, что выпуски новые, никаких позапрошлых годов с недостоверной или устаревшей информацией.       По правую сторону висят несколько картин известных современных художников, беззвучные часы и находится коридор, ведущий к кабинетам врачей и стационару. От понимания, что ему туда, парню хочется кричать.       — Здравствуйте! Добро пожаловать в Омега-центр Монако! — улыбчивый, писклявый голос звучит откуда-то слева, и Макс только сейчас замечает копну рыжих волос, которая едва-едва выглядывает из-за стойки ресепшена. Девушка лет двадцати, скорее всего, даже не отучилась в аспирантуре. — Вам назначено?       — Добрый день… кхм… — заминка получается слишком фальшивой, хотя происходит не запланированно. Он делает пару шагов навстречу и останавливается, в самом деле не зная, что отвечать. — Вообще, нет… Но скажите миссис Люсиль Догерти — она мой доктор — что пришёл Ферстаппен.       — Ах, мистер Ферстаппен! — в момент улыбка девушки становится слишком широкой, и ему кажется, что сработал эффект узнавания. Но следующая мысль о том, что все работники таких центров подписывают документы о конфиденциальности — немного успокаивает: никто эту новость прессе не сольёт. — Меня о вас предупреждали. Одну секунду, я уточню, свободна ли Люсиль.       Ему ничего не остаётся, как кивнуть и ждать. Девушка быстро набирает нужный номер на стационарном телефоне, что-то смотрит в журнале записей и негромко говорит под нос. Макс же не может сосредоточиться ни на чём, кроме как своём запахе и системе вентиляции, которая не слишком его и подавляет.       — Можете проходить, — кладя трубку телефона, кивает медсестра. — Кабинет двадцать три, прямо и направо по коридору.       Максу хочется огрызнуться: «да я знаю, блядь», но вместо этого лишь сдержано улыбается, и направляется к нужным дверям. На удивление, расстояние преодолевает быстро, словно выигрывает очередную гонку. «Быстрее отмучаешься — быстрее будет покой» — как бы между прочим бросает внутренний голос, и парень с ним согласен.       Три удара о гладкую поверхность, негромкое «войдите», и глубокий вздох перед тем, как приоткрыть дверь и показаться.       — О, Макс, здравствуй, заходи!       Доктор Догерти доброжелательно улыбается, подзывая рукой. Она совсем не изменилась с их последней встречи три года назад. Высокая, стройная (почти что сухая, если откровенно), седая женщина. В мягких чертах лица проглядывается строгость, выработанная годами медицинской практики, а элегантные руки могли бы принадлежать знатной пианистке, но вместо этого выписывают рецепт за рецептом.       — Добрый день! Рад видеть, — уголки подлетают в натянутой улыбке. — Давайте, чтобы я не задерживал вашу запись и не отнимал время, вы быстренько выпишете мне рецепт, и я поспешу в аэропорт, ибо гонка, перелёты… все дела… Ну, сами понимаете.       Он всё ещё до конца верит в чудо и в то что этот дешёвый трюк сработает. Но женщина глядит как-то снисходительно поверх очков, словно на ребёнка, который заврался, но ругать его не хочется.       — Макс, садись, пожалуйста, — голос приветлив, но с ощутимыми нотками давления.       — Люсиль, я действительно спешу и…       — Макс, сядь, — в этот раз тон звучит менее терпеливо, а взгляд зелёных глаз пронзает поверх квадратных очков. Ферстаппену не остаётся ничего, как сбросить наконец-то маску и повиноваться. Стул под весом неприятно скрипит, а взгляд его голубых глаз по-особенному холоден. Аромат кислоты, сродни той, которая иногда бывает по утрам во рту, наполняет всё вокруг, но Люсиль не ведёт и бровью.       — Когда ты в последний раз переживал свою жару?       Вот так вот прямо. Совсем без подготовки и вазелина главный вопрос, корень проблемы почему он здесь.       Женщина ловит, как грудь парня дёргается в резком вздохе; как убегает куда-то влево, в стенку, его взгляд; и как крепко он сжимает свои руки в кулаки. До того, что белеют костяшки. Ему неудобно и ему точно не хочется об этом говорить.       — Макс? — голос звучит требовательно, но не без ноток искреннего переживания и заботы. — Я задала вопрос.       — Я его слышал, — огрызается он скорее машинально, нежели намеренно. — Ладно, прости… Практически четыре года назад. Летний перерыв 2021.       — Я так и думала, — как-то обречённо отзывается женщина, перебирая страницы карточки. — Не хочу тебя пугать, милый, но если ты не возьмёшь перерыв от супресантов и жаропонижающих, и не переживёшь жару к… Хотя бы до конца этого года… То будут весьма плачевные последствия, которые я, как твой лечащий врач, допустить не могу.       — Это какие, например?       — Проблемы с температурой тела, сердцем… иммунитет, — спокойным, но твёрдым голосом перечисляет она, продолжая что-то высматривать в бумагах, — а ещё репродуктивная система.       На последнем Макс глупо моргает. Раз. Два. Три. В груди застревает кашель, а губы искривляются в неозвученном вопросе. Мысли бегают хаотично, осознание оттягивает момент шока и того, что с некоторыми вопросами рано или поздно приходится всё же встретиться, как бы долго ты их до этого не игнорировал.       Всё же он отмирает, чистит горло, и как-то машинально подаётся вперёд:       — То есть, последнее — это ребё…       — Да, это возможность забеременеть и выносить ребёнка, — бесцветным, строгим голосом подтверждает Люсиль. А после, осознавая резкость своего тона, смягчается: — Ты ведь планируешь стать отцом в будущем?       Макс давится воздухом от прямоты вопроса.       Планирует быть отцом? Да он кроме гонок ничего не планирует. Не думает ни о чём. Ну возможно ещё о стримах, где играет в гонки. Да и всё. Он бы и про супресанты не думал, если бы Люсиль не отозвала рецепт. Ведь эти вопросы такие… взрослые? Серьёзные?       Нутро замирает. Затаивается. Но запах в момент тускнеет, оставляя в себе лишь едва уловимую нить кислоты. Сейчас он практически бесцветен. Макс не знает, что говорить. И думать об этом философском вопросе тоже не горит желанием. По крайней мере, сейчас. Сидя в кабинете ведущего врача, ожидающего от него чёткий ответ.       — Я… я не знаю, — честно изрекает Макс, понимая, что лукавить смысла нет. — Я об этом не задумывался.       — Так я и думала, — в голосе терапевта ноты какого-то разочарования и понимания. — Смотри, я не смогу сейчас закрыть на это глаза, выписать рецепт, а через несколько лет, когда ты со своим альфой захочешь детей, слушать, какой плохой я была, что пошла на поводу у тебя и не предупредила о побочных эффектах.       — Но я…       — Я не закончила, — уверенно и негромко прерывает попытку что-то сказать Люсиль, взмахивая рукой. — Ты бы знал, сколько таких случаев было в моей практике и практике коллег. И это невзирая на то, что омеги подписывают документ о том, что ознакомлены с побочными эффектами, — Максу хочется провалиться сквозь пол, чтобы не слушать эту лекцию о репродуктивной системе, чтобы не принимать сложные решения. — Поэтому я прошу тебя прожить хотя бы одну жару в этом году, а после я вновь продолжу выписывать тебе рецепты. Ну, до следующего раза, когда будет нужно.       — Люсиль, ты не понимаешь, сейчас гонки в самом разгаре и…       — Я не говорю прямо сегодня, — почти что материнским голосом прерывает его женщина. — Мы можем подкорректировать цикл супресантами, подгадать, чтобы это был летний перерыв, или же неделя между гоночными уик-эндами, как например, между Монцой и Баку. Это всё решаемо, нужно лишь откинуть отговорки.       Ферстаппен молчит. Он не знает, что говорить. Не знает, что делать, ведь это точно не то, что он ожидал заполучить, заходя в этот кабинет. Вместо рецепта — условия и очередное напоминание о слабости.       — Если ты не позволишь себе прожить жару, мне придётся обратиться к посторонним.       — К отцу? — злая усмешка слетает с губ Макса быстрее, нежели он успевает подумать. Но терапевт и бровью не ведёт на этот выпад.       — Я похожа на того, кто реально будет говорить о проблемах омеги твоему отцу-мудаку? — искренне отвечает женщина, что-то черкая в своём блокноте. — К матери…       — О боже, только не это… — бубнит себе под нос парень, но Люсиль это игнорирует, заканчивая свою мысль:       — …или к твоему истинному.       — Что? — глупо дёргается он, не понимая о чём вообще разговор.       — Что «что»?       — У меня нет истинного, — уверенно чеканит Макс, глядя, как переливаются в свете солнца поседевшие волосы.       — А проявившееся имя — это грим?       — Какое имя?! Утром ничего ещё не было…       Парень в момент вскакивает на ноги, и в пару шагов подлетает к стоящему у дальней стены зеркалу во весь рост. Он отодвигает ткань воротника и глядит на свою залозу. И в самом деле, между линией подбородка и волос, виднеются буквы, которых утром в зеркале не было. На мгновение щурится, пытаясь понять, что там написано, а в следующую минуту резко отшатывается.       Джордж Уильям Расселл.       — Какого…       Люсиль молчит, внимательно глядя, как он пятится назад, словно от своих кошмаров, как на его лице отбивается тень смешка и неверия, а после ощущает, как его сладкий аромат вишни наполняет комнату. Если Макс и против, то его нутро точно в полном восторге от новизны.       — Это шутка. Не знаю чья, но это шутка.       — Ага, природы, — мягкая улыбка расцветает на лице женщины, явно удовлетворённой этим новым симптомом. — Садись, Макс, а то ещё упадёшь в обморок, а мне тебя не поднять.       Но Ферстаппен словно не слышит. Глупо впивается глазами в имя, словно в надежде, что оно исчезнет. Всё же это блядское покалывание с утра от британских пальцев не было галлюцинацией, а было моментом проявления. Столько лет соперничать на трассе, стыкаться в паддоке, давать интервью, но получить связь только утром в момент очередной ссоры и капли в чашу ненависти.       Залоза пульсирует. Едва заметно, размеренно, со спокойствием. Внутренний омега молчит, но Макс чувствует эту блядскую эйфорию, едва заметно волнами отдающуюся по телу. Этой его половине определённо нравится появление альфы в его жизни.       В момент он всё же разворачивается, не в силах больше глядеть на имя. Сердце адски стучит, раздражение растёт в геометрической прогрессии, и только сейчас он замечает, как приторный запах наполняет всё вокруг. Он не может его убрать и приуменьшить. Не может контролировать. И это бесит.       Быстро Макс подходит к стулу, опускается и замечает, как Догерти что-то выводит ручкой в его лечебной истории.       — Что ты пишешь?       — Заполняю графу альфы в твоей карточке. Это обязательно, — спокойно отзывается она, на секунду поднимая глаза, — и конфиденциально.       Он лишь кивает. Тишина давит. В ушах звенит. А в голове помимо обезьянки с тарелками лишь проносится: «ДжорджУильямРассел-ДжорджУильямРассел-ДжорджУильямРассел-ДжорджУильямРассел-ДжорджУильямРассел». Ебучая шутка вселенной, не иначе.       — Но как это, блядь, возможно? Мы знакомы долгие годы, и только утреннее столкновение пробило связь, — наконец-то прерывает тишину кабинета Макс.       Люсиль отрывается от своих записей и глядит на парня поверх очков. Впервые за встречу ей искренне становится его жаль: опущенные плечи, грустные глаза, полные разочарования и незнание, что делать дальше. Жалкий вид, словно у брошенного котенка на мусорке под дождём. Если бы она не знала его лучше, то сразу же бы сжалилась. Но она не первый год ведёт его, и прекрасно осознаёт, что Ферстаппен сейчас — бомба замедленного действия, внутри которого кипит буря злости и раздражения. И её не успокоит даже его вторая животная часть.       — Макс, ответ до банальности прост: сначала твой отец, а потом и ты сам, без остановки пичкал себя супресантами и жаропонижающими, притупляя гормоны, феромоны и замедляя работу залозы. Ты не позволял себе показаться на людях в своём статусе, постоянно делая вид, что ты на худой конец бета, если не альфа. А сегодня твоя физиология наконец-то вырвалась наружу и соединила то, что не могла долгие годы.       — Просто пиздец… Расселл.       Женщина с неким недоумением и упоением глядит на то, как парень закрывает лицо ладонями. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и тяжело дышит. Всё ещё переваривает информацию, всё ещё откидывает её существование.       — Уверена, что не всё так плохо.       — Ты просто его не знаешь.       — А мне и не нужно, — в голосе звучит мягкая улыбка, — главное, что ты знаешь.       В ответ слышится нечленораздельный стон и несколько матерных слов на голландском.       — Кстати, есть ещё один способ уменьшить дозу супресантов, но при этом контролировать запах и цикл без вреда здоровью, — как будто между прочим, лукавым голосом добавляет Люсиль, пододвигаясь ближе к столу.       Макс дёргается и наконец-то поднимает взгляд исподлобья на женщину. Ему несильно нравится её тон и хитрый огонёк внутри глаз. Недолго думая, он твёрдо выпаливает:       — Секс с Расселом, да и ещё с узлом — это без меня.       Искренний хохот внезапно наполняет комнату. Женщина хлопает в ладоши и прикладывает их к груди, словно увидела что-то невероятно изумительно смешное. Ферстаппен лишь тяжело вздыхает. Терпеливо ждёт, когда она успокоится и объяснит, что её насмешило.       — Почему у всех такие мысли? — искренне недоумевает Люсиль, когда всё же смех стихает. — Во-первых, секс с узлом помогает, в целом, убрать боль у обоих истинных. Но в отличии от альф, у которых это единственный способ, омеги имеют некое преимущество.       — Это какое?       — Кровь, — спокойно отвечает Догерти, прямым взглядом упираясь в Макса. Ему кажется, что она шутит, хотя её лицо до чёртиков серьёзное. И прежде, чем он успевает задать глупый вопрос по типу: «то есть пить? мы же не вампиры», она продолжает: — Из крови истинного можно сделать сыворотку, которая помогает переживать жару, когда, например, пара на расстоянии… И притуплять запах, не злоупотребляя супресантами.       — Но разве омега тогда не пахнет альфой?       — Есть такое, но он легко может этим управлять и блокировать, ведь в нём тогда бурлят гормоны альфы, — она спокойно вскидывает плечами. — Вообще, это вопрос доверия и безопасности. Например, идёшь ты один в подворотне, к тебе цепляется какой-то альфа, ты испускаешь запах своего истинного, и всё, от тебя отстали.       — Вновь омеги слабые.       — Нет, Макси, — улыбается Люсиль на то, как парень хмурится, скрещивая руки на груди. — Они привилегированные.       — Сомнительно.       — Кому как.       Тишина повисает внезапно. Ферстаппен молчит, всё ещё обрабатывая новую информацию. Его истинный, сыворотка и ребёнок. Вроде так можно подытожить сегодняшний день. Впрочем, так можно назвать и сущие проблемы, которые он подсвечивает.       Сейчас ему до ужаса хочется, чтобы пришёл отец и решил все вопросы вместо него. Но проблема в том, что узнай он имя его альфы — обычным ударом по шлему или же одиночеством на заправке уже не обойдёшься. Йос презирает Расселла.       — Тогда, давай сделаем так, — понимая, что молчание затягивается, начинает женщина. Макс дёргается, но всё же упирает внимательный взгляд в неё. — Я выписываю тебе пластинку супресантов до следующих выходных. Ты за это время говоришь со своим… — её глаза находят залозу парня, и тот машинально поправляет воротник худи, словно пытаясь скрыть написанное, — альфой. И потом мы уже решаем, что делать с твоей жарой. Но сразу говорю, теперь решение насчёт побочных эффектов должен будет подписать и он, потому что ребёнок, в перспективе, ваш общий, — Макс не может сдержаться и недовольно кривится на очевидные факты.       С одной стороны — Догерти предлагает разумный и обдуманный план действий, с другой стороны — Расселл, с которым он, в целом, дела иметь не хочет.       — Так что?       — Просто прекрасно, — трудно не распознать сарказм, но Люсиль, как настоящий профессионал, это игнорирует, расплываясь в широченной улыбке.       — И я так думаю! Видишь, как хорошо, что я отозвала рецепт — ты нашёл истинного.       — Я вне себя от радости, — цедит сквозь зубы Макс, выхватывая протянутую бумажку с печатью. — Хорошего дня.       — До встречи, милый.       Дверь хлопает слишком громко и слишком агрессивно. Люсиль лишь глубоко вздыхает, откидываясь на спинку стула. Всё не так уж и плохо складывается. Имя действительно проявилось очень вовремя. По крайней мере, с медицинской точки зрения.       А с Максовой… Ну пусть сам и разбирается.

***

      Понедельник. Самолёт Макларен. Где-то над Францией.       10:54 утра       — Да ты жульничаешь!       Возмущённый голос Ландо вырывает Джорджа из раздумий. Это, в целом, к лучшему, ибо всё утро его мысли только и забиты пониманием, что он почти позволил себе слабину. Его альфа-нутро практически впечатало Макса в стенку, в желании доказать противоположное его словам. Блядский Ферстаппен.       — Если бы я жульничал, ты бы уже сидел без штанов, а это, — Алекс подхватывает сотню евро, — мастерство и чистая удача.       — Пошёл нахрен, — зло сопит себе под нос Норрис, откидывая карты на стол в сторону к другу. — Больше ни разу с тобой не сыграю.       — Ты так говорил в прошлый раз, но мы всё ещё здесь, — Албон лишь разводит руками.       — Да тише вы, ещё этих разбудите, — негромкий голос Оскара заставляет парней заткнуться, и проследить взглядами в другой конец самолёта, где мирно посапывают Андреа и Зак. — Лично я не хочу вновь делать вид, что мне классно обсуждать других пилотов.       — Ты просто зануда, Оск.       — Нет, я просто не лезу не в своё дело, — сквозь маленькую язвительную улыбку отзывается Пиастри на замечание Ландо. Тот лишь закатывает глаза, тычет средний палец в лицо сокоманднику и тянется за своими наушниками. — Хочешь посплетничать, вот Джордж сидит.       — Да он скорее витает где-то, — приподняв бровь, подмечает Алекс. Глаза внимательно сканируют лучшего друга: тихого, с виду неспокойного и ни на что не отвлекающегося. — Странно.       — Эй, Джордж, — зовёт Ландо, также рассматривая эту бледную статую сдержанности. — Мне кажется, или нотки холода в воздухе от него? — в этот раз обращаясь к остальным, негромко спрашивает он, немного поёживаясь на месте. — Мне как-то даже не по себе. Знобит.       Оскар хмурится, в момент принимая более прямую позицию. Медленно поворачивает голову к Расселлу и внимательно осматривает своим альфа-нутром. И вправду, салон самолёта полнится резкостью, холодом и чем-то кислым, словно от разочарования и злости на себя.       Но в момент удивляет не это. Алекс и Ландо замечают, как вытягивается лицо Пиастри, глаза становятся шире, а складка неверия пролегает между бровей. От Джорджа несёт едва уловимым сладким запахом омеги: то ли вишня, то ли что-то в этом роде. Глаза на мгновение машинально убегают к его залозе, и то ли австралийцу кажется, или там действительно что-то проявилось.       — Ты нормально, Джордж? — в мягком голосе Оскара куда больше стальных ноток, нежели нужно. И это всё же заставляет британца дёрнуться и искоса глупо взглянуть на друзей. — Ты зол на себя, — аккуратно и медленно добавляет он, заглядывая в глаза парня.       — Блядь, опять, — больше себе под нос, нежели остальным, роняет Джордж, пытаясь взять себя в руки. — Все хорошо, ребят… Я просто сегодня встал не с той ноги. Ещё и с Ферстаппеном утром столкнулся. Он максимальный мудак: пролил мой кофе, испортил футболку и даже не извинился.       Словно что-то неважное отмахивается Расселл, вновь опуская голову. И если Ландо и Алекс переглядываются, словно говоря: «ну как всегда», то шестерёнки Оскара крутятся с невероятной скоростью, обрабатывая информацию. Его внутренний альфа чувствует, что что-то не так, а что — пока найти ответ не может.       — А что у тебя на шее?       — Ландо, эти шутки изжили себя ещё со времён вашей с Оскаром связи, — лениво отзывается Расселл, агрессивно листая ленту инстаграма. Пилоты Макларен лишь дёргаются от напоминания своего статуса и быстро уводят взгляды друг от друга, игнорируя сказанное.       — Брат, а он не шутит, — голос Алекса звучит со странными нотками истерики и неверия. Глаза внимательно впиваются в три слова, едва заметных в изгибе головы. Попытки разобрать имя практически невозможны.       — И ты туда же…       — Джордж? — что-то в голосе отсутствующего Оскара заставляет британца дёрнутся и поднять голову, чтобы встретиться с обеспокоенными и заинтересованными глазами друзей. Те глядят как-то недоверчиво, испуганно. Прямая стойка наконец-то даёт прочесть и осознать чьё имя переливается на коже. — Вы видите то же, что и я? — ровным тоном спрашивает Пиастри, не дёрнувшись ни на йоту. Норрис давится газировкой, Албон лишь протягивает ладонь к рядом сидящему другу и несильно бьёт по спине, всё также не отрывая взгляда.       — Да, так что групповые галлюцинации можем исключать.       — Парни, очень смешно. Хорошо отыграли в этот раз, но мне серьёзно сейчас не до этого, — уверенность Расселла под конец предложения, в целом, пропадает. Либо это очень хорошо отрепетированный розыгрыш, либо то странное жжение с утра…       — Знаешь, лучше бы это была наша шутка, а не природы, — слышать столь серьёзную вещь от Ландо действительно страшно. Джордж медленно сглатывает, переводит взгляд на Алекса, а после и на Оскара. Те белые, словно стена, ни капли не шутя. Один шок. Практически ахуй. Он чувствует, как под ногами уходит земля.       Резко Расселл подрывается на ноги, чем едва не будит Зака в другом конце самолёта, и спешит в туалет, на ходу пальцами ища свою залозу. Будто она может куда-то исчезнуть, или же слова — ощущаться, словно рифлёные. Но там ничего нет, лишь тень лёгкого покалывания, которое было утром.       Он едва не вырывает дверцу с петель, в попытке быстрее её открыть. Бортпроводница видит это, но не решается сделать замечание. Уж слишком резкий и холодный запах исходит от альфы. Джордж ударяется головой о потолок, но игнорирует эту боль, утыкаясь лицом в зеркало. Глаза быстро находят в отражении то место на шее. Осознание пару секунд решает выждать интригу, чтобы в момент резко накрыть шоком.       Расселл давится воздухом. Глаза вспыхивают опасно красными точками внутри зениц. Его омега. Его истинная пара.       Макс Эмилиан Ферстаппен.       — Это… Это, блядь… Какого хуя, блядь?!       Холод указательного пальца слишком остро пульсирует на разгорячённой залозе. Три слова. Неаккуратным крохотным почерком вдоль шеи. Полное имя того, кто последним в этом мире должен был оказаться его парой. Его, сука, истинным.       Джорджу хочется смеяться. Истерически и громко. Но сейчас очередь шока и все известные ему матерные слова проносятся в голове со скоростью света. Боже, храни Кими и его итальянский.       — Этого просто не может быть! Да сука!       Парни отмирают лишь когда доносятся захлёбывающиеся отрывки фраз со стороны туалета. Оскар первым сглатывает шок и крепко зажмуривается, мысленно готовясь стать разумом последующего разговора. Он машет стюардессе скрыться в кабине пилота и не греть уши. Алекс неосознанно собирает карты в коробочку, словно в попытке занять мысли чем-то другим. А Ландо молчит. И это страшнее всего для обычно знающего как себя вести парня.       Расселл появляется через несколько секунд. Весь разгорячившийся, ошеломлённый и тихий. Воздух в самолёте словно подожгли. Дышать нечем, и тут без слов ясно, чья эта вина. Шок Джорджа, его злость и неверие. Он медленно опускается на своё место, крепко прижимая ладонь к шее.       Парни молчат. Не знают, что говорить. Лишь глупо переглядываются между собой, словно ища поддержки и того, кто первым бросится в пасть дракону.       — Макс Ферстаппен? А разве он не бета? — аккуратно, как будто между прочим бросает интересующий всех вопрос Албон, всё ещё не зная, как реагировать и куда себя пристроить.       — Давай начнём с того, что это в целом, блядь, Ферстаппен! — повышая голос, возмущается Джордж, все ещё держа ладонь на залозе, в попытках скрыть от друзей то, что уже известно.       — Во-первых, тише, — с давлением говорит Пиастри, наклоняясь вперёд. Словно в подтверждение слов на другом конце самолёта вновь ворочается Зак. Расселл лишь чертыхается, откидываясь назад.       — На вот, — Ландо открывает маленький кармашек своего рюкзака и протягивает специальный водонепроницаемый пластырь для залоз. Обычная, недорогая, но нужная вещичка в их мире, если нужно скрыть нерадушное имя истинной пары. Джордж косится на это гневным взглядом, но все же выхватывает, понимая, что это должно было когда-нибудь случиться.       — Спасибо.       Норрис лишь заторможено кивает, всё ещё не до конца осознавая происходящее и открывшуюся тайну. Глупо глядит, как друг пытается правильно прилепить пластырь к шее. После долгих секунд мучения, он молча перегибается через подлокотник и сам лепит полоску, практически выхватив её из рук Джорджа. Тот лишь устало опускает плечи и благодарно кивает.       — А, во-вторых, — дождавшись тишины, продолжает Оскар, — выдыхай. Это не конец света, пусть и кажется, что это он.       — Ты прав, это не конец, — с неким расслаблением выдыхает британец, на мгновение прикрывая глаза, а после со злостью фыркает, — ибо это пиздец!       Кричать шёпотом — единственное, что остаётся в этом случае. Глаза Рассела загораются красным, клыки оголяются, а в уголках губ виднеется пена. Он подаётся вперёд к друзьям, сидящим через проход, и Ландо дёргается, ухватываясь за плечо Алекса. Как омеге — ему трудно переносить резкие перепады альфы, особенно, когда воздух и так полон этим жаром. Албон лишь ёжится — быть бетой проще, но всё равно неприятно находиться под прицелом.       — Прекрати, ты пугаешь парней, — с давлением произносит Оскар, также подаваясь вперёд и позволяя своему альфе показаться в глубине карих глаз. Взгляд Джорджа медленно перемещается на лицо австралийца. Уверенное, чёткое и с явным вызовом. Он сильный, и это чувствуется. Он может дать отпор. — Успокойся, — ещё тише добавляет Пиастри, наделяя свой тон стальными нотками. Не специально. Машинально. Из-за Ландо, который, как его истинная пара, чувствует себя не в безопасности, и это на более глубоком уровне феромонов передаётся и ему. Тихий рык слетает с губ Оскара и наполняет пространство между ним и Расселлом.       Это отрезвляет. Пару раз Джордж быстро моргает, опускает голову и наконец-то глядит на парней без красной пелены. Он подмечает, как Ландо заметно выдыхает, но всё равно неосознанно находит ладонь своего альфы, в попытке ощутить себя в безопасности. Оскар дёргается от этого действия, но не смотрит, и Расселл про себя грустно усмехается, понимая, что у них с Максом ситуация куда похуже.       Алекс всё также нечитаем и напряжён. И всё также глядит в упор на лучшего друга.       — Простите… — со вздохом откидывается на спинку своего места Расселл. — Я не знаю, что на меня нашло и… — он потирает переносицу двумя пальцами, прикрывая глаза. — Я с сегодняшнего утра никак не могу взять себя в руки. Это столкновение с Максом словно забрало моё умение держать своё нутро в руках.       — Это нормально, потому что твоя половина, которая альфа, ещё не свыклась с мыслью, что теперь у тебя есть истинный омега, у которого своя жизнь, — успокаивает душевные терзания друга Оскар, слегка склоняя голову набок. — Первые дня два-три так и будешь реагировать на всё, ибо… — он заминается, наконец-то косясь взглядом на Ландо, — ибо альфе хочется защищать омегу прямо сейчас и не понимает, почему остальные этого не понимают или не позволяют этому случиться.       Ландо не выдерживает нечитаемый взгляд Пиастри и быстро забирает свою руку, поворачивая голову в иллюминатор. Салон наполняет кислый запах разочарования, который австралиец, несмотря на все старания, не может сдержать. Алекс тактично делает вид, что не замечает этого инцидента, а Расселл тяжело вздыхает, пребывая мыслями отнюдь не здесь.       — Я просто поверить не могу, что он…       — Омега?       — Мой омега, — исправляет Албона Джордж, с неверием покачивая головой. — Мы знакомы с подросткового периода… Ладно, отбросим это, ибо все мы знаем о физиологии. Допустим, у него первая течка случилась в девятнадцать или двадцать — это уже, как минимум, семь лет… Почему только сейчас? Как природа так налажала?       Все лишь от незнания вздыхают, рассматривая вещи вокруг, словно впервые. Норрис оглядывает друзей как-то лениво, смазывая черты лиц и раздумывая над тем, раскрывать ли нюансы физиологии и здоровья омеги. На мгновение глаза останавливаются на профиле Оскара, и что-то внутри неприятно бормочет, молчать и не заикаться. Ведь это не его дело. Но попытка поставить себя на место Макса, а Пиастри на место Джорджа, заставляет его со вздохом закатить глаза.       Они точно никогда не поговорят.       — Или же он просто слишком увлёкся супресантами, — негромкий голос Ландо от неожиданности заставляет всех вздрогнуть. На него тут же устремляются три пары глаз, одну из которых он нарочно игнорирует. — Что? Долгое использование позволяет не переживать жару, отчего гормоны, как и феромоны, притупляются, а сама система замедляется. В некоторых случаях это может привести к бесплодию, кстати, — он разводит руками, глядя на то, как Джордж недовольно сжимает челюсти. — А, взирая на то, что от Макса в целом нельзя уловить запах, отчего все до сих пор думают, что он бета, я могу предположить, что он всё это время принимал супресанты… Кроме почему-то этого утра, когда вы столкнулись, и природа сделала то, что должна была сделать уже давно.       Джордж пару раз глупо моргает, а после негромко устало стонет, когда откидывает голову назад:       — Какой же идиот… Какой же он, сука, идиот…       — Знаешь, с его стремлением к победе — это неудивительно, — как бы между прочим вставляет Албон. — Удивлюсь, если он вообще хотя бы раз в жизни её переживал.       — Ну первую ты никак не предотвратишь, — безразлично вскидывает плечами Ландо. — И она слишком незабываемая, блядь, — более недовольно и тише, словно скорее себе, нежели остальным, добавляет он. Оскар хмурится на это и между его бровей пролегает ямка.       — Честно сказать, я не знаю, как реагировать на это, — игнорируя выше сказанное, признаётся Расселл голосом, лишённым любых эмоций. — Мне больше верится, что это ваш прикол.       — Если бы только это был он, брат…       — Это не странно, что ты ничего не понимаешь, — отмахиваясь от комментария Албона, серьёзно начинает Оскар. — Скажу больше, даже спустя длительное время ты будешь чувствовать себя дерьмово и потерянно. Такие вещи быстро не решаются, особенно взирая на ваши взаимоотношения последнее время.       — Точно, — хлопает себя по колену Джордж, — есть ещё же наши взаимоотношения.       Парни лишь переглядываются между собой из-за этого наигранно весёлого тона друга на грани истерики.       — Ну слушай, — со слишком широкой улыбкой привлекает к себе внимание Ландо, — есть вещи и похуже, нежели эта новость для тебя.       — Это какие, например?       — Эта новость, но только для Макса. Только представь его реакцию на твоё имя у себя на шее.       — О боги…       — Нет, ну ты только представь его лицо, — продолжает Норрис, игнорируя тихое взвывание друга. — Могу поспорить, что одним разбитым зеркалом не обойдётся.       — Зная его, одним из осколков он ещё попытается имя удалить.       — Алекс, не утрируй, — закатывает глаза Оскар, — никакой разумный человек не будет лезть к залозе с острым предметом.       — Лишь тот, — подхватывает Норрис, — который лучше умрёт от кровопотери, нежели признает, что он омега.       — Омега Расселла.       Джордж неодобрительно оглядывает тихо хихикающих друзей и неосознанно задумывается, чем он прогневал природу, что оказался в этой точке. Нет, к друзьям вопросов нет. Он бы не выжил, будь они не придурками. Вопрос к истинной паре, сроку давности и происходящему в целом.       Голова болит, в ней слишком много метающихся мыслей.       — Ладно, — со вздохом прерывает общий смех Расселл, — давайте закроем эту тему? По крайней мере, сейчас. Мне нужно переварить… м-м… происходящее.       — Как скажешь, — с мягкой улыбкой кивает Албон. Пилоты Макларен также молчаливо соглашаются, понимая всю хрупкость состояния Джорджа.       — И никому ни слова, — выставляя указательный палец вперёд, предупредительным тоном добавляет он. — Ландо, я тебе говорю.       — А что сразу я?       — Потому что все мы знаем твои способности к тайнам, — весело отзывается Оскар, приподнимая уголки губ. Косой взгляд карих глаз сталкивается с крайне морозным зелёных.       — Нашу тайну я-то до сих пор храню, Пиастри, — холодно огрызается британец, подхватывая рядом лежащие наушники. — Ладно, я спать. Разбудите в Испании.       С лица Оскара слетает маска любых эмоций. После нескольких секунд глупого изучения своего омеги, он и сам надевает наушники, утыкаясь в книгу. Джордж тихо вздыхает, многозначительно переглядываясь с Албоном. Если у этих двоих такие отношения, что уж говорить о его перспективах с Максом? Кто первый ударит или признает надобность в другом?       Впрочем, плевать. Он слишком устаёт об этом думать.