в мире наоборот

      Среда. Отель. Барселона. Испания.       12:37       Макс глядит на ожог на пальце.       Такой маленький и покрасневший. Напоминающий о том, что случилось.       Залоза по-странному пульсирует в спокойном ритме и практически о себе не напоминает. Одной таблетки супресанта хватает, чтобы она не билась в агонии и не источала кислый запах разочарования. Не тот приятный лимонный, а противный и неприятный, будто бы от заболевшего тела.       Отельный номер давит своей белизной и светом. И беситься здесь нужно только на себя, ведь обычно Макс любит свет и требует именно такие апартаменты. Это его успокаивает. Успокаивало, по крайней мере.       Джордж Уильям Расселл. Это имя уже целых два с половиной дня красуется на его коже, но принятия, как и понимания происходящего нет. И вряд ли будет, ведь его здравая половина мозга, неподконтрольная гормонам, орёт уже сутки матом, прокручивая все их ссоры, как диафильмы. Вот они в Катаре, вот в комнате стюардов, вот Расселл утрирует ситуацию со своим самым невозмутимым видом, и вот Максу прилетает штраф. Вот здесь на интервью он строит из себя бедную овечку, а здесь их заставляют всё же примириться, после чего не проходит и нескольких часов, как они вновь что-то не могут поделить.       Блядь.       Но наиболее беспокоит не это. А сам Расселл. Его слабая аура и осознание того, что он альфа. Его альфа. «Недоальфа» — сквозь пучину памяти звучит голос отца в его голове, и он прикрывает глаза, пытаясь сильно не погружаться в болезненные разговоры с Йосом о том, как устроен мир.       «Искренне сочувствую той омеге, у кого он окажется истинным. С его слабостью и склонностью реветь и ныть никакой защиты. Только сопли и умеет, что жевать. Жалкий недоальфа» — брошенная фраза отца после очередного заезда в подростковые годы, когда они были в одной команде, навеки осталась в восприятии парня. Макс помнит, что Джордж тогда выиграл, но почему-то всё равно разревелся после вручения кубков в раздевалке. Видимо, думал, что уже никого нет. Впрочем, так и было, Макс просто забыл кепку, и вернулся в сопровождении отца.       Медленно взгляд убегает к телефону, лежащему рядом на тумбочке. Ему нужно с кем-то поговорить. Не потому что нужно поделиться мыслями или переживаниями. Не впервой, он может и сам справиться. Нет. Ему нужно устаканить их. Всё слишком запутанно, слишком раздражающе и всё слишком крутится вокруг Расселла. Если теория космологического циклизма верна, то не странно, что в его жизни вновь много этого снобского британца.       Рука хватает гаджет скорее на автомате, нежели осознанно. Быстро находит нужный номер и на миг зависает перед тем, как нажать «вызов». Не звучит и гудка, как берут трубку. Вроде правила приличия требуют поздороваться, но Максу сейчас не до этого, отчего прямо выпаливает, чтобы не передумать:       — Не хочешь пообедать? — тяжёлый вздох Шарля звучит как-то слишком оскорбительно по ту сторону телефона. Не успевает Ферстаппен подумать о том, что он делает ошибку, как томный голос сквозь эту очаровательную улыбку, без которой друга и не представить, прерывает его мысли:       — Ты ведь знаешь, что можешь просто признаться в том, что тебе нужно поговорить с понимающим человеком, и ничего не изменится?       — Меня бесит, что ты так хорошо меня знаешь, — ровным голосом честно изрекает Макс, вздыхая. Взгляд убегает куда-то в окно, свободная рука сжимается в кулак.       — Мне просто повезло, что я уже видел те фото фанатов с аэропорта, где во всю красуется пластырь… Могу поздравить?       — Блядь, Шарль, — как-то резко дёргается он, подрываясь на ноги. От одной неприятной мысли об имени на залозе и том, какие проблемы это за собой несёт, Максу плохо. Хочется орать и крушить всё подряд. Леклер усмехается. — Пожалуйста… — в момент его голос становится тише, и усталость вылезает наружу. — Давай не по телефону.       — Тогда через час в том средиземноморском ресторане.       — Хорошо.       И гудки.       Макс отодвигает телефон от уха, глядит на потемневший экран и злится. Швыряет гаджет куда-то на кровать, запускает руки в волосы и лихорадочно чешет с гортанным рыком.       Ему определённо нужно успокоиться.

***

      Среда. Ресторан Velissima. Барселона. Испания.       13:46       Ресторан небольшой и уютный. В тёмно-синих тонах, с морским вайбом испанского рыбацкого села. Что ещё нравится Максу, так это то, что тут владельцы и персонал делают всё, чтобы сохранить спокойствие гостей. А ему, как известному человеку, большего и не нужно.       Он не опаздывает, приходит вовремя. Но Шарль, как ему говорят, уже десять минут ожидает. Хотя ожидает — громко сказано. Скорее, просто сидит за самым дальним и уединённым столиком в углу, потягивает белое вино и глядит на невероятную панораму города, явно наслаждаясь своим одиночеством.       — У меня складывается впечатление, что я тебе помешал, — вместо приветствия негромко роняет Макс, присаживаясь напротив.       — Пусть не складывается, — лукаво улыбается Леклер, медленно переводя взгляд на друга, — так и есть.       — Ха-ха, — саркастически отзывается Ферстаппен, глядя на меню, уже лежащее перед ним.       — Твоё здоровье, — слегка ведёт бокалом монегаск, а после немного отпивает.       Молчание повисает вполне ожидаемо. По крайней мере, для Шарля. Тот не давит, лишь время от времени отрывается от горизонта и поглядывает на друга, понимая, что Макс не из тех людей, которые сразу же вываливают все свои переживания. Ему нужно дозреть. По крайней мере, первые две стадии он прошёл, ибо всё же позвонил и позвал поговорить пообедать.       Ещё, что выбивается из привычного образа Макса и крайне интересует монегаска, так это нить едва уловимого запаха. Не сказать, что он удивлён тем, что Ферстаппен — омега, это знание с ним давно. А вот само его наличие вызывает вопросы. Обычно от друга ничего не ощутить — супресанты всё притупляют. Но и здесь дело немного по-другому обстоит: запах не его. Не сладкий. Что-то больше в свежесть дождя и снега. Как будто принадлежащий альфе.       — Это Расселл, — выпаливает наконец-то Ферстаппен, вырывая Леклера из раздумий, тем самым заставляя недоумённо нахмуриться. А этот здесь при чём? На очередной разговор о том, насколько британец заебал Макса он не подписывался.       — Что Расселл? — глупо переспрашивает Шарль, сосредотачивая всё своё внимание на друге. Плечи того опущены, пальцы одной руки неосознанно играют с пальцами другой. На лице нечитаемая маска бледности, а нижняя губа искусана верхней. Запах вишни словно тускнеет, играя с рецепторами.       — Догадайся, блядь, — более резко отзывается Макс, дёргая головой. — Это Расселл.       Шарлю хочется закатить глаза и огрызнуться, что он не Нострадамус и гадать не его парафия, но в момент его глаза округляются, губы слегка приоткрываются в тихом изумлённом «о», а осознание пробивает словно током. Он замирает, медленно моргает, раздумывая о том, что ему послышалось. Дважды.       Но он ничего не успевает переспросить, как неожиданно материализуется официант. Это такое уже клише, что в этот раз зло зарычать на парня хочется Леклеру, а не Максу.       — Могу ли я принять ваш заказ?       — Да, конечно, — мягко улыбается Макс, словно только что не кинул в руки другу бомбу замедленного действия. Монегаск глядит, как тот говорит с официантом, сдержанно уточняя интересующие нюансы. Но звук будто бы выключили, в ушах — лишь белый шум, а запах свежести всё ещё играет с его рецепторами. В какой-то момент ему хочется ущипнуть себя и проверить реальность, но улыбчивый голос официанта делает это первым:       — А вам что?       Шарль глупо моргает, наконец-то отмирая. Напротив Макс глядит на него с неким нетерпением, приподняв бровь.       — А да… кхм… — он чистит горло, выигрывая для себя несколько секунд, чтобы взглянуть в меню, — я буду пасту с морепродуктами. Спасибо.       — Хорошо, — кивает парнишка. — Вина?       — Да, — резко соглашается монегаск, глядя на свой бокал, — вот этого. Бутылку.       — Как пожелаете. Заказ будет готов в течение двадцати минут.       Макс с Шарлем внимательным взглядом проводят официанта, и лишь, когда тот скрывается на кухне, наконец-то устремляют глаза друг на друга. Если первый наконец-то снимает маску сдержанности, и показывает свою злость и раздражённость, то второй всё ещё в искреннем изумлении от открывшейся новости.       — В смысле, блядь, это Джордж? — Ферстаппен дёргается от сквернословия друга, ибо это крайне редкое явление. — Как это вообще случилось?! — Шарль запинается, когда замечает осторожный взгляд голландца за спину, и понимает, что действительно слишком громкий. Глубоко вздыхает, подаётся вперёд и заканчивает мысль: — Вы знакомы практически всю сознательную жизнь, твою мать.       — Боюсь, это моя вина, что это открылось только сейчас, — вскидывает плечами Макс, продолжая нервно кусать нижнюю губу. — Я слишком увлёкся супресантами.       — Ты ещё и супресантами злоупотребляешь, — как-то устало взвывает Леклер, откидываясь на спинку стула и потирая лицо ладонью.       — Я не злоупотребляю супресантами, — тут же огрызается Ферстаппен, чувствуя, как ехидно смеётся его животная половина. Злоупотребляет, ещё как злоупотребляет. По Леклеру видно, что он не слишком верит словам друга, ибо сам их диалог противоречит этому, но решает ничего не говорить. Лишь глупым взглядом изучает белоснежную тарелку перед собой.       Для Шарля не секрет настоящая сущность друга. По факту, он первый, не считая близких Макса, узнал о том, что тот омега. Просто вовремя оказался подле номера Ферстаппена во время его первой наступившей жары. И вместо приглашения поиграть в падел, он помогал другу пережить эту неприятную особенность их организма.       Самое смешное в этой ситуации было то, что Йос вместо благодарности и признания, что это его вина, ведь сын был не подготовлен к прелестям физиологии, пригрозил Леклеру концом карьеры, если тот кому-то расскажет о случившемся. Будто бы он реально настолько был влиятельный, а монегаск действительно мог кому-то рассказать. Нет, конечно, это невероятный козырь в рукавах для рычага на соперника, но он не скотина, и действительно любит Макса, как друга. А то, что у него отец мудак — другое дело.       — Ладно, расскажи всё, в деталях и с начала, — выдыхает Шарль, понемногу примирившийся с новостью. Официант, словно по внутреннему чутью, подходит и быстро ставит бутылку вина, разливая по бокалам. Макс, не думая, тут же его опустошает, доливая ещё порцию, отрицательно кивая на попытку официанта сделать это. Парень понимает без лишних слов и удаляется.       За минут пять Леклер уже знает всё об отозванном рецепте, блядском Расселле с его кофе, который, между прочим, оставило ожог. «Проявление — это так, просто побочный эффект, главное, блядь, ожог!» — думает про себя монегаск. Знает о посещении омега-центра (тут Макс всё же утаивает детали, насчет супресантов, жары и ультиматума) и том, какие эмоции наполняли его, когда он увидел имя на залозе.       — … ну а из-за того, что я не принял таблетку супресантов, которой не было, животная часть не подавлялась, природа сделала своё дело, — со вздохом заканчивает свой монолог Ферстаппен, покручивая ножку бокала, стоящего на столе.       — Честно сказать, у меня только одни маты в голове, — ровным голосом изрекает свой вердикт Шарль, рассматривая весь спектр эмоций на лице друга.       — Люсиль говорит, что проявление своевременное, ведь можно сделать сыворотку из крови альфы и тем самым подкорректировать употребление супресантов, — Макс поднимает взгляд, ожидая увидеть немой вопрос на лице Леклера, но тот выглядит так, словно это для него не новость. — Ты не удивлён?       — Мой врач два года как об этом мне рассказал. Это относительно новое открытие в медицине, но уже довольно интенсивно используется в лечении, — спокойно вскидывает плечами монегаск, замечая, как из дверей кухни показывается их официант. — Я, в отличии от тебя, не игнорирую осмотры.       — Да иди ты.       — Знаешь, с удовольствием сходил бы, — и вновь эта очаровательная улыбка, которая сводит многих с ума. Ферстаппен закатывает глаза ровно в тот момент, как перед ним ставят блюдо.       — Приятного аппетита.       Парни лишь кивают на пожелания официанта и вновь проводят его взглядом, пока тот не исчезает из виду.       — В любом случае, сыворотка действительно бы помогла.       — Это твои слова или Люсиль? — спрашивает Шарль, подхватывая приборы. Макс неглубоко вздыхает, словно всем своим видом говоря: «да ты заебал читать меня, как открытую книгу». Леклер лишь усмехается, принимая этот ответ, а после слегка склоняется вперёд и тычет ножичком в его сторону. — Но всё же, что ты обо всём этом думаешь?       — Сыворотке?       Глупый вопрос заставляет закатить глаза. Шарль не сдерживается и позволяет своим феромонам испустить запах хвои и горького перца, показывая другу, что его терпение практически на нуле. Но Макса, кажется, это не особо беспокоит, ибо он тупо глядит в порцию паэльи, на мгновение задумываясь о тренере и о том, что бы тот сказал.       — О Расселле, — начинает елейным голосом Леклер, накручивая пасту на вилку, — об имени. О залозе. О своём альфе. О перспективах секса, особенно с узло…       — Хорошо, я понял, — нетерпеливо взмахивает ладонью Ферстаппен, глядя на то, как на лице друга расплывается самодовольная улыбка. Он медленно вздыхает, позволяя мечущимся мыслям хоть на немного успокоиться. — Я… Я не знаю, Шарль. В том-то и беда, что я… Я не знаю, что мне чувствовать и что мне думать. Всё так запутано… Я хочу куда-то сбежать и чтобы там мне убрали эту херню.       Шарль ловит кивок головы друга в сторону пластыря на шее, а после вновь устремляет глаза на лицо Макса. Серое, грустное, кажется, что постаревшее на пару лет. Тёмные мешки под глазами, говорящие о нескольких бессонных ночах. Искусанные крайне сухие губы, с едва заметными кровяными трещинами. И потерянный взгляд. Действительно нагой и без намёка на маску грубости, без которой друга не представить, сейчас открывает ему всю усталость и душевное состояние.       После минуты молчания, которая кажется вечностью, Макс негромко роняет:       — Я не готов к этому.       — К чему?       — К тому, что это Расселл, — наконец-то вытягивает среди мыслей то, что никак не мог уловить до этого, Ферстаппен, одаривая напротив сидящего тяжёлым взглядом.       — Могу заверить тебя, что он скорее всего тоже, — невесело бросает Леклер. — Вы говорили уже?       — Нет.       — И почему я не удивлён? — отстранённым голосом фыркает Шарль, забрасывая порцию пасты в рот. — Сколько уже дней прошло?       — Два с половиной.       — Два с половиной, — глупо повторяет монегаск, кивая головой в такт словам. — И сколько дней ещё будете слона в комнате игнорировать?       — Ты так говоришь, будто бы это просто, блядь, — недовольно сощуривает глаза Ферстаппен, наконец-то хватаясь за вилку.       — А что сложного, Макс? — искренне недоумевает друг. — У тебя есть рот, у него есть рот. У тебя есть мысли и вопросы, у него есть мысли и вопросы. У тебя есть страхи, — он наклоняется немного ближе, понижая голос до шёпота. — И у него есть страхи. Уж поверь мне.       — Ты слишком всё упрощаешь.       — Нет, — твёрдо чеканит Леклер, выпрямляясь. — Я просто люблю проговаривать, как взрослый человек. Это нас отличает от детей, хотя они в этом плане куда свободней, если так уж подумать.       Наступает тишина. Крайне осуждающая и давящая. Монегаск наконец-то утыкается в свою еду, не позволяя ей остыть окончательно. Время от времени, между приёмами пищи он выжидающе поглядывает на безэмоционального друга, пытаясь понять, как ещё можно донести свою мысль.       Он не тупой. Не субъективен. И точно ничего не упрощает. Просто в отличие от Макса может взглянуть на всю ситуацию под правильным углом, точнее куда глубже. И вся проблема тут не в Расселле или перспективе поговорить, а в ебучей травме, которую Ферстаппен-старший сделал сыну. Но озвучить эту мысль сейчас — подтолкнуть себя к ссоре с другом, у которого это болезненный мозоль. Причём тот не осознаёт насколько.       Леклер сдерживает тяжёлый вздох, исподлобья косясь на собеседника. Да, это будет долгий путь принятия ситуации. И он сейчас не о Максе.       — Мы не переносим друг друга.       — Спорное утверждение, — ровным тоном возражает Шарль, отпивая вина. — Ты собираешься вообще есть?       — Он меня бесит, — игнорирует вопросительно-недовольный взгляд друга Макс, рассматривая узоры на скатерти.       — Это уже ближе к правде, — плечи монегаска на мгновение взлетают в неопределённом жесте. — Оно остынет, и ты будешь жаловаться, что похоже на сопли.       — Он раздражающий до чёртиков.       — Он просто Расселл, — отзывается Леклер, из последних сил сдерживая вопрос: «а ты раздумывал над причиной того, почему он тебя бесит?». — Ты не против если я украду у тебя креветку?       И тянется вилкой к порции Ферстаппена.       — Да, коне… Что?! Ты меня вообще слушаешь? — возмущается Макс, машинально отбивая от тарелки своим ножичком прибор друга. Голубые глаза впиваются в лицо монегаска, и находят там едва уловимую тень улыбки. Самодовольной и лукавой.       — А это разве не твой монолог о том, как ты ненавидишь Расселла? — невинно спрашивает Леклер, всё же накалывая желанный морепродукт и отправляя в рот. Макс недовольно кривится, и тут непонятно из-за чего.       — Я не ненавижу его…       — Воу, прогресс!       — … он просто меня бесит. Блядь, Шарль, — запинается парень, закрывая глаза. Он откидывается на спинку стула и потирает переносицу двумя пальцами. — Почему ты не можешь просто выслушать?       Этот вопрос заставляет монегаска с недоверчивой усмешкой фыркнуть, застыв на месте. Обвинение в отсутствии его в разговоре и укол неблагодарности ощущаются, как последняя капля в переполненную чашу терпения. Рука невольно сжимает сильнее салфетку, и на секунду Шарлю кажется, что он всё же не сможет сдержать гневный поток слов.       Не сказать, что он не слушал, ведь он действительно слушал. Но есть разница между нытьём и намеренным избеганием решения, и тем, как пытаться всё устаканить и разложить по полочкам. Леклер слушал и слушает. Он даёт советы и подталкивает друга к нужным мыслям, но что делает Макс? Он ноет и избегает.       Это он, блядь, игнорирует.       — Так я слушаю, — серьёзно отвечает Леклер. — Это ты не слушаешь. Тебе нравится жалеть себя и винить природу. А ещё делать вид, как тебя бесит Джордж, вместо того, чтобы хотя бы попытаться с ним поговорить.       — Но…       — Даже не заикайся мне здесь о ваших отношениях, — взмах руки заставляет голландца замолкнуть и непроизвольно ощетиниться. Чаша терпения друга перелилась, и теперь тот глядит на него с необычайной строгостью и серьёзностью. Ни намёка на обычную очаровательность и снисходительность. — Вам по двадцать семь лет. Вы — два здоровых лба, которые коммуницируют с огромным количеством людей в год. Зачастую с самыми неприятными. Опыта общения дохера, — Шарль делает акцент на последней фразе. — Поэтому то, что вы не можете нормально поговорить, упирается лишь в ваше желание. Хотите всю жизнь грызться, как кошка с собакой? Ради бога. Но не нужно делать вид, что проблема, в целом, в существовании вас, — он делает паузу, чтобы поймать взглядом Ферстаппена. В его глазах - враждебность. — Особенно, когда проблема в ином.       — И в чём же? — с вызовом поднимает бровь Макс. Чувствуя, как ощетинивается теперь не только человеческая сторона, но и омега внутри. Ему не нравится, к чему ведёт Леклер. Он понимает и сразу же отрицает. Ему не хочется об этом думать. И не хочется слышать. Макс знает, что монегаск не произнесёт то слово в голос. Он знает, что эта тема для обсуждения закрыта в целом. Навсегда.       — Догадайся, — отрезает Шарль, стойко выдерживая напряжённый взгляд друга. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и глядит прямо.       Догадайся. Нечего догадываться. Макс и так знает. В слабости. В слабости, которую он видит в Расселле. «Недоальфа» — так ведь говорит отец? Альфа, который не сможет защитить, который не сможет с ним конкурировать. Который уже не может с ним конкурировать.       Омега внутри бесится. Бурлит и царапается. Ему не нравится зерно правды, к которому они подходят в этот момент. Так же, как и не нравится думать о Джордже, как о слабом альфе. Что-то противится этому пониманию, не верит, не принимает. Словно более глубокая связь ощущает всё по-другому.       Рецепторы обоих парней ощущают, как смешивается горечь перца и кислота лимона в воздухе. Но те делают вид, что это не их животные половины ведут безмолвную войну. Ведь битва взглядов до сих пор никем не выиграна, но и не проиграна. Лишь долгое глядение правде в глаза и искреннее непринятие.       Макс первым фыркает, вставая на ноги.       — Спасибо за обед, друг, — выплёвывает он, бросая на стол сто евро. Его блюдо практически не тронуто, не считая украденной креветки.       Шарль крепче сжимает челюсти и закатывает глаза на этот пафосный уход Макса, как-то неприятно осознавая факт их ссоры. Они практически не ссорятся, ведь каждый конфликт обычно решают словами через рот. Как взрослые. Ведь они, твою мать, взрослые.       Но, видимо, вирус под названием «слабость» имеет свойство распространяться на всё, что касается Расселла. Даже разговоры.

***

      Четверг. Паддок. Барселона. Испания.       11:23       — Джордж, рады приветствовать вас в Испании. Как ваши дела?       — Спасибо, очень рад быть здесь. В целом, всё хорошо. Надеюсь, так и продолжится.       — Рады это слышать. Мы не могли не заметить то, что вы начали носить пластырь для залоз — вас можно поздравить, вы нашли свою истинную пару? Кто она? Как скоро вы сможете представить её миру?       — Так и знал, что будет этот вопрос. Да, это случилось очень неожиданно, и мы до сих пор под впечатлением от этой новости. Буду честен, нам нужно время, чтобы переварить… эм… случившееся. Поэтому буду благодарен за терпение и уважение к моему новому статусу, к личной жизни. Впрочем, как и к моей паре… Когда мы будем уверены в нас, как… «истинных» — мы обязательно всё расскажем.       — Понимаем и полностью поддерживаем ваш выбор, Джордж. Спасибо, что уделили нам время.       — Вам спасибо.       Расселл отталкивается от перил, отгораживающих его и прессу, и беглым шагом направляется в моторхоум Мерседес, готовясь к брифингу с Тото. Он не глупый, прекрасно понимает, что квалификация и стратегия сейчас отойдут на второй план, ведь есть тема поважнее. Его ничем не приметный пластырь, на который будь он простым человеком, никто бы не обратил внимание.       Машинально здороваясь со знакомыми лицами, он проходит на второй этаж, замечая, как за столом сидит один лишь Вольфф. Если бы Джордж был тупым или самоубийцей, так точно спросил, где Кими, инженеры и остальные, но Джордж, к своему несчастью, не тупой, лишь невезучий от природы. Но это уже совсем другой разговор. Хотя, откровенно, будь он глупым, жизнь точно была бы проще.       — Привет.       — Здравствуй, — кивает Тото, внимательно рассматривая своего первого пилота сквозь очки. — Мне начать спрашивать или сам начнёшь… м-м-м… рассказывать?       — У тебя сейчас такой тон, словно я разбил болид и не окончил гонку, — усмехается Расселл, присаживаясь на стул по левую сторону от начальника. — Нечего говорить. У меня теперь есть истинный. Понимаю, что ты в восторге, но можно без поздравлений.       Нервную шутку мужчина не оценивает. В целом, никак не реагирует на это, лишь тихо продолжает:       — И?..       — От гонок он меня отвлекать не будет, уж поверь. Проблем с прессой также не стоит ожидать… Впрочем, как и каких-то громких заголовков или скандалов, — спокойно отзывается парень, ощущая, как ехидно посмеивается нутро. Ну да, не будет. Конечно. — Ну ладно, по крайней мере, пока мы не разберёмся во всём этом дерьме и всё же не решим жить в нашем радужном мире любви и покоя, заявив об этом всем на свете, — с крайне ублюдски милой и язвительной улыбкой добавляет он, рассматривая нечитаемое лицо начальника.       — Знаешь, Джордж, я знаю тебя долгие годы, чтобы так просто поверить в тот бред, что ты говоришь, — спокойно начинает Тото, бегая внимательным и холодным взглядом по парню. — И ты, вот так вот, теребишь свои пальцы, когда нервничаешь. Даже больше, когда осознаёшь, что в полном дерьме. — Расселл быстро скашивает взгляд на свои переплетённые руки и тут же сжимает их в кулаки, пряча в карманы джинсов. — Поэтому, мальчик мой британский, скажи мне прямо сейчас, в какое дерьмо ты вляпался, чтобы потом мне не пришлось это разгребать.       — По контракту я могу не называть имя истинного, ведь это личное, — не слишком уверенно, но достаточно громко возражает он, выдерживая взгляд Вольффа.       — А ещё по контракту ты обязан заранее ставить в известность, если на горизонте может объявиться проблема, в противном случае — штраф.       Джордж вздыхает, опуская взгляд вниз. Зерно правды действительно есть в словах австрийца, но поджигать фитиль динамита, когда сам не убедился в своём будущем — глупо. Ему нужно поговорить с Максом: напрямую и без игнорирования слона в комнате, как они делают уже третий день. Самое смешное то, что каждый знает, что другой знает, но решает делать вид, что никто никому не истинный. Два жалких труса.       — Тото, слушай, — дергаётся вперёд парень, складывая руки в замок на столе подле бумаг начальника, — я бы очень хотел поделиться этим именем с тобой, но сначала мне действительно нужно обговорить наш… м-м-м… статус, если можно так сказать, с моим омегой. Истинным, — бегло выплёвывает он последнее слово, стараясь не смаковать им.       Вольфф глядит строго. Всё также нечитаемо. Холодно. Джорджу кажется, что в глубине его глаз виднеется внушительное альфа-нутро, которая готова придушить его в любой момент из-за отказа быть откровенным. И, несмотря на то, что молодая кровь всегда сильнее старшей, он не уверен в том, что сможет отбить удар.       Боги, о чём он? Тото ни разу никого не бил. Да, он позволяет своей животной стороне часто брать верх, крича в микрофон и швыряя наушники, тем самым пугая команду до ужаса, но никогда никакой грубой силы. Что-то с этим новым статусом Расселл всё слишком преувеличивает.       — Хорошо, — наконец-то тон голоса смягчается, и плечи Тото расслабляются. В глазах загораются нотки странного понимания и поддержки. — Но я тебя прошу, Джордж, не накличь беду.       — Спасибо за понимание, — кивает парень на просьбу начальника, искренне не понимая, как это сделать. Беда уже наступила. Тремя словами на его шее.       — А теперь позвони Кими, пусть берёт инженеров и дует сюда на брифинг. Сегодня ещё свободная практика.       Джордж лишь улыбается, вытягивая телефон. Как ребёнок крутится на стуле, набирая номер сокомандника, параллельно этому пытаясь не раздраконить Тото своим поведением. Мимолётом взгляд падает на паддок, виднеющийся в окне, и Расселл слишком заметно дергаётся, цепляясь глазами за знакомую фигуру в кепке, проходящую мимо. На шее у Макса виднеется пластырь. И там его имя. Блядь.       — Ты нормально? — с подозрением спрашивает Вольфф, проследив за взглядом подчинённого. Шестерёнки в мозгу непроизвольно шевелятся.       — Да, — тут же кивает Джордж, отворачиваясь от окна, — просто не выспался.       — Ну да, — бубнит себе под нос Тото, в момент осознавая куда больше, нежели того хочет первый пилот. — Просто не выспался.       Расселл лишь измученно улыбается, а после что-то на автомате говорит в телефон Кими, пытаясь игнорировать слишком угрюмый и тяжёлый взгляд, пронзающий его висок.       Всё не так уж и плохо.

***

      Четверг. Паддок. Барселона. Испания.       15:01       Практика в топе нелюбимых вещей Джорджа занимает третье место. После назойливых фанатов и отцовских нравоучений. Ему не нравится выезжать на трассу после длительного перерыва и пытаться выжать из своего обновлённого болида что-то путное. И всё это под прицелом камер и на фоне ожиданий команды. К слову, брифинг с Тото проходит спокойно и без осечек, если не считать заинтересованные взгляды инженеров и Кими, которые то и дело утыкаются в его пластырь.       Но сегодня мысли Джорджа заняты куда более сложными делами, нежели практика. Ферстаппен. Разговор с Ферстаппеном, который, как кажется, намеренно его избегает. Или может это его внутреннее желание не говорить о насущном? В любом случае, Расселлу куда проще думать, что все проблемы от Макса.       Электросамокат привычно дребезжит, когда он минует боксы команд в паддоке в направлении моторхоума Ред Булл Рейсинг. Половина гоночного костюма, болтается на ветру, а солнцезащитные очки позволяют недовольно закатывать глаза каждый раз, когда чей-то взгляд вновь цепляется за едва выглядывающий из-под воротника огнеупорного белья пластырь.       Быть честным, он не особо задумывается над тем, что скажет Ферстаппену при встрече. В целом, о чём они будут говорить. Но стойкое убеждение в надобности этого разговора заставляет его остановиться у входа в моторхоум, а не проехать дальше. Например, к Вильямс и Алексу.       Джордж глубоко вздыхает, с недовольным выражением лица оглядывая бело-синее здание, всё ещё борясь со жгучим желанием развернуться и убраться прочь от ответственности и вопроса будущего.       Внезапно его рецепторы среди изобилия ароматов улавливают знакомый, едва ощутимый запах вишни. В этот раз крайне кислый, практически, что гнили. Он про себя хмыкает, осознавая одну вещь: запах крайне приглушённый, едва-едва заметный, практически, что точёная нить, и то, что он его ощущает — это дело их связи. Ведь голландец точно вновь закинулся своими супресантами. Вау, он и не знал, что природа настолько продумана в деталях: истинные всегда смогут найти друг друга.       — Джордж? — удивлённый голос звучит откуда-то со стороны, и британец дёргается, оглядываясь. Хорнер стоит у боковой стены здания, вертя в руках телефон.       — Здравствуйте.       — Ты что-то хотел? — Кристиан лукаво улыбается, оглядывая пилота. — Ты уже минут пять втыкаешь на наш офис.       — Простите, я просто… — Расселл одёргивает себя в попытке успокоиться. Кратко вздыхает и приподнимает уголки губ в самой обаятельной улыбке в своём арсенале. — Мне нужен Макс. Нужно вопросик обговорить.       — Ферстаппен? — руководитель Ред Булл Рейсинг действительно выглядит изумлённым, но быстро берёт себя в руки и кивает на моторхоум. — Посмотри в его комнате. Скорее всего он там.       — Хорошо, спасибо.       Джордж подпирает свой самокат у входа, еще раз глядит на удивлённого Хорнера и спешит зайти в здание. Радует то, что моторхоум Ред Булл находится далеко от зоны прессы, и вероятность, что его сфотографируют, заходящим сюда, близится к нулю. Он быстро минует не менее удивлённых сотрудников команды соперников, интуитивно углубляясь внутрь здания. Впрочем, трудно назвать интуицией альфа-чутьё, которое просто-таки приводит к двери Ферстаппена.       Он осматривается по сторонам, всё ещё замечая заинтересованные пары глаз, а после дважды кратко стучится, понимая, что оттягивать некуда. Практика менее, чем через час.       — Входите.       Расселл закатывает глаза на этот хмурый и властный тон голоса, и пихает дверь внутрь. Не слишком большая комната, в которой он оказывается, неприятно серая и пустая: никаких лишних вещей, кроме дивана, массажного стола, холодильника и пока что пустого резервуара для холодных ванн.       А ещё, если бы у него был фотоаппарат, он бы с удовольствием сделал снимок Ферстаппена на память. Тот застывает посреди комнаты с видом оленя в свете фар: изумлённый, недоверчивый, незнающий, куда себя приткнуть, в процессе надевания огнеупорной водолазки. Джордж смазывает взглядом по его прессу, и нутро альфы кажется довольно мурчит. Всё же эффект неожиданности срабатывает на все двести из ста.       — Привет, нам нужно поговорить, — спокойным голосом начинает Расселл, глядя в упор на своего омегу.       — Да, нужно, — более грубо, нежели хочет, соглашается Макс. Он наконец-то отмирает и до конца натягивает кофту. Словно на зло, воротник загибается в том месте, где пластырь и Джордж с неким ощущением замирания внутри наблюдает за тем, как парень указательным пальцем поправляет ткань. — Долго же ты дозревал.       — Я? — усмехается Расселл, не веря своим ушам. — Мне казалось, что ты всё утро сегодня меня игнорировал.       — Ну, взирая на то, что предыдущие три дня ты молчал, я подумал, что тебе нужно время.       — То есть, мне нужно было время, а тебе нет? — невольно истерический смешок, который был изначально, начинает походить на нотки злости и раздражения. — Ты сразу принял нашу связь, мой истинный омега?       — Не называй меня так! — Макс резко бросается вперёд, вскидывая указательный палец перед лицом британца. Тот зло смеётся, глядя на эту жалкую попытку запугать. Внутренний альфа потешается этому представлению, наслаждаясь более насыщенным запахом своего истинного. Им здесь пропитана вся комната.       — Выдыхай, Ферстаппен, — необычно грубым и серьёзным тоном начинает Расселл, — я тоже не в восторге от всего этого.       Голландец нервно дергаёт плечом, не прерывая зрительного контакта, а после недовольно фыркает. Его нутро неприятно радуется близкому нахождению истинного, и это бесит человеческую часть.       Серые глаза британца слегка сощуриваются, внимательно осматривая всё вокруг. Не каждый день попадаешь в покои Чемпиона Мира. В целом, никогда. С того, что говорят парни на стартовой решётке, известно, что только Леклеру позволено заходить в гости. Ну, взирая на открывшийся факт того, что Макс — омега, теперь понятно почему. Запах уловить и определить можно за пару минут.       — Что мы будем делать? — озвучивает давно повисший в воздухе вопрос Джордж, не в силах ощущать это напряжение. Его человеческая сторона чувствует себя неловко, желает как можно быстрее закрыть этот гештальт. Но как закрыть то, что уже является твоим будущим? Этот дамоклов меч здравый ум решает игнорировать.       — Не знаю, — честно отвечает Макс, не смотря на собеседника. Он отходит к дивану и пару секунд сомневается: присаживаться ли. Выбор перевешивает в сторону постоять, ведь и так сейчас будет сидеть в кокпите. На самом деле, он не хочет, чтобы Джордж над ним настолько уж возвышался. — Что предлагаешь?       — Ну не встречаться уж точно, — нервный смешок срывается с губ британца и повисает резкой трелью в комнате. Животное нутро протестующе ноет, и он с особыми усилиями это игнорирует. — Нам нужно… Блядь, я не знаю.       Тишина тягучая и противная. Напряжённая. Никто не знает, что говорить, что делать и как себя вести. Истинная связь подразумевает под собой чистую любовь и прекрасное будущее, но что делать, если вы до этого потеряли даже малейший контакт? Не ненависть, но непереносимость. Липовые улыбки на камеру и злые взгляды вне них.       Быть откровенным, никто из них не может представить себе даже подобие их дружбы, что уж говорить о тех самых тёплых чувствах, которые превозносят на уровень седьмого неба? Это, блядь, смешно.       — Нам нужен план действий, — всё же находит, что сказать, прерывает паузу Расселл, переступая с ноги на ногу. Солнцезащитные очки дают преимущество беспалевно рассматривать напротив стоящего парня. Тот слишком погружён в свои мысли и слишком отгораживается от мира своей стойкой со скрещенными руками. Даже сейчас он делает вид, что не омега.       — Нужен, — со вздохом соглашается Макс. В голове противно отзванивают слова отца, не давая здравому смыслу или же голосу Шарля воззвать к спокойствию и объективности.       И вновь молчание. Ведь каким этот план должен быть — никто из их не знает.       — Ты говорил кому-то? — Джорджу не нравится вести этот разговор, ведь он походит на разговор с подростком, которому ты не интересен, но мозгами понимает, что по-другому они ни к чему не придут. И, как альфа, он должен делать первые шаги.       — Шарлю, — негромко отвечает Макс. — А ты?       — Не сказать, что я говорил, но парни — Оскар, Ландо и Алекс — первыми заметили, что у меня что-то проявилось на шее, когда мы летели, — наконец-то Ферстаппен одаривает его тяжёлым взглядом. — Они будут молчать.       — Хорошо.       — Хорошо.       Тишина уже начинает раздражать обоих, но нехватка слов, которые выстроились бы в адекватный диалог, никуда не исчезает.       Среди хаотичных мыслей, наполняющих голову, Максу всё же удаётся выловить ультиматум Люсиль. Но слова о диагнозе, жаре и помощи застревают в горле при попытке как-то завести об этом разговор. Разве об этом говорят при первом разговоре в таких случаях? Да и человеческая сторона бесится, она не хочет оголять слабость. Не хочет давать всё ещё чужому человеку полный карт-бланш, которым тот сумеет воспользоваться, чтобы ударить в самый подходящий момент. Так учил отец.       — Блядь, почему именно ты? — устало выдыхает вопрос Макс быстрее, нежели успевает себя одёрнуть. Расселл вздрагивает и моментально настораживается. Руки невольно сжимаются в кулаки, а животное нутро занимает оборонительную позицию.       — Ты ведь понимаешь, что это не я набил тебе своё имя на залозе? Моей вины здесь нет, — пытаясь вновь не раздражаться, чеканит Джордж. Его искренне уже начинает бесить эта ситуация и разговор. И зачем он решил испортить себе настроение перед практикой?       — Но ведь ты налетел на меня, — понимая, что отступать некуда, накаляет обстановку Ферстаппен. Что-то внутри отчаянно просит его заткнуться и подумать о здоровье. Омега скулит и царапается.       — Во-первых, налетел ты, ибо витал в своих мыслях, — исправляет его парень. — А, во-вторых, мы «истинные» от рождения и это рано или поздно бы случилось. Единственное, не могу понять, почему так долго…       — Господи, блядь…       Джордж хмурится и невольно начинает расхаживать туда-сюда перед дверью комнаты. Мысли хаотично метаются, а воспоминания блёклыми картинками выстраиваются перед глазами. Теории, почему случилось так, у него хватает, да и Ландо рассказывал о возможном варианте, но ведь…       Внезапно его сенсорная система решает включиться в игру, и под влиянием животного нутра подкидывает ему чёткую картинку утра понедельника: его взгляд на вентиляцию блокаторов, мысль, что нужно пожаловаться на ресепшн о неисправности, и приторные, не его, нотки в его леденящей ауре.       — Запах, — щёлкает двумя пальцами британец, оборачиваясь к Максу. Тот выглядит больше скучающим, нежели раздражённым. Подпирает спиной противоположную стенку и явно жаждет того момента, когда соперник покинет его территорию.       — Что?       — В то утро я почувствовал запах вишни. Я подумал, что где-то сквозняком занесло, но это был твой шлейф… Ты впервые его не подавлял. Почему?       — Не твоё собачье дело, — в момент огрызается Макс, чувствуя, как Джордж пытается пробраться под кожу, к его слабости. Это заставляет напрячься.       — Я волк, милый. Не забывай.       — Нет, ты псина.       — Ха-ха, — саркастически издает Расселл, слегка сощуривая глаза. — И как я мог до этого не понимать, что ты омега? Ведь ты такой выёбыстый, точнее эмоциональный, и пугливый одновременно. Дальше слов ничего никогда не заходит.       — Не заходит? — возмущается Макс, вновь находя на парня. Но тот и бровью не ведёт, лишь с крайне ублюдской снисходительной усмешкой склоняет голову. Человеческая сторона Расселла крайне довольна происходящим, а вот животная занимает более осторожную позицию, пытаясь воззвать к уму-разуму. Инстинкты связываются в тугой узел непоправимых ошибок.       — А что? — елейным голосом провоцирует Джордж. — Ударишь меня? Своего альфу?       Вопрос с явным вызовом. Человеческая сторона британца ликует. Маленькая победа. Маленькое напоминание Максу, кто тут главнее, кто в выигрышной ситуации. Животное нутро настороженно молчит, не разделяя общего восторга. Здравый ум говорит о плохих последствиях.       — Да нет, — на удивление Джорджа, спокойным голосом отвечает Макс, в момент успокаиваясь. Уголки губ медленно ползут вверх, а взгляд полнится неким умиротворением. — У меня нет альфы, в целом. Знаешь? — лишь первой фразы хватает, чтобы альфа внутри Расселла оцепенел. — Лишь недоальфа: слабый, непоказной, крайне эмоциональный, любит пореветь… поныть на камеру. Или как он себя называет? Ах да, «сдержанный»… — медленно перечисляет парень, внимательно рассматривая, как каменеет лицо стоящего напротив. — Альфа, который боится своей силы и просто её прячет… Хотя, — невинно улыбается Макс, склоняя голову на бок и бросая внимательный взгляд исподлобья, — может этой силы и нет? Что, Расселл, природа не наградила?       Верхняя губа дёргается, оголяя клык. Глубина зениц затуманивается и, кажется, что там вот-вот загорятся красные точки. Альфа-Джордж взбешён, просто-Джордж не до конца осознаёт. Он чувствует, как его аура наполняет комнату холодом, как в воздухе скользят нотки ярости, напоминающие преддверие грозы. Это невозможно контролировать. Слова Макса словно знают, куда бить, какое место самое больное.       Здравым умом Джордж понимает, что этот монолог сказан сгоряча, в порыве их очередной ссоры, и быть может, Макс так не думает. Но животное нутро бурлит. Ему не нравится сказанное.       Он не слабый.       Он не «недоальфа».       — Впрочем, неважно, — прекращает Макс эту театральную паузу размеренным тоном. — В любом случае, защита такого альфы мне абсолютно не нужна. Сам справлюсь.       Температура в комнате всё ещё ползёт вниз, и Ферстаппен чувствует, как неприятно обдаёт холодом его лицо. Пыл монолога спадает и человеческая сторона наконец-то встречается с результатом своих слов: Джордж разъярённый, вытянутый, как струна, нависающий над ним, с горящими глазами и оголёнными клыками, смотрит на него волком исподлобья.       Внутренний омега боится. А еще бесится. На человеческую сторону, позволившую такие слова в отношении его альфы. Его истинного. Он не согласен с ними. Он протестует. Он злится. Он ощущает всё по-другому. Не так. Макс невольно отступает назад, чувствуя, как тело его подводит, как феромоны трепещут в страхе, как всё нутро противится.       Хочется блевать. Хочется сбежать. Он знает, что случается, когда не принимаешь связь, но он же сильный и это переживёт. Желудок подступает к горлу, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, а взгляд вновь находит напротив стоящего.       В момент, их глаза стыкаются. И это ощущается, как фейерверк, летящий в тебя. Волна странного предвкушения и страха разливается внизу живота, а ритм залозы приятными вибрациями раздаётся по телу каждого.       Это заземляет Джорджа. Внезапно он приходит в себя. Непроизвольно встряхивает телом и осознаёт происходящее. Моторхоум Ред Булл Рейсинг, Макс Ферстаппен, «истинные». Он дёргается от звенящего монолога парня в голове, и старается игнорировать ноющее, неприятное чувство внутри. Болит. Адски.       Макс глядит нечитаемо, но Расселл знает, что видит в голубых глазах. Страх. Едва заметный, едва уловимый. Он его боится.       И это заставляет горько усмехнуться. Разве не странно бояться слабого альфу?       — Хорошо, я тебя услышал, Ферстаппен, — Джордж пытается звучать безразлично, но голос дрожит от негативных эмоций и ярости. — Хорошей квалы.       Громкий хлопок двери заставляет Макса вздрогнуть. Осознания происходящего нет. Одно лишь неприятное ноющее чувство ошибки внутри.       Да блядь.

***

      Четверг. Раздевалка Мерседес. Барселона. Испания.       17:46       Практика проходит относительно хорошо.       И это «относительно хорошо» заканчивается на моменте того, как Расселл выезжает на трассу. Ведь практически на следующем повороте он едва не вылетает с траектории. Не из-за своей ошибки. Нет. Макс на медленном круге, не позволивший спокойно проехать. Это можно было бы считать вызовом, но в ушах Джорджа всё ещё звенели его слова, отчего руки сильнее перехватывали руль, а нога агрессивнее вдавливала педаль газа. Он игнорировал голландца, но тот упрямо его испытывал, подрезая где можно и нельзя. Ироничнее всего, что после этого Ферстаппена вызвали стюарды сами, без лишнего возмущения и вмешательства Расселла.       Сам напоролся, блядь.       Рука как-то слишком резко открывает шкафчик, взгляд упирается в содержимое. Джордж взбешён, настроения нет вообще.       — А у Макса тоже, кстати, пластырь, — прерывая угрюмую тишину как бы между прочим роняет Кими, одним глазом поглядывая на реакцию старшего. Тот непрерывно роется в вещах, пытаясь сделать вид, что не забыл о присутствии второго пилота.       — И? К чему ты клонишь?       — Просто такое совпадение, вот я и подумал, что это… — Антонелли запинается, ощущая пристальный взгляд на себе, — ну что это будет тебе интересно.       — Малой, мне абсолютно побоку всё, что касается Ферстаппена.       — Я думал, что вы зарыли топор войны.       — Да, — кратко соглашается Расселл, чувствуя, как нутро крайне противится его словам, — но мне побоку.       — Ладно.       — Ладно.       Диалог слишком странный, а атмосфера напряжённая. Конечно, Кими это мало волнует, его длинный язык и не в таких ситуациях интересующие ответы выпытывал, но в этот раз есть крайне неприятный нюанс. Аура раздражения и холода. Антонелли поднимает брови в искреннем удивлении, ощущая, как она исходит от старшего. Джордж никогда при разговорах с ним не позволял себе запугивать своей животной половиной. Не только, из-за того, что тот омега. Но и в целом, Расселл считает это не нужным фактором и постоянно подчёркивает это.       — Ты злишься на меня? — аккуратно спрашивает малой, вытягивая своё худи. Расселл на мгновение останавливается, склоняет голову вниз и глубоко вздыхает. Он понимает причину этого вопроса, и злится, что не может это контролировать. — Прости, я не хотел тебя раздражать. Ты прав, это личное и…       — Нет, Кими, — тихо перебивает его британец, наконец-то оборачивая голову. — Я злюсь на себя и на ситуацию, в которой оказался. Она — крайне блядская, — на последних словах он привычно улыбается. Андреа также заметно расслабляется, отзеркаливая усмешку. — Ты меня прости, что мой альфа задействовал ауру.       — Ничего, — отмахивается парень, подхватывая свой рюкзак. — Я просто не ожидал, что твоё нутро… такое сильное.       — Знаешь, это звучит оскорбительно, — сощуривая глаза, усмехается Расселл, пытаясь отогнать слова Макса.       — О нет!.. Я имел в виду, что ты впервые его… показал при мне и оно… ого… ну прям страшное из-за внушительности.       — Оно и не удивительно, ведь я альфа, — со снисходительной улыбкой наблюдает Джордж за неловким бормотанием парня. — Так ведь, Кими?       — Ну да, — глупо соглашается малой, словно в момент осознавая очевидный факт.       Внезапно звучит стук в дверь. Пилоты недоумённо переглядываются, и Андреа первым спешит к выходу. Всё равно собирается уходить.       — О, Оскар! — добродушно улыбается итальянец, замечая на пороге одного из пилотов Макларен. Тот уже переодетый в обычную одежду, с едва влажными после душа волосами. — Прости, что практически зацепил сегодня.       — Ничего. Взирая на твою динамику, мне стоило ожидать, что я следующий в твоём списке, — усмехается австралиец, похлопывая паренька по плечу. — Я к Джорджу.       — Понял, ваши эти… дела альф, — наклонившись ближе, заговорщически улыбается Кими, чем непомерно смешит Пиастри. — Ретируюсь! До завтра.       Антонелли салютует двумя пальцами, ловя брошенный через плечо взгляд старшего по команде и исчезает в коридоре. Оскар добродушно хмыкает, кивая на прощание, а после заходит в комнату, закрывая за собой двери. Расселл усердно делает вид, что его не замечает.       — Как дела? — голос звучит улыбчиво, но животное нутро Пиастри невольно настораживается, ощущая в воздухе холод. — Кими запугивал, чтобы тебя не подрезал?       Джордж оглядывается на секунду через плечо, нечитаемым взглядом скользя по весёлому другу.       — Это случайно получилось, — бурчит себе под нос британец, запоздало одёргивая себя, что ведётся на разговор.       — Ну как и всё остальное последние три дня, — спокойно вскидывает плечами Оскар, не зная с какой стороны подступиться. — Как дела с Максом? Я так понимаю, ты с ним уже говорил?       От упоминания имени истинного, альфа-нутро Расселла ощетинивается, готовясь нападать. Разговор в Ред Булл Рейсинг неприятными картинками со звуком предстаёт в голове.       — С чего ты взял?       — Ибо сегодня вы оба были куда агрессивнее друг к другу на трассе.       — Тебе показалось.       — Правда? — добродушный смешок из-за спины заставляет Джорджа на мгновение замереть.       — Оск, я искренне не понимаю, почему ты здесь и об этом со мной говоришь, — усталый вздох срывается из губ Расселла. Он всё ещё пытается запихнуть худи в шкафчик, хотя, быть откровенным, это больше похоже на попытку как можно дольше не оборачиваться к Пиастри. Ссутулившейся спиной парень чувствует всю остроту его сдержанного взгляда.       — Ну, во-первых, «говоришь» — это громко сказано, Джордж, — в голосе слышится усмешка, — ты до одури упрямо избегаешь ответов на мои вопросы. — Слышится хлопок шкафчика, и взгляд Оскара смягчается при виде напряжённой усталости, которую наконец-то позволяет себе британец. — А, во-вторых, кто ещё с тобой об этом поговорит? Ландо? Если даже откинуть, что он омега, его безрассудные и глупые шутки будут скорее отвлекать, нежели дадут хоть какие-то ответы. Хотя, быть честным, он настолько под впечатлением от этой новости, что эти дни ниже травы, — последнее предложение он обращает куда-то в сторону, скорее будто бы себе подчеркивает проблему, нежели ставит друга в известность. Расселл на мгновение косит глазами на него. — Алекс? Нет, он бета, да ещё и с меткой безбрачия, поэтому вряд ли поймёт твои душевные страдания, — усталый вздох вырывается из груди Джорджа, когда он наконец-то оборачивается к другу и сталкивается с его беспристрастным, спокойным взглядом. — А я — единственный альфа в радиусе километра, который уже через это проходил… точнее проходит… и точно не будет распространять ненужные сплетни.       Пиастри лишь небрежно вскидывает плечами, всё так же держа руки скрещёнными на груди. И эта уверенность бесит Джорджа. Точнее бесит тот факт, что парень прав на все двести из ста. Единственный человек, с которым он может поговорить, который точно не будет сплетничать и который, главное, его поймёт, это грёбанный пилот Макларенов.       Нет, нельзя сказать, что они не близки для таких тем. Наоборот, когда бы и с каким бы разговором они не пришли друг к другу — это всегда между ними и всегда искренне. Но желания говорить обо всей этой глупой ситуации, которая лишь начинает разгораться, у Расселла действительно нет. Ему хочется закрыться и не разговаривать, а не сразу же разбираться во всех прелестях «истинной пары».       От быстро мелькающих мыслей в голове, он щурится, потом недовольно цокает и на мгновение отводит взгляд в сторону, открывая дверцу холодильника, чтобы вытянуть две бутылки холодной воды.       — А, ну я твой друг, Джорджи, — словно между прочим добавляет Пиастри, заставляя второго фыркнуть.       Наконец-то на этом австралийском камне Майя видно хоть какое-то подобие улыбки. Правый уголок губ ползёт вверх, брови слегка дёргаются вверх, а глубина карих зениц разгорается чем-то непонятным. То ли поддержкой, то ли неким сожалением, отдающим в неприятность ситуации.       — Вот последний аргумент мне вообще не нравится, — пытаясь сохранить как можно больше безразличия в голосе, всё же со смешинкой отвечает Расселл, параллельно бросая бутылку воды другу.       — Но он сработал, ибо ты наконец-то перестал ощетиниваться, — ведёт головой в подтверждение своих слов Оск. Его глаза всё ещё внимательно сканируют уставшего человека напротив.       — Не зазнавайся, — со вздохом Джордж плюхается на диван.       — Когда хоть раз такое было? — с теми же нотками смеха едва заметно улыбается Пиастри, присаживаясь рядом.       Риторический вопрос остаётся без ответа. Тишина медленно нарастает в фургоне и её прерывает едва слышное дребезжание холодильника. Британец ещё две недели назад жаловался в общей комнате на то, что тот сломался и холодная вода, которую так требует его измученный организм после гонки, походит скорее на неприятно тёплый чай, о котором на два дня забыли на кухне. Тогда все лишь посмеялись, сейчас же это действительно бесит.       Оскар заметно расслабляется, ставит локоть на подлокотник, упирает шершавую ладонь в щёку и в этом же положении искоса глядит на друга. Изучает. Напряжённая челюсть, прямой взгляд куда-то в стык стенки и пола, ссутуленные плечи, усталая спина, на которой пробиваются мышцы, размеренное дыхание и бутылка. Бедная бутылка, сжатая до побелевших костяшек на руках.       Джордж Расселл определённо чувствует себя хорошо.       — Ты во мне дыру прожжёшь.       Пиастри игнорирует это тихое замечание и лишь издаёт:       — Так как ты?       — Я устал.       — Было бы странно, если бы нет.       Нервный смешок, который срывается в воздух, повисает между ними каким-то странным звуком отчаяния и печали. Наконец-то Джордж отмирает, отводит взгляд от серой стены и глядит исподлобья на второго альфу.       Точнее на его залозу. Чуть выше ключицы, чуть ниже шеи. Между линией подбородка и волос. Ведь именно там скрывается имя его омеги. Едва заметное, блёклое, но такое чёткое и решительное. При слишком ярком освещении — походящее на ожог, при тусклом — на первый мазок детей флуоресцентной краской. Точное. Дающее понять, что истинный — найден.       — Что ты чувствовал, когда это случилось?       Уголок губ Оскара вновь едва заметно полез вверх, глаза теплеют.       — Ничего.       — Ничего?       — Абсолютно ничего, — тоном, в котором играет улыбка, подтверждает Пиастри, глядя, как у друга между бровей появляется ямка недопонимания. — По крайней мере, к Ландо.       — Но ведь вы же…       — … истинные, да, — заканчивает вместо Джорджа Оск, слегка ведя левым уголком губ вверх. — Но ты сам подумай: разве резкое обретение метки не схоже с тем, как родители на игровой площадке приводят своих детей и просто говорят «играйтесь», — Расселл глупым взглядом глядит на друга. — Окей, херовый пример, но ты меня понял.       — На удивление, да.       — Я к тому, что не обязательно испытывать тёплые чувства к своей паре, чтобы принять этот факт, — немного тише продолжает австралиец, склоняя голову вперёд.       — «Испытывать тёплые чувства»… Ты в курсе, что мы дольше пяти минут нормально поговорить не можем? И это на камеру.       — Ты, кажись, забываешь, что я тоже постоянно нахожусь в паддоке с вами, — со смешком вскидывает плечами Оскар. — Но разговор сейчас не об этом. А о том, что факт остаётся фактом — вы пара, вы истинные, и теперь, когда вот эти каракули проявились на ваших залозах, — на мгновение он скашивает взгляд на три едва заметных слова, — переживать жар и период будет куда сложнее без поддержки друг друга. Поэтому в ваших интересах начать хоть немного говорить и делать шаги навстречу, — Пиастри успевает взмахнуть рукой, затыкая Джорджа до того, как тот успевает что-то возразить. — Я не говорю признаваться в любви, вить гнездо и делать щенков, — теперь голос без смеха, лишь одна уверенность и поддержка, — но говорить. Словами через рот. Как взрослые люди.       — Только не говори, что и вы так с Ландо делаете.       — Можешь не верить, но да. По крайней мере, пытаемся, взирая на нашу ситуацию с чемпионством.       Расселл ловит эту смену настроения Оскара. Искреннее сожаление, тоска и что-то ещё, прячущееся между слов.       — Выходит хуёво, как я понимаю?       Пиастри лишь опускает взгляд на руки, недовольно поджимая губы. И большего для ответа Джорджу не нужно. Всё и так понятно. Их история, которая началась ещё задолго до этого момента, по странному походит на роман из девятнадцатого века, где после длительного периода счастья обязательно наступает буря, разрушающая всё на своём пути (счастливый конец не гарантирован).       Тяжёлый вздох вырывается из груди Джорджа. Он подаётся вперёд, упирается локтями в колени и вновь гипнотизирует стенку.       — Вот ты блядь… Ну и угораздило же меня тогда за кофе самому съездить… Ну закажи ты в номер. Нет, блядь…       Он запускает ладони в волосы и лихорадочно проводит ими, ощущая приятную шелковистость. Залоза в момент решает напомнить о себе сбитым ритмом пульсации и искренним недовольством разговора с Максом.       — Но если бы ты не спустился, то не узнал свою пару, — тихий голос вырывает Джорджа из раздумий.       — Не вижу минусов, на самом деле.       — И ты хотел бы прожить всю жизнь, не зная своей пары? — задаёт прямой вопрос Оскар, слегка склоняя голову вперёд, в попытке словить взгляд друга. Расселл глупо моргает, всё же сталкиваясь с карими глазами. Осознание и ширина вопроса отдаются куда-то глубже, нежели сознание.       — Ну-у… ну не прямо так, чтобы всю жизнь, но…       — А какая тогда разница, когда ты об этом, — Пиастри кивком головы указывает на пластырь, — узнал?       Джордж кусает щёку изнутри. Ему не нравится эта ловушка осознания, в которую загоняет друг. Ещё больше не нравится понимать, что он прав.       — Я сегодня говорил с Максом, — решает перевести тему парень. — И, отвечая на твой вопрос, это было крайне хуёво.       — Почему?       — Потому что у него вавка в голове, блядь, — злобно фыркает Расселл, не сдерживаясь и запуская бутылкой по стене напротив. И это происходит не по вине человеческой половины. Нет, это злится альфа. Злится на слова, которые сегодня услышал. Злится на то, что его отвергли. Не захотели. — Прости, это…       — Альфа-Джордж, да, я понимаю, — спокойно кивает Оскар, рассматривая, как полупустая бутылка медленно закатывается под шкафчик. — Так, что он сказал?       Расселл молчит. Слова Ферстаппена неприятно отзванивают в голове эхом, отбиваются от стенок, искажая звук. Животное нутро мечется. Рвётся. Хочет избить. Исцарапать. Вырваться наружу. Завыть. Ему не нравится. Его это пугает.       Человеческая сторона замирает в ожидании бури. Трудно справляться с природой, когда самому неприятно от слов. Можно подумать, что Джордж рвётся в отношения со своим истинным. Это, в целом, трудно представить его затуманенному в последнее время мозгу. Но Джордж искренне надеялся, что попытка построить хотя бы дружеское общение будет оценена встречными усилиями.       — Что ему не нужен такой недоальфа, как я, — негромкие слова повисают в воздухе, как отзвук пощёчины.       Пиастри поджимает губы в тонкую линию. Ощущает, как комната наполняется кислым запахом. Но не лимона или кофе. А рвоты. Противной, гадкой и неприятной. Той, что наступает после того, как желудок опустошается и нечем блевать. Желчь и кислота.       — Я слишком слабый, представляешь, Оск? — злобно, горько усмехается Джордж, наконец-то обращая внимание на друга. Карие глаза полнятся странной ноткой понимания и сочувствия.       — По-моему он путает «самоконтроль» и «слабость» — аккуратно говорит он, рассматривая, как в глубине зениц напротив краснеют точки. Не агрессии, не злости. Скорее, боли и опустошения. Кислотный запах неприятно бьёт по рецепторам, и животное нутро Оскара хочет выть, желая помочь.       — Не думаю, — тихо возражает Расселл. — Может, он видит куда больше, нежели я.       — А может, он просто придурок, который никак не может смириться с тем, что природа сделала его омегой? — как альтернативу более уверенно предлагает Пиастри, взмахивая рукой. — Джорджи, ты же понимаешь, что объективно, ты можешь мне дать фору? Несмотря на то, что я младше, мой альфа слабее. О Сайнсе и Хэмилтоне я вообще молчу.       В словах австралийца нету фальши, нету и намёка на то, что это ложь. Животная половина Расселла чувствует лишь уверенность и искренность, и немного затихает, пытаясь осознать.       — Просто то, что в отличие от нас, ты можешь позволить себе слёзы на публике или наоборот быть крайне сдержанным в стычках, не делает тебя слабым альфой. В некотором смысле, это делает тебя куда свободнее, — вскидывает плечами Оск. — Знаешь, сколько раз я ревел после подиумов или заездов в своей раздевалке, ибо сдерживал это неделями? — Джордж едва заметно качает головой в отрицательном жесте. — Дохуя.       Внезапный мат, слетевший с губ друга, заставляет британца усмехнуться, как школьника.       — А знаешь, сколько раз в эти моменты меня утешал Ландо? — неожиданно продолжает Пиастри, слегка понизив голос. Взгляд заостряется и пытается поймать не просто глаза собеседника, а его животное нутро, покоящееся глубоко в зеницах. Джордж замирает. — Также дохуя…       Пауза.       — И знаешь, о чём это говорит?       — О чём? — наконец-то тихо подаёт голос Расселл, пытаясь не прервать эту ауру спокойствия, исходящую от друга.       — О том, что здесь проблема не в тебе, Джордж, — медленно чеканит Оскар, — а в Максе. — Он взмахивает рукой до того, как британец успевает открыть рот для возражения. — Не нужно мне сейчас говорить: «о-о, не равняй Ландо и Макса — они же разные бла-бла-бла». Они разные, лишь как люди, а вот животная сторона — одинакова. Ибо омеги так устроены, альфы так устроены, беты так устроены… Это природа, — небрежно вскидывает он плечами. — Поэтому здесь вопрос к человеческой стороне. К тому, что её формировало, какие установки она слышала и впитывала с детства… Какое было воспитание и восприятие мира у взрослых, которые этого ребенка окружали.       Джордж невольно вздрагивает, осознавая, к чему ведёт Оскар. И это не зерно правды, а целое дерево истин.       — Для Ландо видеть мои слёзы нормально, потому что он понимает, что я человек в первую очередь. Я не слабый, но порой таким нужно быть. Эмоции нужно выпускать, чтобы не чокнуться… Ну или в нашем случае: не упасть в припадок и не разорвать несколько десятков людей.       Наконец-то тишина разрезается негромким, но искренним смехом. Расселл взрывается и прячет лицо в ладонях, содрогаясь в припадках хохота. Оскар и сам заметно выдыхает, позволяя себе хихикнуть. Но всё равно его пристальный взгляд изучает язык тела друга, высматривая фальшь или что-то ещё.       Но кажется, его и вправду попускает.       За пару секунд смех стихает и в комнате вновь воцаряется тишина. В этот раз без давящего кислого запаха. Нейтральность и покой. Отсутствие чего-либо. Это не хорошо, но уже и не плохо.       — Спасибо тебе, — негромко роняет Джордж, глядя на друга, слегка склонив голову. — Это меня успокоило. Немного.       — Я не сказал ничего, кроме правды, друг мой, — уголки Оскара ползут вверх, и он начинает походить на довольного кота. — Ладно, — более бодро продолжает он, хлопнув друга по колену, — постарайся не загонять себя из-за слов, сказанных в пылу неприятия ситуации. А ещё выспаться — завтра квала.       — Такое забудешь, — закатывает глаза Расселл.       Он проводит взглядом австралийца к выходу, кратко улыбается напоследок, ловя кивок головы, а после едва вздрагивает от хлопка. Комната вновь отзванивает тишиной. Громкой и совсем не спокойной.       Поэтому здесь вопрос к человеческой стороне. К тому, что её формировало, какие установки она слышала и впитывала с детства.       И, кажется, он начинает понимать. По крайней мере, пища для раздумий на трезвую голову точно есть.