в мире наоборот

      Вторник. Номер Алекса Албона. Отель. Милан. Италия.       19:12       Идеи Ландо всегда гениальны. Иногда настолько, что непонятны никому. Даже Оскару, который всё равно их поддерживает и упрашивает Джорджа их тоже поддержать. Или хотя бы рассмотреть их. Впрочем, каждый раз, непонятно каким образом, но всё желаемое Норрисом сбывается. Как-то ему удаётся найти эту золотую середину между категоричным «нет» и «ты, блядь, серьёзно?», отчего все лишь пожимают плечами и дают отмашку, мол «ну хорошо, попробуем».       И вот сейчас сидя в номере Алекса, который и сам не понимает, как его личное пространство становится общим, все с каким-то выжиданием глядят на довольного Ландо, сидящего по-турецки на кресле в углу. Но не успевает никто и задать вопрос, как дверь номера открывается и показывается Кими с бумажным пакетом снеков. Мило и как-то виновато улыбается.       — Простите за опоздание, я попутал и сначала пошёл к номеру Ландо, — он проходит к молчаливым, в неком роде отсутствующим, и попивающим энергетик Максу и Шарлю, и садится на пол перед ними. Леклер тут же заглядывает в пакет и с довольным восклицанием вытягивает оттуда кислые желейки.       — Малой, хоть ты спасёшь этот вечер, — многозначительно улыбается Шарль, не давая Антонелли возмутиться. Но зато возмущается Ландо: его глаза недовольно сощуриваются и он цокает языком.       — Мы даже не начали, а ты уже говоришь, что это будет плохо.       — Ибо идея «омега-вечера» сама по себе… м-м-м… странная? — вскидывает бровь Алекс, который оказался в этой компании, ибо распределение слишком жестокая штука и к альфам его бы не пустили. — Что мы будем обсуждать? Вашу жару? Будущих детей? Рецепты? Как правильно заботиться о своём альфе?       — Очень смешно, — фыркает Ландо, а после хмыкает. — Хотя тебе нужно поучиться последнему, взирая на то, что Лили в последнюю нашу встречу была на взводе, — тут же парирует Норрис, бросая ядовитый взгляд на лучшего друга через всю комнату, ведь тот лениво полулежит на кровати. — Что, без разрешения в гольф пошёл играть?       Макс переглядывается с Шарлем и тяжело вздыхает, не понимая, как он, в целом, здесь оказывается. Его брали сомнения ещё на фразе Джорджа, что Ландо придумал какую-то идею, и объяснении, что у них будет два разных собрания: отдельно альфы, отдельно омеги. На логический вопрос, а как же тогда природная составляющая с феромонами, запахами и нутром, Расселл лишь отмахнулся, что проще дать Ландо эту возможность и просто сказать, что не зайдёт, нежели он потом будет ебать мозг Пиастри, который в свою очередь будет ебать его Джорджу.       — Зато ты прям об Оскаре заботишься, прямо эмоциональный покой ему даруешь, флиртуя со всеми налево и направо, — с притворством тянет Албон, расширяя глаза. — Что-то я не видел, чтобы ты был лицом рекламной компании «идеальный омега-домохозяйка с пятью детьми».       — Напомню, что современным миром правит равноправие, а не стереотипы, которые альфы навязывали нам все века, — тут же шикает Ландо, недовольно глядя на друга. — Хотя, взирая на то, какой ты каблу-у-ук…       — Я не каблук!       — Ну да, это я всегда у Лили попить пива со мной и Джорджем отпрашиваюсь, — коварная улыбка растекается крайне медленно, прямо пропорционально тому, как дёргается око Алекса. Он злобно сопит, пытаясь испепелить лучшего друга. Кими хочет что-то сказать, но Макс аккуратно кладёт ладонь ему на плечо и едва заметно отрицательно качает головой, давая понять, что лучше не влезать и понаблюдать за этой ссорой. А потом просто кивает на пачку попкорна в руках, прося её ему дать.       — По крайней мере, моя альфа не имеет вид мученика, когда находится вместе со мной, ибо я забочусь, чтобы ей было хорошо.       — Ахуеть, — изумлённо выдыхает Ландо, — то есть альфе должно быть хорошо, а мне нет?       — Но я же не говорю в ущерб себе, просто, чтобы вам было хорошо. Всё же омеги и беты, которые занимают позицию омеги в паре, более чувствительны эмоционально, и они лучше чувствуют, когда партнёру что-то нужно.       — Это, сука, вновь про стереотипы, блядь! — недовольно восклицает Норрис, скрещивая руки на груди. Шарль на мгновение смотрит на лучшего друга, видя не меньшее его изумление происходящим. — А альфы у нас что, бесчувственные что ли?! У них эмоций нет?! Пусть тоже учатся нас ощущать и заботиться, не только отстаивать, как они говорят, «свою территорию», — Ландо показывает кавычки в воздухе. — Мы все в первую очередь люди!       — На удивление, полностью согласен с Норрисом, — между прочим вставляет свои пять копеек Макс и откидывается на спинку дивана, запрокидывая руку за голову. — Удивил.       — Чем? — угрюмо спрашивает Ландо. — Тем, что у меня мозги на месте и я за равноправие?       — Вот как ты это озвучил, я уже и сам задумался, почему удивился. Всё же это позиция здорового человека, — нахмуренно отвечает Ферстаппен и закидывает в рот несколько орешков.       — Но я не говорю, что от того, что вам природой дано лучше чувствовать партнера, вы сразу не люди или же «второй сорт», — Алекс показывает кавычки в воздухе. — Просто нам проще… м-м-м… — он запинается, пытаясь найти подходящее слово, но кроме неподходящих ничего в голову не приходит, отчего выпаливает: — подстроиться под своего партнёра.       — С какого, блядь, перепуга я должен подстраиваться под Оскара? — возмущённо интересуется Ландо, вскидывая бровями. Кими вновь хочет что-то сказать, но в этот раз Шарль отрицательно качает головой, указывая пальцем на новую упаковку орешков. Тот лишь послушно подает её, продолжая слушать эту дискуссию. — Вообще, это в его интересах, чтобы мне было хорошо, и я не нашёл кого-то повнимательней и поадекватней. Это я буду своим здоровьем и карьерой ради будущих детей жертвовать, а не он. Пусть и заботится, и волнуется обо мне.       — Лан прям удивляет, — наклонившись ближе к другу, едва слышно шепчет Шарль. — никогда бы не подумал, что у него такие светлые мысли прячутся за его безалаберностью и распиздяйством.       Но Макс ничего не успевает ответить. Просто хмыкает, отпивая немного энергетика, и переводит взгляд на Алекса, который весь уже красный от возмущения и попыток собрать мысли в кучку и правильно их выразить.       — То есть, ты хочешь сказать, что вообще не заботишься об Оске? — всё же запутавшись окончательно в том, как правильно донести свою точку зрения, спрашивает Албон, скрещивая руки на груди.       — Забочусь, но в пределах разумного, как и любой адекватный человек и партнёр, — заметно успокаиваясь, выдыхает Норрис. — Но я не приветствую стереотипы, что если я от природы могу лучше понимать настроение своего альфы, я должен всегда ему угождать. Если ему плохо из-за какой-то моральной хуйни — ради бога, сделаю чаёк, пообнимаемся, поговорим, заботой и любовью окружу. Но если ему плохо и он недоволен, ибо я что-то не хочу делать, ибо это нарушает мои личные границы, да пошёл он нахуй!       — Кими, — с тенью смешка зовет Шарль, и парень, увлечённый ссорой, вопросительно поднимает бровь, — вот слушай и учись.       — Сказал человек, который перевернул мой дом ради Алекс, — негромко фыркает Макс, тут же коварно смеясь, когда лучший друг недовольно ударяет его локтем по рёбрам.       — В первую очередь, ради Мирабель.       — Ну-ну.       Кими ничего не говорит, лишь отхлёбывает немного чая, и кивает, понимая, что точно оказался не в той компании. То есть, омега-вечер — это интересно и борьбу за равноправие он поддерживает, но он ожидал более чего-то более помпезного. Например, узнать интересные личные подробности, истории и советы, как вертеть своим альфой в разные стороны. Впрочем, он делает себе пометку поговорить об этом с Норрисом, ведь тот очень искусно вьёт верёвки из Оскара, что тот искренне думает, что у них равноправие. Макс, к слову, из Джорджа тоже, но у них отношения не такие долгие ещё и последний, быть может, ещё со своим статусом не смирился, а стать причиной ссоры — ему не сильно хочется.       — Макс, — внезапно зовёт Ландо, чем заставляет Ферстаппена резко дернуться и вопросительно поднять бровь, — вот ты о Джордже заботишься?       — Ну, в каком-то понимании да, — безразлично пожимает плечами Макс, забрасывая солёный орешек в рот, — но, в целом, ему что, два года, чтобы о нём заботиться? Базовые вещи должен уметь делать.       — Вот видишь, — указывает рукой Норрис, словно говоря о своей победе Алексу. Тот шумно и недовольно вздыхает.       — Но не гони, — лукаво усмехается Ферстаппен. — Если вы в поисках лица рекламной кампании «прилежный омега года», то спросите Шарля. Он даже своего лучшего друга заставил потратиться на дорогой набор посуды для обычного знакомства со своей альфой.       — Господи, да далась тебе эта посуда, — возмущённо ударяет локтем Леклер Макса в бок, а после, видя, как парни насмешливо-заинтересованно утыкаются в него, закатывает глаза. — Я просто люблю, чтобы всё было идеально.       — И чтобы Алекс чувствовала себя хорошо, — как бы между прочим докидывает Ферстаппен и недовольно шипит от очередного удара локтем по почке. — А что, это не так? Ты подкаблучник, каких поискать ещё нужно. Что, к слову, удивительно, взирая на то, что обычно ты находил таких, чтобы ублажали и прислуживали тебе.       — А это может быть из-за того, что альфы у Шарля и Алекса — женщины?       — Кстати, малой прав, — с неким осознанием кивает Ландо. — Но окей, тут можно их понять. У альф нет прав, если они не прекрасная половина человечества.       — А вот это уже доброжелательный сексизм, — как-то победно заявляет Алекс, щёлкая пальцами.       — Пусть и так, но это не отменяет того, что ты каблук! — тут же парирует Норрис и с неким превосходством наблюдает за тем, как подушка, которой Албон запускает по нему, сбивает стопку книг в метре от кресла. — И мазила!       — Иди нахер.       — С удовольствием!       И внезапная тишина воцаряется в номере. Шарль, Макс и Кими медленно переводят взгляд с одного парня на другого, которые находятся по разные стороны, и продолжают медленно поедать снеки, которые принёс последний. Норрис слишком недовольно пьет пиво, игнорируя средний палец лучшего друга, который тот всё ещё тычет ему.       — И всё же… кхм… что мы будем делать? — не в силах выдерживать эту тишину, всё же интересуется Кими, устремляя взгляд на Макса. Тот поднимает руки вверх, держа Ред Булл.       — Это не ко мне.       — Да, это ко второй Первой Леди, — усмехается рядом сидящий Леклер, и тут же шипит от болезненного удара по плечу от лучшего друга. Макс предупреждающе вскидывает бровью, намекая заткнуться.       — Ландо?       — Нам нужно время отдельно от своих альф, — твёрдо говорит Норрис на обращение малого. — Не знаю, как вы, но меня Оск уже немного заебал.       — Ты сейчас фигурально или…       — Поверь, Шарль, там скорее он заебал Оскара, — многозначительно улыбается Алекс.       — Заткнись, — недовольно шикает Ландо, сощуривая глаза.       — А что, нет? Бедный Пиастри не знает, куда от тебя и твоей ненасытности деться временами.       В ответ по Албону прилетает та самая подушка, которую он ловит своим лицом. Макс в который раз устало вздыхает, а после покачивает головой, словно не веря, что это с ним происходит.       — Вас не смущает, что здесь щенок? — как бы между прочим спрашивает Шарль, рассматривая кудрявую макушку итальянца перед собой.       — Я уже не щенок, — тут же недовольно отзывается Кими, скрещивая руки на груди.       — Кстати, Шарли, тут да, — усмехается Макс, поднося энергетик к губам и делая глоток. — Он тебе двадцатилетнему фору может дать своими приколами.       — В тебя вселился Джордж или что? — игнорируя недоумённо-заинтересованное лицо Шарля, спрашивает Андреа, словно не веря, что эта подколка прозвучала со стороны Ферстаппена, а не старшего товарища по команде.       — Это всё связь, Кими, они становятся похожими друг на друга, — устало отзывается Норрис. — Тебе нужно было видеть, каким он надзирателем стал, когда пытался забрать меня из клуба. И это они тогда с Джорджем и парой не были — лишь раз целовались.       — Я же говорил тебе: мы не целовались, — закатывает глаза Макс, но не успевает ничего добавить, как Ландо насмешливо хмыкает:       — Во-первых, целовались, Джордж на утро спалился. Во-вторых, вы бы и в машине засосались, если бы ты заднюю не дал.       — Господи, ты спал! Как ты вообще…       — Это вы так думали, — миленько улыбается Ландо, не давая договорить другу. Остальные лишь с недоумением слушают рассказ, словно следя за игрой в теннис. — Проще было создать видимость сна, нежели всю дорогу слушать нравоучения Джорджа. Ибо уже было, проходили. Спасибо.       — Боже, Норрис…       — А мне про неслучившийся поцелуй ты ничего не рассказывал, — с какой-то ноткой недовольства тянет Шарль. — Только про ревность и что у тебя практически встал на этот вид Расселла.       — Ого-го! — практически в один голос изумленно восклицают неожидавшие Кими с Алексом. Если первый краснеет от столь интимных подробностей, то второй неимоверно потешается, готовя множество шуток и подъёбов.       — Господи, блядь, никто у меня не встал! — тут же недовольно возражает Макс, шикая на лучшего друга, в попытке убрать с его лица слишком самодовольную улыбку. Чувствует, как смущение накрывает волной, и как краснеют его щёки. — Заткнитесь все, и какого хрена мы это вообще обсуждаем?       — Омега-вечер, ведь, — спокойно отвечает Леклер. — К слову, Ландо, прости за предубеждение, мне уже нравится.       — Я же говорил, — всё также сверкая милой усмешкой, отзывается Ландо. — К слову, мы так и не знаем, как произошёл ваш первый поцелуй.       — И не узнаете, — сухо отрезает Макс, вновь поднося банку с энергетиком к губам. — Не ваше дело.       — Мы стая — это наше дело, когда у нашего главы появляется истинный, — вновь возражает Норрис, поддаваясь вперед. — Причём, когда этот истинный был номер один в списке: «люди, которые нас заебали»…       — Теперь же это не в переносном значении, — как бы между делом вставляет Шарль и спешит отсесть от друга до того, как ему бы прилетел очередной удар локтем.       — И ты, Брут? — недовольно сощуривает глаза Ферстаппен, рассматривая то, как практически задыхается от смеха лучший друг. Перегибается через подлокотник дивана и даёт пять Ландо, который и не прячет коварной улыбки. — Так, всё. С меня хватит, я отдыхать.       — Хорошая идея! — в момент хлопает в ладоши Норрис, так же подлетая на ноги, как и недоумевающий Макс. — Мы идём в клуб!       — О, мне нравится, — заметно приободряется Кими и, отряхивая свои руки от крошек, вытягивает телефон. — У меня как раз есть хороший на примете, куда я всегда хотел пойти…       — О не-е-ет, с тобой в клуб я больше не пойду, — обращаясь к Ландо, отмахивается Ферстаппен, игнорируя энтузиазм остальных. — Мне хватило.       — Ты хотел сказать: не хватило? Всё же не поцеловались, — насмешливый голос Алекса с другой стороны комнаты заставляет Макса шумно втянуть носом воздух и прикрыть глаза. Остальные лишь коварно хохочут, исследуя то, как напрягается силуэт Ферстаппена и краснеет его лицо.       — Я тебя ненавижу, — сквозь зубы негромко выдавливает он, рассматривая светящееся восторгом лицо Норриса. Тот лишь пожимает плечами, говоря мол: «а что такого? я здесь ни при чём». — Я никуда не поеду. Это без меня.       — Макс, да ладно тебе. Будет весело, — примирительно тянет Шарль, глядя снизу-вверх на лучшего друга. Он прекрасно знает всё его отношение к этим местам, поэтому тут нужен осторожный подход.       — О, нашёл! Это в получасе езды от отеля, — объявляет Кими, читая текст на итальянском.       — Я сказал: не хочу, — твёрдо повторяет Макс, игнорируя всех. Смотрит на Леклера, показывая всю уверенность. — И я никуда не поеду.       Алекс с Ландо лишь лукаво переглядываются.

***

      Вторник. Ночной клуб. Милан. Италия.       20:01       — Я вас ненавижу.       — Главное, что мы тебя любим, — отвечает Шарль, ведя плечом.       Макс пытается расслабиться, но клуб, в целом, не его любимое место. Он крайне редко здесь бывает и обычно надолго не задерживается. Ему не нравится атмосфера и правила, которые здесь преобладают. Точнее одно правило: отсутствие правил, в целом. Несмотря на запрет распылять феромоны подавления (это альфам), и соблазнения (как альфам, так и омегам) — этим все брезгуют, пытаясь отдаться моменту и подцепить кого-то на ночь. И одно дело, когда у альфы, омеги или беты происходит метч, а другое, когда альфа насильно задавливает феромонами, заставляя потенциального «партнёра» думать, что это его искреннее желание грязно трахнуться в туалете.       Ландо исчезает в толпе сразу же, как они оказываются внутри дорогого и фешенебельного клуба, в котором Норриса всё равно узнают охранники. Макс не успевает ничего сказать Кими, как тот уверенно спешит с Алексом к бару, отчего может лишь устало вздохнуть, надеясь, что повтора испанского приключения не будет и Джорджу Вероника с Тото ничего не оторвут (мило, что Расселл возьмёт всю вину на себя, плохо, что всё равно пострадает). Шарль рядом с неким упоением рассматривает тела и силуэты среди танцпола, и, по крайней мере, его присутствие успокаивает. Максу, действительно, не по себе, и желание уехать в отель и просто завалиться спать, прерывается тем, как Кими внезапно появляется перед глазами и тычет ему в руки джин-тоник.       — Бармен сказал, что это от Ландо, — объясняет Антонелли, видя недоумение на лицах парней. — Я всё же у бара.       И не дожидаясь какого-то кивка согласия, вновь теряется в толпе. Шарль оглядывает свой апероль и как-то насмешливо хмыкает.       — Мне нравится идея омега-вечеров, особенно если они за счёт Норриса, — и, чокнувшись с застывшим другом, обхватывает губами трубочку, втягивая алкоголь. Макс лишь вздыхает, недоверчиво покачивая головой.       — Не люблю клубы.       — Что странно, взирая на то, что весь интересный опыт у тебя был именно в них, — как бы между прочим подмечает Леклер, отходя немного в сторону и также подтягивая за локоть лучшего друга, чтобы тот не стоял на проходе.       — Не интересный, а единственный, — угрюмо исправляет Макс, а после отрицательно качает головой, словно избавляясь от неприятных воспоминаний.       Шарль с неким пониманием вздыхает, оглядывая голландца, а после решает не вытягивать из него неприятные воспоминания (преимущественно неприятные). Начинает покачивать головой в такт музыки, пытаясь рассмотреть в мерцающей толпе хоть что-то и хоть кого-то. Светомузыка отдаёт жёлтым и синим и неприятно бьёт по глазам. Косится на Макса и вздыхает, видя, как он утыкается в телефон, что-то кому-то строча.       — Работа не может подождать?       — Я не хочу здесь находиться, — напоминает Макс, словно это очевидно. — Я пытаюсь отвлечься.       — Ты джин-тоник пей и отвлекайся, — кивает Шарль на бокал. — А вообще, не хотел бы находиться — не пошёл бы.       — Вы начали меня шантажировать тем, что никто не присмотрит за Кими, отчего Вероника открутит Джорджу жизненноважный детородный орган.       — Знали куда давить, да?       — Иди нахер, — недовольно цокает языком Макс, отмахиваясь от самодовольной улыбки лучшего друга.       — Макс, не всё так плохо. Это просто клуб.       — Мг.       Ферстаппен вновь утыкается в телефон, и Шарлю хочется взвыть, вырвать из рук гаджет и выбросить куда-то нахуй. Но последний раз, когда он так сделал — Макс невольно зарядил ему локтем по носу, поэтому остаётся лишь недовольно пилить взглядом висок, ожидая, когда тот всё же сдастся.       Тот всё же сдаётся. С недовольным цоканьем, закатывает глаза и засовывает телефон в передний карман джинсов, показательно смотря на друга. Весь его вид так и кричит: «доволен?».       — Просто расслабься.       — Мг.       Теперь очередь закатывать глаза Леклеру, который уже не знает, что говорить, чтобы расслабить Макса. Нельзя сказать, что он раньше себя спокойно вёл в клубах, но до той жары, когда был в настроении, то не был против всё же немного отпустить себя и найти себе приключения на ночь. После жары, кроме празднования своей победы, его нельзя было затащить в это место. Видимо, после проявления связи у него, в целом, теперь блок.       — Блядь, — внезапно шумно выдыхает Макс. Шарль дёргается и тут же утыкается вопросительным взглядом в профиль друга. Тот становится ещё более напряженным и каким-то взвинченным, что-то изучая в толпе. Или замечая.       — Что такое? — всё же негромко интересуется Леклер, пытаясь высмотреть, что же такого заметил Макс. Тот как-то недовольно цокает языком и, не отрывая глаз от чего-то впереди, спрашивает:       — Помнишь о ситуации, когда Джордж забирал меня и Ландо из клуба и слегка приревновал?       — Мне казалось, что он тогда был готов разорвать того альфу.       — Это не важно, — отмахивается Ферстаппен, рассматривая то, как старые знакомые уже заприметили Ландо. Из плюсов: кажется, Тома нет. — Это они.       Шарль ведёт взглядом в сторону бара, туда, куда кивает лучший друг, рассматривая незнакомых парней. Трое британцев крайне улыбчиво о чём-то рассказывают Норрису и Кими. Каждый из них, словно супермодель с показов Том Форд, отчего уголки губ Леклера крайне медленно ползут вверх, а глаза загораются оценивающим, одобрительным огоньком. Полноценно расплывается в улыбке, а после слегка наклоняется в сторону и спрашивает:       — И кто из них Перси?       — Убери это ехидное ебало, — недовольно шикает Макс, замечая всё лукавство Леклера. — Тот слева с тёмными волосами.       — Слушай, ну симпатичный, — рассматривая среднего роста, широкоплечего альфу, негромко говорит Шарль. Макс недовольно толкает его локтем в бок. — А что? Я очевидный факт не могу озвучить? То, что ты в истинных отношениях — не запрещает тебе пялиться на других.       — Шарль…       — Я не прав? — невинно интересуется монегаск, видя, как слегка не по себе Максу от этого. — Да успокойся ты, пока что всё нормально. Все трезвые и никто аурой не давит, но за Ландо и Кими будем следить.       — Мне не нравится, я хочу в отель.       — Ну уж нет, — с преувеличением возражает Шарль, подхватывая лучшего друга под руку. — Мы только приехали, у нас всё хорошо и у нас отдых от наших альф, — с некой ноткой давления добавляет он, расплываясь в лукавой улыбке. — И вообще тебе стоит с ним поздороваться.       — Зачем? — ровно спрашивает Ферстаппен, рассматривая беззаботное лицо друга.       — Блядь, да просто, Макс, — закатывает глаза Шарль. — У тебя такой вид, словно я заставляю тебя с ним делать разные непотребности. Просто поздороваться и поговорить. Всё равно мы в клубе ещё часа на три, а так хоть какое-то занятие и компания.       — Мне и твоя компания нравится, — продолжая стоять на своём, отзывается голландец.       — Господи, Макс, — взвывает Шарль, прикладывая два пальца к переносице, — давай посчитаем это своеобразным уроком «омежества». Раз ты пытаешься принять эту свою сторону, давай попробуем сделать это не при Джордже, а без Джорджа, — Макс лишь настороженно глядит на друга, никак не улавливая, к чему он ведёт. — Блядь, да пофлиртуй немного и всё.       — У меня есть Джордж, — продолжает стоять на своем насупленный парень, не понимая, что это за предложения вообще такие. Нет, конечно, он знает, что Шарль, несмотря на своё врождённое обаяние и шарм, а ещё любовь к флирту, очень верный (да он и не причинит Александре подобную боль, которая уже была в её жизни), но эти его внезапные вкиды очень раздражают и напрягают.       — А у меня Алекс, — мило улыбается Леклер. — Это нормально, если в границах разумного.       — Это не нормально.       — Вот смотри, у Ландо — это стиль общения, вообще, — кивая в сторону Норриса, который пьёт второй коктейль в компании этих парней, говорит Шарль. — И всё нормально.       — Да, и Оскар бесится.       — А ты не хочешь, чтобы Джордж немного побесился? — всё также лукаво спрашивает Шарль. — Тебе ведь понравилось, как он тебя ревновал.       — Бля, ну это же вышло непреднамеренно, — пожимает плечами Макс. — И от того приятно. А так, это тупо заставлять кого-то ревновать…       — Какой же ты всё-таки не омега, — как-то устало вздыхает Шарль, поднося коктейль к губам. Обхватывает губами трубочку и втягивает немного апероля. — Ладно, не хочешь флиртовать — просто поговори. Всё равно ты сейчас в рубашке Джорджа и от тебя несёт альфой, поэтому ничего не выйдет — все подумают, что это твой запах. Никто ведь не знает, что это аура Расселла. Ты, кстати, её специально надел?       — Мне просто нравится эта вещь, — отрезает Ферстаппен, давая понять, что эту тему он не намерен обсуждать.       — Ну-ну, — лишь и отзывает Шарль, сверкая лукавой улыбкой.       Ладно, всё же Макс ещё тот омега.

***

      Вторник. Ресторан отеля. Милан. Италия.       20:11       — Как ты вообще терпишь Ландо с его идеями?       — Наверное, я просто его люблю, — Оскар устало вздыхает на искренний вопрос Лили и многозначительно вскидывает плечами. Джордж насмешливо хмыкает, а после кивает официанту, что он может забрать его тарелку.       — Я очень рад, что ты его истинный, ибо мне трудно представить кого-то более сдержанного и терпеливого, нежели ты, — мягко улыбается Расселл, поднося бокал с виски к губам. — Так бы всю жизнь пришлось мне за ним присматривать, а это пиздец, если и Ландо, и Макс, и Кими…       — У Кими есть я, поэтому…       — Да, точно, и ещё за Берманом, — не давая Оливеру договорить, кивает пальцем Джордж. Оскар, который всё же посвящен в ситуацию с телефонным звонком и узлом, насмешливо фыркает, а вот девушки непонимающе переглядываются, рассматривая недовольно-красное лицо Бермана, которому явно не по душе эта компания и, в целом, идея Ландо.       — А что, он в припадок впадал? — спрашивает первое, что приходит в голову, Александра. Джордж невольно давится виски при очередном глотке и закашливается от неожиданности темы, которая почему-то преследует его уже практически три недели. Чёртов эффект Барнума-Форера, что он слишком заостряет на этом внимание. Или же пора признать, что его психика не справляется, а та стена внутри — даёт трещину. Впрочем, кошмары не прекращаются, а лишь нарастают в своём объёме, отчего на утро ему едва помогает контрастный душ.       — Не впадал я ни в какой припадок, — угрюмо отвечает Олли.       — Просто биологию плохо учил, — усмехается Пиастри, невольно постукивая друга по спине. — Не берите в голову, он знает свои грешки, — добродушно добавляет он, всё же замечая, каким нечитаемым становится лицо Джорджа. Он пронзительно смотрит на янтарную жидкость в бокале и о чём-то усердно думает. — Алекс, ты своим вопросом выбила Джорджа из душевного равновесия. Видимо, прикидывает, сколько ему нужно успокоительного, чтобы вынести Бермана в припадке.       — Это несмешно, Оск, — внезапно серьёзно отрезает Расселл, пытаясь взять себя в руки. Нутро неприятно шипит, в попытках отбиться от воспоминаний, которые вновь пытаются продавить его самообладание. Джорджа сильно пугает то, что в последнее время каждое упоминание «припадка», как такового, заставляет думать его о своём опыте. Хотя, всё же то, что он ощутил то тепло в супермаркете, говорящее о близком припадке — пугает больше. Контроль понемногу становится блядской иллюзией. — Из-за этого люди калечатся, в лучшем случае.       — Джордж, я это понимаю, и это просто шутка, — мягко отзывается Оскар, рассматривая друга с некой гранью недопонимая этого напора и резкости. И от этого Расселл дёргается, утыкаясь ответным взглядом в него. Осознание того, что он сделал тогда отдаётся в понимание, что Оск не знает. Господи, Пиастри даже не знает прошлого. Ландо ему ведь не рассказал из-за просьбы, их договорённости. Те шрамы и те порезы…       Джордж невольно сжимает руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладоней, а нутро противно скулит, словно щенок, которого пнули.       — На самом деле, пережить припадок — это очень стрёмно, но в неком роде вызывает уважение. Я бы не смогла жить, зная, что могла причинить кому-то вред — моя бы психика поехала, — Лили поджимает губы в тонкую линию и слегка хмурится, покручивая рукой ножку бокала с вином. — У моей знакомой он был, так она родного отца травмировала: у него было тридцать два шва на ноге, начиная от бедра и заканчивая стопой.       — Господи, это ужасно, — тут же выдыхает Александра, слегка сводя брови к переносице. — Но всё обошлось?       — Ну, как сказать? Отец бы очевидно заявление не написал на собственную дочь, но у неё едва ли крыша не поехала, когда она осознала, что сделала. Прошла терапию, признала свои слабые стороны и сейчас вроде как всё хорошо, — Хе вскидывает плечами и делает глоток вина. — Но это реально стрёмно. Мне кажется, мне бы и терапия не помогла.       — Блин, а ведь есть альфы, которые и терапию после этого не проходят, — Оскар немного подаётся вперёд и кладёт локти на стол. — Это вообще пиздец. Типа, как ты можешь спокойно дальше существовать, зная, что причинил кому-то боль?       Джордж молчит. Он пытается выглядеть спокойным, но тема разговора, словно издевается над ним, а прошлое давит. Подпитываемое осознанием, что его контроль ослаблен, оно всё ещё бьёт по той внутренней стене, и Джордж с неким ужасом понимает, что трещины уже понемногу расползаются в стороны. Блядь.       — Ну, иногда альфа может с этим справиться самостоятельно, — наивно говорит Олли, и Алекс смотрит на него с некой материнской толикой мудрости.       — Волчонок ты мой, поверь. Никто не может с этим справится в одиночку. Даже если ты запрёшь эти воспоминания глубоко в себе, даже, если тебе будет казаться, что ты контролируешь всё, ты всё равно проснёшься в одно утро, и эта лавина осознаний тебя задавит, — Сен-Млё заправляет волосы за ухо, рассматривая Бермана, сидящего напротив. — Ты не знаешь, что может стать катализатором, а жизнь долгая и непредсказуемая. Она полна вещей, которые на первый взгляд кажутся прекрасными и безобидными, но таят в себе невероятную способность триггерить и вытягивают наружу глубоко спрятанное. И ты это не предугадаешь и не проконтролируешь. Но могу заверить, что любые травмы рано или поздно дают о себе знать.       — Звучит стрёмно.       — Оно не звучит, оно так и есть, — спокойно пожимает плечами Оск, повернув голову к Оливеру.       Джордж сильнее сжимает стакан с виски. Эта тема разговора, к которой — какая ирония! — приводит его глупая шутка и попытка уколоть младшего, давит и угнетает. А, правда, без задней мысли сказанная Александрой, словно насмехается. Он чувствует, как болезненно скребётся нутро, отчаянно пытающееся сбежать от истин. Косой взгляд на свободную руку, лежащую на колене, и осознание очередного тремора, заставляет шумно выдохнуть.       — Поэтому я рад, что мы живём в век гуманизма, где альфам дают шанс исправиться, — продолжает Пиастри и почему-то внезапно смазывает глазами по Джорджу, который от этого лишь замирает. Страх, что он знает, исчезает так же быстро, как и появляется, ведь Оскар переводит взгляд на напротив сидящую Лили. — Ведь, будем объективны, не все альфы — моральные уроды, и часто припадки происходят либо по глупости, либо, так складываются обстоятельства.       — Это, кстати, самое грустное, — кивает указательным пальцем Хе, ставя бокал с вином на стол. — «Пережил припадок» уже как клеймо, обычно люди и не хотят дальше слушать.       — Что лишь больше загоняет таких альф в апатию, вызывая пиздец в голове, — как бы между прочим докидывает Алекс.       Все лишь согласно кивают, совсем не замечая того, насколько напряжён сейчас Джордж. Удивительно, что его аура не фонит, взирая на то, что контроль, правда, пошатывается, и голова полниться не радужными мыслями. Нарастающее ощущение чего-то плохого пульсирует внизу живота. Будто интуиция просто-таки орёт ему что-то сделать.       — Кстати, я слышал слух, что где-то около лет то ли восьми, то ли десяти назад, в академии Мерседес какой-то альфа упал в припадок, — внезапно вставляет свои пять копеек Берман, и Джордж дёргается от неожиданности.       — В академии Мерседес? — недоверчиво хмыкает Оскар, откидываясь на спинку дивана. — Ты ничего не перепутал? Мерседес никогда не превышал допустимую норму воды с мятой, и это единственная команда, в которой пилот никогда не падал в припадок. Даже после гонки и даже если это юниорская программа, — спокойно возражает Пиастри и делает глоток сока. Оливер пожимает плечами и как-то нахмуренно косится в сторону замершего Расселла.       — Джордж, а ты ничего не слышал? По таймингу ты как раз был в академии, — невинно интересуется парень, и все тут же с интересом устремляются на Расселла. Тот вздрагивает, ощущая давление этих взглядов, и хватается за бокал с виски, чтобы сделать глоток. Попытка оттянуть время, чтобы отвечать.       — Да нет… кхм… ничего, — хмуро отзывается британец, бегло осматривая компанию. Внутри — хаос. Воспоминания, почувствовав нужный момент, с новой силой ударяют по сознанию и неприятно душат нутро. Альфа-Джордж шипит и царапается, а цветочная аура всё же начинает отдавать морозным холодом. Но прежде чем его успевает хоть кто-то идентифицировать, чистит горло и всё же берёт себя в руки. А потом, в момент как-то резко бросает взгляд на британца и вопросительно вскидывает бровями. — Кто тебе вообще это сказал?       — Да Габи сказал, что знакомые знакомых его знакомых были свидетелями, но их заставили NDA подписать.       — Тогда они либо хуёво NDA придерживаются, либо откровенно пиздят, — голос Джорджа ровный, но с очевидными нотками некого дрожания. Рука в который раз сильнее сжимает бокал и страх, что тот просто треснет в его ладони, глушится внезапными вспышками прошлого перед глазами — кровь, крики, месть… Раздражение, что мудачьё не умеет держат язык за зубами, всё же перебивает ощущение потерянности.       — Ну, мне так сказали, поэтому просто спросил. Я же не утверждаю, — примирительно поднимает руки Оливер, а после тянется за своим бокалом вина. Алекс вздыхает и, прежде, чем Расселл успевает что-то язвительно ответить, негромко роняет:       — В любом случае, я вообще удивлена, что под таким давлением, вы не впадаете в припадки постоянно.       — Я, кстати, раньше думала, что у Макса с его напором на других, точно был припадок, но тот оказался омегой, поэтому… — свою мысль Лили не заканчивает и просто пожимает плечами, словно всем и так всё ясно, что она имеет в виду. Джордж лишь как-то многозначительно хмыкает на это замечание. Не будь его голова забита негативным, он бы точно невольно улыбнулся, раскручивая различные картинки любимого напора от Макса. — Поэтому стоит отдать должное его актёрскому мастерству.        «Или же травмам и блядскому Йосу» — между попытками держать себя в руках, хмуро подмечает Джордж. Но мысли о любимом тесте лишь больше заставляют альфу внутри рычать и царапаться.       — Кстати, он реально единственный, на кого можно было бы подумать, ибо я, в целом, не могу прикинуть, кто из пилотов мог впадать в припадок, — с неким осознанием говорит Оскар, а после смотрит на Расселла, почему-то по-странному тихого сегодня. — Джордж, а ты как думаешь, кто бы из пелотона мог бы упасть в припадок?       — Не знаю, — честно отвечает он, ведя плечом и покручивая бокал в руке. — Строллу, откровенно, плевать на гонки, Юки — просто экспрессивный, Сайнс и Хэмильтон, как будто, более на расслабоне, нежели принимают всё близко к сердцу, ты — крайне спокойный, а Нико — больше сосредоточен на понимании того, что у него есть семья, — все внимательно слушают раздумья парня в голос. — Остаюсь я, — с неким осознанием выдыхает Джордж, пиля взглядом точку на столе перед собой, — а я мог бы…       В ответ на его едва слышный шёпот — правду, которая уже произошла — слышится искренний и громкий смех. Алекс и Лили, хохоча, переглядываются, невольно приваливаясь плечом к плечу, Оскар посмеивается себе под нос, недоверчиво покачивая головой, а Оливер широко улыбается:       — Джордж, я знаю, как ты любишь быть везде первым, но при всём уважении, ты самый последний человек, который бы упал в припадок.       — Абсолютно поддерживаю, — кивает Пиастри и косится на девушек напротив, которые согласно покачивают головой. — С твоим ебейшим самоконтролем ты даже если упадёшь в припадок, то будешь чай где-нибудь попивать, чтобы успокоиться.       Шутка вызывает новую волну смеха. Расселл криво усмехается, приподнимая левый уголок губ, а после шумно выдыхает. Почему-то радости от того, что ему удалось развить этот самоконтроль так, чтобы у других и вопросов не возникало, был ли он всегда таким, совсем нет. Он придавил прошлое, запер воспоминания и сумел выстроить эту грёбаную стену, но как бы ему не хотелось признавать, но Алекс права — никто не может с этим справится в одиночку. Его уже стриггерили, и поэтому он сейчас сидит и прикладывает куда больше сил, чтобы держать себя в руках. Но сложно держать в руках то, что уже расклеивается и терпит крах.       Джордж несколько раз моргает, пытаясь прийти в себя. Мысли мечутся со стороны в сторону, но ему удаётся выловить две самые громкие.        «Я должен всё контролировать, чтобы не повторить прошлое. Я должен это уметь…»        «Я — монстр…»        «Соберись, блядь!» — орёт внутренний голос, чем заставляет Расселла дёрнуться и лишь слегка кивнуть головой в отрицательном жесте на немой вопрос Оскара. Нутро всё ещё бурлит.       — Ладно, что-то тяжелую мы тему выбрали для нашего альфа-собрания, — улыбается Александра, ковыряя ложкой в тирамису. — Что будем делать? А то Ландо себе развлекательную программу, наверняка, придумал, а мы? Я вообще в Италию прилетела, ибо думала, что у нас будет полноценное собрание, но хорошо, что Мирабель на маму оставила.       — Я бы вообще поспал, если честно, — внезапно издает Оскар, чем вызывает смех остальных.       — Настолько Ландо спать не даёт?       — Поверь, Алекс, там всё именно так, — многозначительно отзывается Джордж на вопрос девушки и под недовольный взгляд Оскара, который просто-таки прожигает его насквозь, допивает свой виски.       — Может в клуб? — внезапно с широкой улыбкой предлагает Лили, и тут же ловит одобрительный кивок Сен-Млё.       — Слушай, хорошая идея — сто лет не была. Наверное, после рождения Мирабель ни разу ещё, — девушка отпивает немного мартини, размахивая шпажкой с оливками. — Парни, вы как?       Те сидят, глупо моргая. Молчат и как-то неловко переглядываются, понимая, что так просто и легко согласиться на это времяпровождение не особо получится.       — Блин, ну, это нужно у Ландо спросить, — первым всё же отмирает Оскар, потирая ладонью лоб. — Типа я не отпрашиваюсь, если что, — тут же спешит добавить он под понимающе-насмешливые взгляды Алекс и Лили, которые до отчаяния пытаются держать лицо строгим. — Просто… Просто он может обидеться, если я пойду в клуб без него. Всё же это его своеобразное место силы.       — Окей, я понимаю, — кивает Лили, а после смотрит на Расселла, который лениво покручивает пустой бокал, пребывая в своих мыслях. Он, действительно, какой-то отсутствующий сегодня. — Джордж?       — Эм… Я-то «за», но я не знаю, как к этому отнесётся Макс, — честно отвечает Джордж, пытаясь отогнать от себя некое понимание омегархата, о котором истинный шутит в последнее время. У них просто равные права, и Максу нормально знать о том, где он находиться. Не более. И ему точно не нужно никого спрашивать, просто перед фактом поставить. Наверное. — Типа, мы как-то ещё это не обсуждали, да и порознь не отдыхали.       — А, ну да, — насмешливо фыркает Лили. — У вас же ещё конфетно-букетный период.       — Не понимаю при чём здесь это, но в неком роде — да, — слегка сощуривает глаза Джордж, покачивая головой.       — А я не против, — внезапно спокойно вскидывает плечами Берман, и все тут же утыкаются в него взглядами. Если девушки — иронически-одобрительными, словно они знают куда больше, нежели сам парень, то Оск и Джордж — с неким пренебрежением и отцовской мудростью.       — Ты-то да, а Кими? — спрашивает Пиастри, слегка склоняя голову набок.       — Кими здесь нет.       — Это сейчас его здесь нет, а когда выпивший завалишься в номер или же начнёшь голосовые слать — будет, — продолжает Оскар, пока Расселл лишь задумчиво наблюдает за всем этим. В этот момент телефон в кармане вибрирует, и он, пропуская мимо ушей, учения Пиастри, почему важно, чтобы твой омега знал, где ты и почему это не касается девушек-альф, вытаскивает гаджет. Видит сообщение от Макса и как-то сразу же хмурится, чувствуя, как нутро настораживается.

20:22 [Макс]:

мы в клубе

20:22 [Макс]:

ничего не спрашивай

20:23 [Макс]:

вот метка, если что, но

твой лучший друг — идиот

      20:24 [Джордж]:       ок, мы приедем       20:24 [Джордж]:       всё равно делать нечего       — Окей, ребят, мы всё же едем в клуб, — прерывая момент передачи мудрости от опытного альфы к молодняку (Оливер слишком недоверчиво и нахмуренно слушает Оскара), озвучивает Джордж, не поднимая головы. Глядит в телефон, открывая геолокацию.       — Ты уверен? — с ощутимым сомнением спрашивает Оск, слегка поддаваясь вперёд, чтобы поймать взгляд друга. Тот лишь хмыкает, наконец-то сталкиваясь взглядами.       — Уверен, — мягкая улыбка отдаёт лукавостью. — Наши уже там.       Отодвигает стул с характерным скрежетом, а после оглядывает свою компанию. Девушки смотрят в ответ всё также насмешливо-понимающе.       — Думаю, двадцати минут на сборы хватит, миледи?       — Минимум полчаса, — чётко отрезает Алекс, так же гордо вставая из-за стола. — Встретимся на парковке.       — Как скажете, — Расселл лишь сверкает в ответ широкой джентльменской улыбкой. Пиастри и Берман проводят девушек к выходу из ресторана отеля нечитаемыми взглядами, а после утыкаются в Джорджа. — Что? Мне Макс написал. Равные права, все дела.       — Он просто поставил тебя перед фактом, Джордж, — усмехается Оскар, наконец-то поднимаясь на ноги. — А ты бы его спрашивал. Это не равные права, — обходит друга, сидящего всё ещё на стуле, позади и хлопает ладонью по плечу, наклоняясь ближе к уху, чтобы Берман, незнающий, куда себя приткнуть, не услышал. — Это омегархат, друг мой.       Но возразить Расселл ничего не успевает: австралиец быстро идёт к выходу, игнорируя испепеляющий взгляд между лопаток.       — Он сказал так, как будто у него с Ландо не омегархат, — внезапно роняет Оливер, и Джордж удивлённо в него утыкается. — Вот у нас с Кими — равные права.       — Ага, — с многообещающими нотками фыркает старший, — это пока что.       В ответ Берман лишь пожимает плечами и, мягко улыбаясь, также направляется к выходу. Расселл кивает направить счёт в номер и сам спешит переодеться.

***

      Вторник. Номер Джорджа Расселла. Отель. Милан. Италия.       20:53       Стук в дверь вырывает британца из слишком неприятных раздумий. Разговор о припадке полчаса назад подлил масла и в без того большой огонь метаний, прошлого и попыток не думать обо всём этом. Попытки держать контроль — успешны, но это уже попытки, а не аксиома жизни.       — Открыто, — негромко говорит он, поправляя воротник тёплой футболки. Ещё раз смазывает по себе взглядом в зеркале и вздыхает, отгоняя все раздумья к тому моменту, когда останется один и не будет иметь коммуникацию с остальными.       — Джордж?       — Оливер? — удивлённо дёргается Расселл, замечая, как в дверях номера топчется парень. — Что тебе нужно?       — Я бы хотел поговорить, на самом деле, — неуверенно роняет Берман, не решаясь проходить вглубь гостиной.       — Опять какую-то хуйню с Кими сделали?       — Почему сразу сделали какую-то хуйню? — устало вздыхает Оливер, закрывая за собой дверь. — Мы только раз проебались.       — Я бы исправил, что вы там «ебались», но не буду, — сдержанно парирует Джордж, и парень закатывает глаза, понимая, что тот буквально это сделал — исправил. — Ладно, что такое?       — Меня волнует Кими, — честно сознаётся Берман, всё же подходя ближе. Останавливается за метр от старшего сокомандника своего истинного и как-то нервно переступает с ноги на ногу.       — А что с ним? — настороженно спрашивает Расселл, оглядывая Оливера крайне подозрительным взглядом. Глаза слегка сощурены, брови сведены к переносице, а челюсть — крепко сжата. — Он же не берем…       — О, нет-нет, всё нормально. Никто не беременный… То есть кто-то может и беременный, но не Кими, — спешит прервать ужасную в понимании Оливера мысль. То есть не ужасную — дети это прекрасно, но не в том возрасте, когда ты ещё вчера ребёнком был. — Просто… — он запинается, чувствуя, каким пронзительным взглядом в него впивается Джордж. — Слушай, если бы ваша с Максом связь проявилась куда раньше — например, в лет двадцать, — через сколько бы ты ему сделал предложение стать истинной парой и предложение, в целом? — брови Расселла медленно ползут вверх от внезапности вопроса и того, как круто меняется вектор разговора.       — Воу, — лишь и может издать Джордж. — Отчего вдруг такие вопросы? — искренний встречный интерес заставляет Бермана как-то неловко поморщиться, а после поджать губы в тонкую линию.       — Кими никак не прекратит говорить о подарке, который ты сделал Максу, и о подарке Ландо, который ему сделал Оск… Типа, мы до этого говорили и вместе сошлись на мнении, что эта традиция устаревшая и мы будем более молодёжными — прогрессивными — в этом плане, — Расселл поджимает губы в тонкую линию, пытаясь осознать и не смеяться от этой искренней наивности Оливера. Он реально немного тугодоходящий, но в этот раз это почему-то не бесит, а наоборот вызывает какую-то потеху и даже сочувствие. — Но почему-то его прямо заклинило после той поездки в Альпы.       — Честно сказать, Берман, мне сейчас тебя даже немного жаль, — в голосе звучит добрая усмешка, серые глаза светятся странной ноткой отцовской ласки. — Но слава богу, что несмотря на то, что вы сошлись на том, что вы молодёжные, ты понимаешь, что официальное предложение встречаться всё же нужно делать.       — Я не настолько тупой, как ты считаешь.       — Я и не считаю тебя тупым, — спокойно возражает Джордж. — Тугодоходящим. А это разные вещи.       Оливер закатывает глаза и делает шаг назад. Его плечи как-то обречённо опускаются, а он сам недовольно покачивает головой, словно не понимая, а чего он хотел от человека, который его недолюбливает и едва ли переносит?       — Это была ошибка тебя спрашивать, — устало выдыхает он. — Просто забудь, я поговорю с Оскаром.       — Да успокойся ты. Не злись. Меня просто потешает вся эта ситуация — я никогда не думал, что ты придёшь за советом ко мне, взирая на наши отношения.       — Ну, ты реально, как старший брат Кими, да и глава стаи, поэтому… — Оливер неуверенно пожимает плечами, и Джордж как-то щурит глаза, не решаясь начать лекцию о том, что он не глава, точнее не один. Слова как-то застревают в груди, словно не давая погрузиться в раздумья и прошлое. — А ещё я тебя очень уважаю и считаю, что у тебя правильный взгляд на понимание сути альфы и того, что нормально быть чувствительным — главное выпускать эмоции и не ломаться, ведь в первую очередь, каждый из нас человек, — внезапно добавляет он, и Расселл от неожиданности издает глупое: «о».       Ирония момента накрывает с головой, и Джордж практически чувствует укоризну от того, как подшучивал и с предубеждением относился к пареньку. Как-то машинально ведёт головой вниз, кивая, а после слегка щурится, собираясь с мыслями. Оливер молча ждёт, как-то нервно перебирая пальцы одной руки второй.       — Слушай, — всё же начинает Расселл, включая ту версию себя, которую от него ждёт младший, — Кими, как бы там не было, всё же омега. И как бы сейчас это хуёво не прозвучало в контексте стереотипов, но всё равно факт остаётся фактом: они от природы более чувствительны и имеют лучший эмоциональный интеллект, нежели мы, — Джордж невольно вспоминает ту мягкость, которая пронзила Макса в момент, как он преподнёс ему подарок. Невиданная до этого грань нежности, которую вряд ли бы могли приписать всеми известному Ферстаппену, отбилась в памяти, как отпечаток чего-то прекрасного и невероятного. — Поэтому, что бы малой там тебе не говорил, но очевидно ему будет приятно, если ты сделаешь официальное предложение стать парой по правилам. «Молодёжные» вы или нет, но это традиция, которая помогает очертить будущее и дать уверенность твоей паре, что ты завтра не сольёшься.       — Разве можно слиться, когда у тебя буквально имя на шее?       — Ты реально такой наивный или это образ?       — Джордж.       — Ладно, — сквозь мягкую улыбку вздыхает старший. — Сливаются и много. Например, изменяют или оттягивают разговор о важном на долгие годы. То есть с одной стороны: от связи не отказываются, но с другой — и подтверждать её не спешат, — размеренно объясняет Расселл, рассматривая все тени раздумий, неуверенности, хмурости и искренности на лице британца напротив. — Но насчёт вас с Кими, Оливер, я бы советовал не спешить. То есть, да, предложение по традиции делай хоть сейчас, но насчет такого предложения… Это как-то быстро и рано. Путешествуйте, пробуйте разную хуйню в пределах нормы, узнавайте друг друга — у вас ещё слишком много времени вместе впереди, чтобы за год играть свадьбу и обзаводиться щенками, если, конечно, были такие мысли.       — Да не было, просто Кими… Я не знаю, он слишком переменчив и…       — Как и все омеги. Это нормально, — подбадривающе улыбается Джордж, похлопывая парня по плечу. — Ничего, это понимание придёт с опытом. Ты ещё слишком юный, а ещё нашёл истинного в раннем возрасте, отчего различного опыта общения с другими омегами и не набрался, — беззаботно добавляет он, а после в момент сильнее сжимает руку на плече Оливера, пронзительно смотря в глаза, — но уже и не наберёшься.       — Господи, Джордж, я не изменщик, — с очевидной обидой отзывается парень, вырывая свою руку.       — Прости, я просто за мелкого переживаю.       — Окей, всё нормально. Проехали.       Повисает неловкое молчание, за которое в голову каждого из британцев приходит по осознанию. Если Джордж наконец-то видит в Оливере надёжного партнёра и альфу, который, правда, переживает и думает о своём омеге, то Берман осознаёт, что вся нелюбовь и пренебрежение Расселла к нему — это просто из-за попытки защитить Кими. Каждый из них любит этого итальянца, просто в разном понимании.       — Ладно, — в момент мягко усмехается Расселл, прерывая эту небольшую тишину, — советую пока что скрепляться лишь узлом, а не узами брака. Погуляйте ещё.       — Господи, Джордж, — как-то недоверчиво-насмешливо взвывает Оливер, на пару секунд запрокидывая голову назад, а после всё же устремляет взгляд на парня. — Спасибо.       — Да не за что, всегда рад помочь и дать совет, если это в моих силах.       — Выше сил только ради Макса?       — Берман, то, что мы нормально поговорили, не значит, что ты можешь забываться и нарушать границы, — с мягкой ухмылкой придавливает ответом Джордж, видя, как парень добродушно закатывает глаза, которые пару секунд назад на его глупом вопросе светились озорством.       — Даже пошутить нельзя? — вскидывает бровью Олли, а после наигранно разочарованно цокает языком, видя отрицательное покачивание головы Расселла. — Ну, ладно, — он глубоко и шумно вздыхает. — Но всё же, если брать вас с Максом, — спустя небольшую паузу, всё же возвращается к первому вопросу Берман, и Джордж тут же дёргается, устремляя взгляд на парня, — когда бы ты сделал предложение?       — Смотри, проблема в том, что я не знаю ответ на этот вопрос. И не потому что не думал об этом, — негромко начинает Расселл, вздыхая. Мысли несут куда-то в прошлое, когда всё казалось по-другому: ни связи, ни истинности, ни мягкого Макса, ни их хороших отношений. Лишь мнимая дружба и соперничество на трассе до Катара 2024, который похерил их и без того непростые взаимоотношения. — А потому, что не знаю, как бы сложились наши отношения в двадцать лет. Мы были другими, Олли, — Берман дёргается от того, что Джордж впервые зовёт его сокращённым именем. — И мировоззрение у нас с тех пор очень поменялось. Не знаю… Мы могли всё равно долго ссориться, а могли на вторую неделю стать официально парой, — почему-то эта мысль вызывает грустную улыбку у Расселла. Если бы всё действительно сложилось по-другому — они бы могли не потерять столько времени, которое уже было им отведено. — У нас обоих сложные характеры и множество подводных камней, так сказать… От того трудно что-то предугадать.       — Но, взирая на вашу нынешнюю ситуацию, ты всё равно сделал ему предложение стать официальной парой после двух месяцев проявления связи. А это относительно быстро.       — Да, и меня до сих пор это удивляет, — мягко улыбается Джордж, облокачиваясь бёдрами о рядом стоящий комод. Засовывает руки в карманы льняных штанов и с какой-то снисходительностью оглядывает Бермана.       — Почему? Ты ведь любишь Макса — это нормально, — спокойно пожимает плечами Оливер, и эта фраза заставляет Джорджа застыть. Глупо моргнуть и слегка нахмурится. Нутро в момент замирает, а после отзывается приятным мурлыканьем, которое глушат быстрый ритм сердца и залозы.       Он любит Макса?       Да нет. Это как-то слишком… быстро?       Перед глазами возникает Макс. Тот мягкий, слегка стеснительный и мягкий Макс с последнего их свидания, который отбился в памяти с припиской «родное». Этот открытый взгляд голубых глаз из-под трепещущих густых ресниц и неосознанная, невесомая улыбка. Любимое озорство и детская непосредственность, которые полнили его, и которые он не прятал. Такой настоящий и такой его. Действительно его и ни чей больше.       Сердце пропускает удар, а в том самом участке груди — жмёт. Былая пустота заполнилась и отдает эхом максового смеха, негромкого, но мягкого «Джордж», как говорит только он, любимой вишней и доверием чего-то хрупкого — себя. Расселл слегка хмурится, не понимая этого спокойствия на эту фразу Бермана. Такую внезапную и такую…       — Ладно, — негромко говорит парень, вырывая Джорджа из раздумий, — поехали в клуб, а то что-то мне не нравится перспектива Кими одного в этом месте, — честно изрекает Оливер и первым идёт к выходу, напоследок всё же мягко улыбаясь.       Расселл лишь глупо кивает, понимая, что его мысли, теряющиеся в прошлом, теперь заняты поиском других ответов и осознаний.

***

      Вторник. Ночной клуб. Милан. Италия.       21:43       Шарль, фактически, не оставляет выбора, когда быстро растворяется в толпе, заприметив, как ему показалось, кого-то из знакомых. Схватить за руку, чтобы пойти с ним, Макс не успевает, отчего первые минут пять стоит у стенки, высматривая хотя бы кого-то. Но с тем, как уменьшается джин-тоник в стакане, а слишком резкое буйство запахов и аур давит на рецепторы, мысль о том, чтобы просто поговорить с Перси, не кажется такой уж и плохой.       Он негромко вздыхает и идёт к бару, чтобы повторить свой напиток — к слову, это предел, больше двух Макс никогда не позволяет себе пить — а после медленно, словно надеясь, что кто-то из стаи его перехватит, направляется к Перси. Тот стоит у высокого столика один — его друзья (среди которых нет Тома, слава богу), расползлись по залу, видимо, уже в поисках прекрасных рандеву. Перси, можно сказать, какой-то отсутствующий, грустный, и лениво водит пальцем по ободку своего полувыпитого стакана. Темные волосы лежат небрежно, наполовину прикрывая уши. Плечи напряжены, отчего чёрная футболка натягивается и очерчивает подкаченные мышцы рук. В прошлый раз Макс не особо рассматривал его, но в этот, после слов Шарля, что тот симпатичный, трудно этого не сделать. Правда в этих словах есть, Перси словно сошёл с миланского подиума, но в любом случае, очевидно, проигрывает Джорджу.       — Привет, — пытаясь игнорировать быстро бьющееся сердце и нутро, недовольное этим решением, сквозь небольшую улыбку говорит Макс. Всё же флиртовать он не собирается, просто поговорит и убьёт время. Просто диалог. Просто со знакомым.       — О, привет, — в момент карие глаза скучающего Перси вспыхивают огоньком странного восторга и оценки. И от этого животная половина подозрительно шипит, отчего Макс едва её затыкает. — Стоило бы догадаться, что Лан не один, — добродушно добавляет он, а после опускает взгляд на стакан с джин-тоником. — Сегодня расслабление?       — Но всё равно контроль, — беззаботно отвечает Ферстаппен, понимая, о чём парень. Тот одобрительно кивает головой, а после скользит взглядом по пластырю на его шее.       — Ты один или же с истинной парой? Хотя не так… Один или с тем этим… вашим с Ландо нервным другом?       — О, ты о Джордже, — краткий смешок слетает с губ Макса, который успевает уже напрячься странному первому вопросу. Воспоминания впервые ревнующего его Расселла заставляют нутро одобрительно, скорее даже, податливо замурчать. Он был крайне горяч. — Сегодня мы отдыхаем без наших пар, — кивает головой в такт своим словам Ферстаппен, — и без Джорджа, хотя его номер всегда на быстром наборе, чтобы забрать мёртвую тушу его лучшего друга.       — Ты разве не справишься с Ландо?       — Но он ведь, по большей мере, не моя проблема. Зачем лишний раз напрягаться?       Невинная шутка Макса находит свою реакцию в слегка приподнятых уголках губ Перси и немного прищуренных глазах. Как-то в момент он даже больше расслабляется, позволяя плечам опуститься, а голове слегка склониться вперёд. Феромоны, отдающие свежескошенной травой, приятно играют в воздухе, но и близко не прикасаются к рецепторам.       Ферстаппен принимает это за позитивный знак того, что напряжение уходит, поэтому и сам заметно расслабляется, делая ещё один глоток джин-тоника. Мысль о том, что он плотно поужинал и ещё закинулся снеками Кими, успокаивает тем, что он даже не опьянеет.       — Не хочешь выйти на балкон? Здесь слишком душно, — внезапно предлагает Перси и делает глоток своего виски. Макс, который только рад скрыться от давящих аур вокруг, не видит ничего плохого в этом, отчего спокойно кивает.       — Пошли, я не против свежего воздуха.       Ферстаппен разворачивается и первым спешит в сторону лестницы, ведущей на балкон. Обычно посетителям туда нельзя, но когда на вас клеймо «VIP», вас пропускают в любые двери. Прежде, чем кивнуть охраннику, он смазывает внимательным взглядом по бару, проверяя на месте ли Кими и в каком состоянии Ландо. Что первый, что второй относительно трезвые и болтают с остальными ребятами из компании. Глупая мысль о том, что Перси, видимо, всегда любит отделиться от друзей, мелькает лишь на мгновение.       Как только Макс оказывается на довольно большом и простором балконе, свежий, всё ещё летний воздух ударяет по лёгким и отдаёт привкусом ночного города: выхлопными газами машин, запахом дешёвого табака и травки. Он ведёт глазами по белой каменной балюстраде с округлыми колоннами, которые освещены мягким тёплым светом снизу, и по каменному, аккуратному полу без лишних деталей, подмечая, что всё в этом городе дышит историей. Ведь даже современный клуб располагается в таком изысканном, в неком роде, месте. Впереди раскинулся ночной Милан: старинный, светлый из-за всевозможных подсветок архитектурных мест, и полный туристов, которые продолжают его изучать даже сейчас.       Макс подходит к балюстраде и слегка прислоняется к ней бёдрами, разворачиваясь спиной к панораме города. Перси подходит ближе и становится рядом слева, только в полуобороте, рассматривая профиль Ферстаппена. Тот подносит джин-тоник ко рту и делает несколько глотков.       — Будешь? — он протягивает открытую упаковку сигарет.       — Я бросил, — честно отвечает Макс, слегка качая головой. — Спасибо.       — А я не могу уже третий год. Пытаюсь-пытаюсь и ничего не помогает, — как-то устало говорит Перси, поднося зажигалку к лицу и, прикрываясь ладонями, запаливает сигарету. — Может, что посоветуешь?       — Не знаю, у каждого свои методы, — голландец пожимает плечами, а после вздыхает. Запрокидывает голову слегка назад и рассматривает те редкие яркие звёзды, которые видны.       Тишина повисает ожидаемо, взирая на то, что общих тем у них нет. Макс пытается вспомнить, о чём они говорили в прошлый раз, но в голове почему-то пусто, а этих воспоминаний нет. Какие-то бытовые и нейтральные темы, что быстро забываются. Ферстаппен в который раз вздыхает, чувствуя приятную теплоту воздуха. Идея поговорить оказалась не такой страшной, но всё равно зашла в тупик незнанием о чём говорить. Да и нутро до сих пор настороженно относится к этой ситуации, не требуя, но напоминая, что неплохо было бы оказаться подле Джорджа.       Мысль о Джордже вновь раскручивает клубок раздумий о его припадке. Эпизоде жизни, в котором он не спешит признаваться даже себе, делая вид, что всё хорошо. Но, как минимум, Ферстаппен теперь понимает эту сдержанность и отстранённость все эти годы в паддоке насчёт силы, и наоборот — в позволении себе проживать негативные эмоции (как слёзы и горечь), в открытую. Всё, чтобы психика не задавила, не накопила ресурса для повторного припадка. Макс не слишком осведомлён самой темой, но знает, что упасть в это состояние для альфы, уже переживавшего этот опыт, шанс куда выше, нежели для альфы, что ещё ни разу не сталкивался со своей яростью. Поэтому нужно быть честным с собой и своими эмоциями. В целом, советуют проходить психотерапию и каждый год ходить на проверку психики. Вопрос, а делал и делает ли это Джордж прерывается пониманием, что скорее всего нет, раз он выстроил такой самоконтроль. Это ведь тоже своеобразная реакция на произошедшее, разве нет?       В любом случае, Максу неприятно от одного понимания, что истинный закрывается от разговора и не подпускает его в эту часть своей жизни. И да, это угнетает. Это заставляет волноваться и стопает в чувствах. Ведь сложно полноценно довериться человеку, когда ты не ощущаешь доверия в ответ. Но, несмотря на это, Ферстаппен волнуется за Джорджа и за его состояние. На прошлой неделе он почувствовал себя крайне хуёво: страх и отчаянная попытка от чего-то сбежать. Связь дала понять, что истинный сейчас не в самом лучшем моральном и эмоциональном состоянии, но он всё равно ничего не может сделать.       Из раздумий вырывает тепло у поясницы. Макс дёргается и как-то резко смотрит через плечо. Перси, докурив сигарету, пользуется этим: выбрасывает окурок с балкона, и вместо того, чтобы забрать ладонь, кладёт её возле спины голландца, понемногу подсовывая ближе, едва прикасаясь тёплыми подушечками пальцев. Ферстаппен в момент отодвигается от балюстрады и глядит как-то изумлённо.       — Ты только что пытался территорию очертить? — негромко, но чётко и прямо спрашивает он, видя руку Перси, которая протянулась позади него и которую тот тут же забирает к себе.       — Слишком быстро? — от неожиданного вопроса спокойным голосом Ферстаппен подвисает, позволяя своим бровям подпрыгнуть в изумлении.       — Прости?       — Ну, ты хочешь ещё пообщаться? — непонятливо улыбается Перси, пытаясь найти нужную волну, ибо его выбивает из колеи эта реакция голландца. — Или же сразу перейдём к тому, почему ходят в клубы?       — Погоди, — с неким осознанием выставляет руку Макс. — Ты думаешь, что мы переспим? — недоверчиво усмехается он. В момент его накрывает странное, но такое типичное разочарование в человеке. Которое бывает лишь, когда ты выстроил в своей голове образ, но вдруг какие-то слова или действия полностью его разбивают.       — А разве не для этого всё это?       Макс лишь глупо моргает. Господи, теперь ему становится понятна реакция Джорджа в прошлый раз. Наверное, он ещё тогда заметил странные звоночки или же ту самую руку. Всё же альфам куда понятней поведение других альф, и те сразу же знают куда смотреть. Разочаровано цокает языком, косится на пару мгновений взглядом в свой бокал, рассматривая прозрачность джин-тоника, а после вновь смотрит на Перси.       — Я подошёл просто поговорить, ибо ты в прошлый раз показался адекватным, — честно и ровно отвечает Макс. — Но, видимо, искать адекватных альф в клубе — это то же самое, что искать примерных девочек на трассе.       — Ты меня сейчас со шлюхой сравнил? — недовольно сощуривает глаза Перси, невольно выпрямляясь.       — Ты ещё и тупой? — мягко и как-то беззаботно улыбается Ферстаппен, игнорируя нутро, которое пытается воззвать к уму-разуму. Почему-то это разочарование настолько глубоко заседает внутри, что отключает всё, в том числе и инстинкты самосохранения. Впрочем, он давно не участвовал в драках.       — Слушай, Макс, — пытаясь не распыляться и не давить, но всё равно сквозь зубы шипит Перси, — это не моя вина, что мы друг друга недопоняли, но даже если так брать, то не я сегодня пришёл разговаривать, хорошо?       — То есть, это моя вина, что я подумал, что ты адекватный?       — Я — адекватный, — с давлением отвечает Перси, и Макс чувствует, как холод, который присущ сырой земле, предупредительно смазывает по рецепторам. Благо, сыворотка тут же перебивает эту попытку задавить, окутывая успокаивающей лавандой и давя холодом морозного утра в ответ. — А вот почему ты при истинной паре сам шляешься по клубам — тот ещё вопрос.       — И вот мы снова здесь, — с более глубоким разочарованием вздыхает Макс. — Опять у нас беты или омеги должны носить, сука, паранджу и сидеть дома, рожая детей и прислуживая альфе, да?       — Я этого не говорил, но как минимум не флиртовать с другими.       — Я не флиртовал с тобой — это уже твои фантазии, Перси, — спокойно, но твердо возражает Ферстаппен. — Я просто говорил. Это называется «диалог», если не знаешь.       — Ты согласился уединиться.       — Я согласился выйти на свежий воздух, — тут же исправляет его Макс, отставляя бокал с джин-тоником на поверхность рядом. — Кто же знал, что в твоём понимании это «уединиться»?       — Это было очевидно.       — Кому?       Перси на вопрос лишь шумно втягивает носом воздух и медленно выпускает его сквозь зубы, точнее, даже клыки, которым позволяет сверкнуть в тёплой подсветке балкона. Ферстаппен лишь косит на это нечитаемым взглядом, как-то глупо подмечая, что у Джорджа больше. Господи, у него сдвиг по фазе уже насчёт истинного, раз он сейчас, в момент нарастающего пиздеца, о Джордже думает.       — Слушай, Макс, да, мы недопоняли друг друга, и оба сейчас на взводе, но, быть может, — он делает шаг навстречу, и Ферстаппен недовольно хмурится, ощущая возмущение нутра на это грубое вторжение в личное пространство, — забудем эти десять минут и начнём всё сначала?       — Ты реально тупой? — с недоверчиво-изумлённой улыбкой спрашивает он, невольно расправляя плечи. — Убери руку, — косясь на ладонь, которую британец медленно подсовывает вдоль балюстрады по направлению к нему, негромко, но с давлением добавляет Макс. Сыворотка бурлит в залозе: феромоны лаванды и аура холодного утра добавляют уверенности и напоминают о силе. В момент голландец недоверчиво хмурится, сводя брови к переносице. — Погоди, — с неким осознанием роняет он, — ты на меня давишь?       Нотки корицы, откровенного соблазнения, пытаются пробить его рецепторы, и если бы не сыворотка истинного, не феромоны Джорджа, пульсирующие по его телу, он бы точно сейчас уже сплетался французским поцелуем с Перси, считая, что это его искреннее желание. Да блядь. Разочарование, которое и так достигло дна, внезапно это дно пробивает. А ещё укрепляет осознание — он ненавидит клубы. Осталось только Ландо, насчёт его друзей надоумить.       Искреннее недоумение и нотки некого страха, застывшие в карих глазах напротив, дают понять, что озвученный вопрос имеет положительный ответ.       — Как ты?.. — Перси слегка покачивает головой, пытаясь понять, что не так с его феромонами. — Но ты ведь не альфа.       — И?       Но вместо хоть какого-то объяснения на это странное замечание, Перси подаётся вперёд, словно пытаясь впечататься в губы поцелуем. Не будь Макс чемпионом, если бы имел хуёвые рефлексы. В момент вскидывает кулак и, быстро проходя нужную траекторию, со всей силы ударяет парня по лицу. Где-то в район левой скулы, уголка губ и носогубки. Голова не ожидавшего альфы поддаётся инерции и наклоняется вправо. Он отступает на несколько шагов назад и как-то изумлённо прикладывает ладонь к ушибленному месту.       — «Нет» это «нет», блядь! — раздражённо шипит Макс, наблюдая за тем, как голова британца медленно возвращается в прямую позицию. — Блядь, поверить не могу…       — Ты что, блядь, вообще попутал?! — раздражённо шипит Перси, видя кровь на своих пальцах. — Да я тебя…       — Что ты его?       Внезапный негромкий, но с чётким давлением и отзвуком рычания вопрос звучит со стороны, и парни тут же оборачиваются в сторону дверей на террасу. Джордж стоит как будто спокойно, но Макс, который тут же заметно расслабляется от присутствия истинного, прекрасно замечает, как напряжена его линия плеч и каким недобрым взглядом он смазывает по британцу.       — О, опять ты.       — Опять я, — ядовито-мягко улыбается Расселл, делая несколько уверенных шагов к ним. Перси вытаскивает из кармана синий платочек и быстро утирает губу. — Так что ты там его? Я тебя как раз прервал, прости, — скользя внимательным взглядом по молчаливому Максу, чтобы убедиться, что он цел.       Но эхо утверждения Оливера, которое возникает внезапно, заставляет сдавленно сглотнуть и тут же откинуть осознания к лучшим временам — когда можно будет покрутить и поразмыслить над этим наедине. Но всё же взгляд невольно теплеет, и Макс, замечая странные нотки в любимой серости, слегка хмурится, чувствуя, как они отдаются трепетом куда-то вниз живота. Джордж дёргается и, прежде, чем посмотреть вновь на британца, на полсекунды замирает. Мысль о том, что от него исходит больше аура холода, чем вишни, заставляет напрячься. Он не знает, что произошло тут до того, как истинный зарядил по лицу, ибо как раз зашёл на этом моменте, но думать о чём-то плохом — боится. Да и его фраза наталкивает не на самые оптимистические развития событий. Эти мысли вновь отдают в прошлое и расшатанный контроль. Внутренний альфа бесится и невольно разогревается.       — Ничего, — грубо отвечает Перси. — Можешь забирать своего друга.       — Спасибо за разрешение, чтобы я без тебя делал? — насмешливо фыркает Джордж, подходя ближе. Ловит взгляд голубых глаз и вопросительно вскидывает бровью, Макс лишь отрицательно качает головой. — А вообще, чего ты такой злой? Вместо «привет»…       В момент Расселл затыкается, хмурясь. Рецепторы улавливают феромоны соблазнения, и от этого глаза изумлённо расширяются. Руки сжимаются в кулаки, и он невольно выпрямляется.       — Я правильно сейчас ощущаю или у меня крыша едет? — негромко интересуется он, обращаясь к Ферстаппену.       — Джордж, забей. Давай просто пойдём, — понимая, что всё же стычки двух альф не хочет, устало отзывается Макс. Пытается протянуть ладонь и схватиться за предплечье истинного, но тот резко ведёт рукой, устремляя обозлённый, предупреждающий взгляд на Перси. Нутро бурлит и разогревается, отметает контроль и отдаёт в ярость, пульсирующую телом, от одного лишь понимания, что его истинного могли задавить феромонами и он бы опоздал. Как тогда.       — Ты задействовал феромоны? — убийственным и крайне тихим тоном спрашивает Джордж, делая шаг навстречу британцу. Тот лишь фыркает и тут же неприятно шипит от боли из-за разбитой губы.       — Я думал, он согласен на это, — спокойно отзывается Перси. Макс, который даже повода не дал ему так думать, поражённо вскидывает бровями, чувствуя, как желание вновь ударить, растёт в геометрической прогрессии. Ну почему некоторые альфы настолько дегенераты?       — Прости? — теперь в ледяном голосе Расселла звенят изумлённые нотки. — Согласен? Ты ничего не попутал, блядь?       — А нахера флиртовать, если без продолжения, блядь? Это клуб, все сюда идут лишь за одним.       — Ты флиртовал с ним? — в момент каким-то ровным, безэмоциональным голосом спрашивает Джордж, оборачиваясь к истинному. В груди неприятно тянет, но он не позволяет себе думать о чём-то не том. Внезапная мысль, что Макс мог это сделать из-за того, что устал от его попыток закрыться, душится открытым взглядом голубых глаз.       — Я не флиртовал с ним, а просто говорил. Нахера мне флиртовать, если у меня есть… кхм… истинный? — честно спрашивает Макс, видя, как в момент сереет Расселл. — Я тебе правду говорю, Джордж, — наклоняясь немного ближе, добавляет он, а после, замечая эту отстранённую маску, которая вновь грозит закрепиться на лице напротив, тише добавляет: — Ты мне не доверяешь?       Расселл ещё пару секунд глядит на лицо Ферстаппена, пытаясь уловить хоть что-то, а после оборачивается обратно к Перси, ничего не отвечая. Макс невольно напрягается, видя, как тень раздражения пролегает в линии плеч Джорджа, и не знает, что думать.       — Он говорит, что не флиртовал, и я ему верю. Всё же некоторые представители моего вида и обычное: «привет» за флирт принимают, — спокойно звучит голос британца, хотя внутри всё просто горит от всей этой ситуации. Где-то здравый смысл шепчет о том, что всё относительно нормально, сыворотка с его кровью защищает Макса, да и он сам может отстоять свои границы, но ярость нутра и триггеры, отдающие в ту ситуацию, лишь больше распыляют. Ему страшно, что он вновь проебется, и его близкому причинят боль. Его Максу причинят боль.       Попытки держать себя в руках внезапно подпитываются вишней и гортензией, которые позволяет себе проявить Макс при постороннем. Это странно, но он прекрасно видит, как эта ситуация внезапно выбивает истинного из колеи и равновесия.       — Пусть будет так, не буду спорить. Я просто думал, что ты, как альфа, меня поймёшь, ведь сам знаешь, какого это, когда тебе дают намёк и шанс, а потом внезапно — заднюю, — словно понимая, что тут нет толку о чём-то говорить, отмахивается Перси, не контролируя поток слов. В этот раз Макс, в целом, изумлённо и как-то нервно смеётся себе под нос, не веря своим ушам. Господи, почему они до последнего всегда пытаются вывернуть ситуацию в свою сторону, даже ища солидарность? — В любом случае, ты бы передал его альфе, где шляется его истинный и…       Всё же Джордж поддаётся на импульс нутра. Хватает руку, которой Перси лениво машет в воздухе и быстро заламывает за спину, прижимая его к себе. Парень изумлённо расширяет глаза и тут же начинает рычать, позволяя выйти своему нутру. Но Расселл успевает зафиксировать его в этой позиции до того, как тот бы сумел выбраться.       Макс устало вздыхает, закатывая глаза.       — Джордж, хрен с ним. Пошли лу…       — А может это тебе, сука, нужно передать, чтобы уважал чужие границы? — недовольно выплёвывает Джордж.       — Какого хуя ты делаешь?! Отпусти меня, блядь!       — Я тебе эту руку хотел сломать ещё в прошлый раз, — сильнее выкручивая правую конечность, недовольно шипит Джордж ему на ухо. Перси недовольно рычит, пытаясь вырваться. — Когда ты посмел попробовать очертить территорию с моим, сука, истинным, — немного тише, но всё также холодно добавляет он, и парень невольно замирает, осознавая сказанное. Изумлённо утыкается взглядом в безэмоционального Макса сбоку от них, и не может ничего адекватного придумать в ответ. Вот же блядь.       — Истинным?       — Именно, истинным, — подтверждает Расселл, чувствуя крайнюю степень презрения. Довольно иронично, что альфа никогда не посмеет, даже не рискнет, лезть к омеге или бете со связью в присутствии его истинного альфы, но вот когда те одни — им всё равно, даже несмотря на «нет» и «у меня есть истинный». Ебучее уважение и равноправие, которые до сих пор не работают. И это бесит вдвойне. — Вот ты говоришь, что он не должен был с тобой говорить, а ты флиртовать с человеком, у которого проявилась связь? Даже думать о чём-нибудь таком… Тебе ведь просто похуй кого трахнуть, главное ведь присунуть?       — Слушай, брат, я не знал и…       — Я. Тебе. Не. Брат, — злобно чеканит каждое слово Джордж, чувствуя, как ярость волной подбирается к нутру и это очень плохой знак, который он всё ещё выбирает игнорировать. Природное желание защитить своё — глушит здравый смысл, пытаясь убрать остатки контроля. — И я тебе это уже говорил. Это во-первых, — Макс внимательно наблюдает за происходящим, не решаясь что-то говорить. Его слегка напрягает этот тремор рук истинного, несмотря на вышедшую наружу суть. Хотя, быть честным, особого восторга, что Джордж сейчас выясняет отношения из-за него с Перси, — нет. Лишь какое-то глобальное разочарование в мире и волнение из-за вида истинного. Его омега-нутро настороженно выжидает, словно видя, куда больше, нежели человеческая половина. — А, во-вторых, если бы знал, так не полез? Прекрасно. То есть, если только знаешь альфу — нельзя лезть? Что за хуйня в твоей голове, блядь?       В момент температура воздуха в радиусе пяти метров ползёт вниз, и Ферстаппен невольно хмурится, ощущая неприятное покалывание своей залозы. А это странно, взирая на то, что Расселл никогда не позволял и не позволяет себе воздействовать на него.       — Джордж, оставь его. Поехали в отель, — негромко зовёт Макс. Голос ровный, какой-то усталый, невеселый, но с четким оттенком давления. Ему всё же удается поймать взглядом красные глаза и как-то вопросительно вскинуть бровью. Джордж, видя этот немой вопрос, медленно моргает, словно приходя в себя. Осознание того, что только что он поддался на давление альфа-нутра, отдается в очередное понимание того, что подле истинного контроль понемногу трещит по швам.       — Ещё раз увижу ближе, чем сто метров к Максу или Ландо, тебя или же твоих дружков, эта рука, — он сильнее её сдавливает, дергая на себя, отчего тут же слышится болезненное шипение со стороны Перси, — точно будет сломана. Понял?       — Понял, — кряхтит сквозь зубы парень, каким-то молящим взглядом смотря на Ферстаппена. Тот всё ещё изучает истинного, словно открывая какие-то новые его грани.       — И ещё, — придерживая его напоследок, более серым и давящим тоном добавляет Расселл, — напоминаю о тайне здоровья — если кому-то скажешь, я тебя нахрен засужу, что только через двадцать лет выйдешь. Понял? — Джордж дожидается утвердительного кивка, а после быстро и резко отпихивает Перси от себя. Смазывает презрительным взглядом по тому, как парень рвано выпрямляется и пытается привести себя, свою рубашку и гордость в порядок, а после оборачивается к Максу. Глядит как-то нечитаемо, пытаясь унять распыляющую ярость альфа-нутра, которое всё ещё пользуется тем, что его собранность сейчас не в лучшем состоянии.       Господи, он действительно теряет контроль и здравый смысл там, где кто-то пытается навредить Максу. И Расселл понимает почему: похожий опыт вреда близкому, который тогда не удалось предотвратить и лишь усугубить ситуацию, сейчас трансформируется в страх опять не успеть и вновь причинить боль.       — Джордж, — негромко зовёт Макс, но тот лишь со вздохом отрицательно ведёт головой в сторону и направляется к выходу.

***

      Вторник. Задний двор ночного клуба. Милан. Италия.       22:07       Джордж оказывается на улице первым, но не успевает махнуть ребятам, как мимо него проносится Норрис по направлению к парковке. Он нахмурено смотрит на остальных, которые стоят по другую сторону — все альфы свои половинки уже забрали — и, понимая, что на лице Оскара также искреннее недоумение, глядит вслед лучшему другу.       — О нет… — негромко выдыхает Макс, который останавливается рядом, и цокает языком.       Из только что приехавшей машины показывается Том, отсутствию которого Ферстаппен необычайно радовался и о существовании которого Джордж за мудачеством Перси — забыл. К слову, правило: «скажи, кто твой друг и я скажу, кто ты» здесь определенно работает. Осталось только Ландо вытянуть из этой компании знакомых.       Норрис слишком быстро преодолевает разделяющее расстояние между собой и Томом, но вместо приветливых объятий, которые ожидает парень, он получает с размаха кулаком по челюсти. Стая, кроме Макса, изумлённо вскидывает бровями, издавая негромкое улюлюканье. Оскар недоумённо хмурится, не понимая, почему его истинный омега вдруг решил влезть в драку, а Джордж как-то устало цокает языком, понимая, что сегодня, видимо, вечер закрытых гештальтов.       — Ландо, какого хуя? — поражённо спрашивает Том, шевеля рукой нижнюю челюсть. Медленно выпрямляется, не позволяя внутреннему альфе выйти наружу из-за такого внезапного удара и нападения. Как минимум, Норрис не один и на первый взгляд там минимум двое альф. — Ты вообще уже что ли…       — Это я тебя должен спросить: «какого хуя?»! Ты на меня феромоны распылял?! — тут же восклицает Норрис, сильнее сжимая руки в кулаках. Зелёные глаза метают молнии, а челюсти сжаты практически до скрежета. Обрывки фраз слышны даже без животного слуха, ибо крик Ландо эхом отдаётся на заднем дворе.       — Что?.. — негромко, но в момент ледяным голосом как-то глухо спрашивает Оск, рассматривая сцену, что разворачивается в десяти метрах от их компании. — Когда это было? Джордж?..       Но Расселл его игнорирует, как-то резко ведя подбородком в сторону. Причина, по которой Норрис решает влезть в драку с альфой, внезапно всплывает в голове, отдавая пониманием, что и этот факт он придавил с того вечера. Точнее, утра. После разговора с Ландо, когда мысли впервые за долгое время действительно фонили произошедшим восьмилетней давности, а ещё раскрутили возможный сценарий того, как кто-то также навредит Максу, его контроль впервые пошатнулся. Вот он триггер. Осознание, что истинному навредят, а он не успеет или же хуже — и сам приложит к этому руку, как тогда…       Джордж шумно выдыхает, опуская голову вниз. Глаза замечают, как дрожат руки, и попытка сжать их в кулаки не увенчивается успехом, ведь кажется, что и они подрагивают в странном ритме. Макс рядом хмурится, ощущая, как лаванда начинает отдавать холодом. Хочет уже спросить: «всё хорошо?», но взгляд утыкается на тяжело дышащую грудь, и он понимает ответ и без озвучивания в голос.       Мысли раскручиваются в сторону того, что Расселл разочарован его разговором с Перси и тем, как глупо он себя повёл. И это отдаёт в вину и очередной странный страх потерять Джорджа. Нутро бесится и жалобно скулит, словно говоря, что это вина человеческой половины, которая пошла на поводу у лучшего друга. Но самое блядское то, что голова переполнена раздумьями: вновь мелькают мысли о доверии, о ребёнке, о гормонах и о травме Джорджа. Последнее особенно в момент, как Расселл внезапно напрягается, пытаясь взять себя в руки.       — Друг мой, ты не так всё понял, — примирительно улыбается Том, замечая, как позади, в тени здания стоит, очевидно, компания старого знакомого и тот самый парень, который забирал его в прошлый раз. — Слушай, Лан, мы…       — Я — Ландо! Для тебя я — Ландо, блядь! И что я не так понял? Думаешь, если я был пьян можно… можно…       Норрис начинает дрожать. От злости. От раздражения. От прошлого. Волна мыслей отдается в тремор рук, подрагивающие ресницы и губы. В момент его силуэт как-то теряет уверенность, тело словно сковывает страхом. Алекс и Джордж, всё прекрасно понимая, реагируют моментально. Даже не сговариваясь, быстро подходят к лучшему другу и кладут ладонь на плечо с разных сторон. Оскар тоже в стороне не стоит. Он знает прошлое истинного, и от этого уже хочется рычать. Да, Пиастри не понимает, что это за недавняя ситуация и когда на Ландо распыляли феромоны, но за это уже хочется уебать. Да так, чтобы клыки нахуй вылетели.       — Ты, сука, серьёзно феромоны распылял? — тихо, но тяжелым тоном спрашивает Оскар, немного выступая вперёд. Позади аура морозного утра Джорджа окутывает их троицу, словно давая понять, что защита с его стороны. — Причём, как ты говоришь, на «своего друга»?       — Оск…       — Лан, молчи, — тут же шикает на Норриса парень, едва ли ведя подбородком в его сторону. Тот глупо кивает и даже не решается что-то делать ещё. Албон многозначительно переглядывается с Джорджем, и тот отрицательно качает головой. Остальные, молча, наблюдают за ситуацией, а Макс нахмуренно изучает происходящее, и это очевидно более глобальное волнение и напряжение Расселла. То есть, да. Это нормально волноваться за лучшего друга, но, блядь, что-то здесь не так. Он это чувствует, но уловить эту нить разгадки не может.       — Он не был против, поэтому…       — Ты, блядь, издеваешься?! — в момент изумлённо открывает рот Ландо, и не успевает Оскар сообразить, как тот вновь подлетает к Тому, толкая в грудь. — Я был пьян! И я искренне считал тебя своим хорошим знакомым! Ты просто хотел воспользоваться… Ты… Ты…       Волна гнева вновь понемногу сходит на нет, отдаваясь в это странное состояние чего-то ужасного и осознающего. Оскар аккуратно перехватывает истинного со спины, прижимая к своей груди, а после, видя, как в любимых глазах застывают слезы боли и прошлого, больше не может сдержать внутреннего альфу. Он знает, что пережил Ландо, и от таких ситуаций лишь вдвойне больнее.       — Алекс, — рычит он, чем заставляет Албона поморщиться, — подержи его, пожалуйста.       — Оск, хрен с ним. Он больше к Ландо не подойдёт, — наблюдая за тем, как Пиастри бережно передаёт своего истинного в объятия лучшего друга, негромко роняет Джордж, пытаясь держать себя в руках. Реальность слишком фонит событиями прошлого, но тогда всё было куда хуже и постфактум. А ещё он не справился. Он монстр. — Давай просто поедем в оте…       — Значит, ты феромоны распыляешь на пьяных людей, да? — игнорируя Джорджа, устрашающе тихо рычит Оскар, сверкая красными глазами.       — Слушай, мне не нужны проблемы, — Том даже не пытается включать альфа-нутро, взирая на большую компанию, которая его окружает. Точнее окружает его парковка и трое человек, не считая Ландо, но остальные, которые стоят немного поодаль не опускают внимательных глаз. — Я сильно извиняюсь и…       — А-а, ну тогда конечно, — внезапно со спокойствием усмехается Оскар. — Забудем эту ситуацию, словно её не было, — милая улыбка парня становится крайне ядовитой и лихой. — Почему вас таких, сука, земля носит? Так сложно жить по правилам, уважая чужие границы?       Ответа он решает не дожидаться и просто ударяет точно туда же, куда до этого и Ландо. Только сильнее. Том отшатывается, машинально прислоняясь к чей-то машине, отчего от небольшого хлопка, начинает выть сигнализация. Это привлекает внимание прохожих и охраны, которая стоит дальше по подъездной дорожке. Британец чувствует, как кровь от разбитой губы тут же заливает пальцы, а челюсть адски болит — если не сломана, то точно выбита.       — Кто-то фоткает, — негромко оповещает Алекс, замечая, как вдали у дороги группа молодых людей вытаскивает телефоны. — Нужно убираться, пока мы не сделали сенсаций для медиа-дня.       Расселл, который всё ещё отчаянно пытается держать своё сознание и прошлое порознь, словно отмирает от этих слов. Быстро подаётся вперёд и успевает перехватить руку друга до того, как она бы вновь нанесла очередной удар. Оскар недовольно и предупредительно рычит, едва ли оглядываясь через плечо. Сверкает красными глазами и брызгается пеной с клыков.       — Так, Оск, всё, хватит, — ухватываясь за плечи парня, оттягивает его Джордж, предоставляя нутру немного власти, ибо против альфы Пиастри идти просто так — сложно. Он, в целом, сильный, да ещё и младше.       — Отпусти! — требовательно рычит австралиец, пытаясь вырваться (это, к слову, у него почти получается, отчего Расселлу всё же приходиться выпустить полностью всю суть наружу). — Дай я ему сломаю челюсть, чтобы рот свой поганый не…       — Оскар, — негромкий тоненький голос отдаёт некими требующими нотками. Ландо смотрит как-то слишком обнажёно и болезненно. Это заставляет Оскара застыть, а после заземлиться и успокоится. Не пряча полноценно альфа-нутро, он подходит к истинному, когда Джордж всё же его отпускает. — Поехали в отель.       — Конечно, родной, — тихо отвечает Пиастри, не позволяя себе обнять или взять за руку парня на публике. Всё же за ними уже наблюдают.       Они первыми направляются в сторону молчаливо выжидающей стаи. Том позади тише воды, ниже травы, практически не дышит, рассматривая их спины — это парни чувствуют крайне хорошо. Албон отмирает первым и как-то встряхивает головой, словно также отмахиваясь от чего-то дурного в мыслях.       — Ты как? — внезапно спрашивает Алекс немного тише. Впивается пронзительно-взволнованным взглядом в профиль лучшего друга, пытаясь понять хоть что-то. Пусть Джордж и пытается создавать видимость, что всё хорошо, но факт того, насколько триггерным для него был только что произошедший случай, очевидный.       — Да нормально, Ал.       — Я очень сильно сомневаюсь, Джорджи.       — Всё, правда, нормально.       — Ты, кажись, забываешь, что я тогда тоже был, — как-то невесело хмыкает парень, — но я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.       И, не давая что-то стандартно возразить, Албон хлопает его по плечу и спешит к ребятам. Джордж пытается унять бушующее сердце и нутро. Что-то они сегодня прямо катаются на американских горках прошлого и попыток самоконтроля. Вздыхает и сам идёт к остальным, как-то нарочно игнорируя требовательно-взволнованный взгляд голубых глаз со стороны.       Макс ничего не говорит и не спрашивает. Даёт время истинному самому что-то сказать, а себе — устаканить грёбаные мысли, которых слишком много и которые требуют его эмоциональных сил, чтобы обдумать и пропустить сквозь себя.       — Так, все нормально себя чувствуют? Никаких других приключений не вылезет? — спрашивает Расселл, разводя руки в стороны.       — Других? А было ещё что-то? — недоумённо спрашивает Кими, глупо моргая.       — Всё та же компания старых знакомых Ландо, — недовольно бубнит себе под нос Джордж. — Только в этот раз Перси.       Шарль как-то испуганно дёргается, тут же смотря на лучшего друга, который стоит немного позади своего истинного. Невольная позиция защиты, которую ни первый, ни второй не осознают.       — Макс, что случилось?       — Ничего такого, всё нормально, — словно в этом действительно нет ничего такого, отмахивается Ферстаппен.       — Феромоны соблазнения — это не «ничего такого», — строго возражает Расселл. Остальные как-то изумлённо вздыхают, переглядываясь.       — Но всё же обошлось, Джордж, — устало отзывается Макс, не желая выяснять отношения перед всеми. Встречается глазами с любимой серостью и слегка склоняет голову, позволяя лишь истинному увидеть эту нагую нотку открытости и немой просьбы не продолжать. Это не действует.       — Да, и я очень этому рад, но какого хуя ты вообще решил с ним заговорить, взирая на прошлый опыт с Томом? Разве не понятно, что там у них одна волна будет?       — Нет, не понятно, — тут же ощетинивается Макс. — Я не вешаю на людей ярлыки и даю шанс. Он показался мне нормальным в тот раз, и я решил просто поговорить. Просто, блядь, поговорить, — Леклер виновато поджимает губы в тонкую линию, понимая, что фактически это его проеб. — Шарль, вообще, подбивал пофлиртовать с ним, поэтому…       — Леклер, какого хуя? — не давая договорить, внезапно искренне интересуется Джордж, переводя взгляд на монегаска. Тот как-то рвано ведёт плечами, а после решает, что «лучшая защита — это нападение», несмотря на открывшиеся факты давления феромонами.       — Чтобы ты не расслаблялся — Макс у нас завидный, да и это была тренировка.       — Я и так не расслабляюсь, спасибо, — игнорируя недоумённо-довольный взгляд Макса, сухо отрезает Расселл. — И что вообще за тренировка?       — Быть омегой: мягким, флиртующим и лёгким…       — Макс должен быть собой, а не ебучим клише, — внезапно чётко отрезает Джордж, невольно пошатывая температуру в радиусе трёх метров. Неосознанно давит на Шарля, и тут же дёргается, когда замечает изумлённые взгляды остальных из-за этого. Александра моментально предупредительно рычит в ответ. Джордж глупо моргает, когда осознаёт этот факт. Его нутро живёт отдельной жизнью: ему не нравится сказанное лучшим другом истинного, и, пользуясь расшатанным душевным равновесием, очерчивает линии, невзирая на его контроль. — Простите, — немного тише говорит британец, пытаясь взять себя в руки, которые вновь начинают подрагивать (блядь, он даже этого не заметил). — Я слишком устал.       Оправдание слишком глупое и странное. Ведь все знают, что Джордж даже когда устаёт, никогда не теряет своего самоконтроля, что уже говорить о том, чтобы неосознанно давить на кого-то из близких или друзей? Макс молчит и просто делает пометку. Его откровенно бесят и одновременно пугают попытки Джорджа удержать тот привычный устав жизни, к которому он привык, но который, очевидно, трещит по швам.       Алекс кивает, словно принимает его извинения, а после смотрит на своего омегу.       — Шарль, — мягко улыбается она, всем своим видом показывая, что Леклеру откровенный пиздец дома. Тот натянуто улыбается, словно пытаясь не провалиться сквозь землю от вины и пронзительного взгляда любимой.       — Ладно, поехали в отель. Сегодня слишком глупый вечер получился, — наконец-то подытоживает Оскар, выступая немного вперед. — Больше никаких разделений.       — Но…       — Никаких разделений, Лан, — уверенно придавливает своим решением и тоном Пиастри, оглядываясь на истинного поверх плеча. Тот виновато опускает плечи, но всё же послушно кивает.       Остальные лишь вздыхают и начинают двигаться к своим машинам. Джордж смотрит на притихшего Макса и не знает, что говорить. Впрочем, тот тоже, но как только Ферстаппен открывает рот, чтобы набрать воздух перед какой-то репликой, молча, оборачивается и первым спешит к парковке, вытаскивая ключи. Максу не остаётся ничего, как повиноваться, краем глаза замечая, что их всех исподтишка фотографируют фанаты.       Блядь.

***

      Вторник. Отель. Милан. Италия.       23:16       Ферстаппен как-то рвано вздыхает, когда рассматривает напряжённую спину Джорджа, идущего немного впереди. Хочет что-то сказать, но как-то мысли скатываются в один большой ком, а чувства слишком смешиваются в своих оттенках серости, недоумения, какой-то вины (и тут не понятно из-за чего), а ещё волнения. С момента у клуба они едва ли перекинулись парой фраз, и то, они были слишком сухими и на нейтральные темы, которые не касались ничего произошедшего.       Ни разговора с Перси. Ни стычки с ним же. Ни стычки Ландо с Томом. Ни попыток Джорджа к самоконтролю. Ни того, как он случайно надавил на Шарля.       Ничего.       Лишь странная натянутая тишина, в которой очевидны неоговоренные вопросы и душевные метания.       Макс не глупый. Он видит, как с Джорджем что-то происходит. И происходит что-то тёмное и тяжёлое. Но блядский Расселл с его привычкой всё держать в себе и под контролем, закрывается и делает вид, что всё нормально. И это бесит, стопает и… И заставляет думать, что это с ним что-то не так. Что он неправильный омега, раз альфа не хочет с ним делиться и доверять. Впрочем, это не странно, взирая на то, что он только, так сказать, учится быть омегой, и очевидно, что такому сразу же не доверишься. Что это за омега, который не умеет быть чувствительным и лучше понимать, что нужно альфе?       Ферстаппен быстро встряхивает головой, пытаясь избавиться от глупых мыслей. Это не так. Джордж не судит его за его суть. Он наоборот поддерживает и даёт время вновь найти настоящего себя, которого подавлял всю свою сознательную жизнь. И это точно не является камнем преткновения из-за которого он не хочет ему рассказывать. Всё же не нужно забывать и о чувствах самого Расселла — ему тоже трудно и он всё ещё отчаянно бежит от прошлого. От своего припадка.       Вечер быстро прокручивается в голове. Эти тупые разговоры в номере Албона про заботу о своём альфе, которые сменились внезапной поездкой в клуб и полноценным разочарованием в людях. Лучше бы он и дальше был забитой собакой, нежели действительно пытался как-то изменить свой подход к миру. А есть ещё Джордж, его странные взгляды, в которых плещутся непонятные ему нотки, и его реакции на происходящее. Нет, адекватно, что он был зол из-за действий Перси и Тома, но раньше он не медлил с каким-то решением, а сегодня как-то замирал на секунду, словно отгоняя какие-то мысли. Да и аура у него фонит. Точнее, не так. Он позволяет ей фонить, чего никогда не допускал. С ним что-то твориться, и Максу тошно, что он не понимает что.       Мысли вновь раскручивают логическую цепочку, что вся вина на нём. Из-за его разговора с Перси, который попытался очертить территорию и соблазнить его. От чего Джордж расстроен и недоволен, но, господи боже, он вроде бы в этом плане был адекватным. Макс не его собственность и он может делать, что угодно. Ну, в пределах нормы их отношений разумеется. Но всё же не думать о плохом и не искать причин, утверждающих, что это его вина, не получается. Блядь, почему его омежья сторона идеально проявляется именно в самонакручивании и загонах? Почему всё всегда начинается с плохого?       — Ты злишься? — на выдохе всё же негромко решается спросить Ферстаппен, рассматривая каким напряжением сквозит профиль Джорджа. Тот дёргается и как-то глупо моргает, утыкаясь взглядом в истинного поверх своего плеча. Макс бледный и насупленный, отчего морщина между бровей слишком остро бросается в глаза.       — Нет, Макс, не злюсь.       — Но разочарован.       — И не разочарован, — тут же устало возражает Расселл, останавливаясь у дверей номера голландца. Слегка склоняет голову на бок и пытается расслабить плечи, но те всё равно выглядят так, словно кто-то засунул в них доску. — Просто устал. Вечер был очень долгим.       — Но тебя что-то беспокоит, — в полголоса уверенно говорит Макс, вытаскивая ключ-карту. Вставляет в проём на ощупь, ведь взгляда от истинного не отрывает. Тот лишь негромко вздыхает, позволяя нечитаемой маске вновь закрепиться на лице. Максу хочется от этого орать всеми известными ему матами, а ещё реально содрать её пальцами. — Я ведь прав.       — Как и всех людей: проблемы, усталость…       — Джордж, — утомлённо вздыхает Ферстаппен, на пару мгновений смотря вверх, словно давая истерике подходящей к пику и желанию всё же начать ссору, всё же опуститься вниз. — Ты можешь просто сказать, что не хочешь отвечать, но, прошу тебя, не нужно мне врать. Да, мне будет неприятно, но я хотя бы буду понимать, что с тобой, действительно, что-то не так, а не ехать крышей, что мне кажется и это со мной что-то не так.       — Почему с тобой должно быть что-то не так?       — Я ведь неправильный омега: о тебе не забочусь, эмоции не различаю. По крайней мере, не все, от того и не знаю, что моему альфе будет лучше.       — Господи, солнце, — с каким-то усталым смешком в полголоса, выдыхает Джордж, покачивая головой, словно не веря в услышанное. Он должен был догадаться, что его молчание и попытки закрыться отдадутся не в одну максову травму. Блядь, но и сделать он сейчас ничего не может. Он всё ещё бежит. Он монстр, и он не хочет потерять Макса. — Во-первых, ты не неправильный омега. Это всё стереотипы. Во-вторых, я сам о себе могу позаботиться…       — Это спорное утверждение, — бормочет себе под нос Макс, намекая на его состояние последнюю неделю.       — А, в-третьих, — игнорируя замечание, продолжает Расселл, решая не поддаваться на эту провокацию разговора, в конце которого он вновь бы закрылся, а Макс обиделся, — возможно, эмоции до конца ты правильно не различаешь, но ты меня чувствуешь, и тебе от этого тоже плохо. И прости за это. Ведь если бы я мог, то не хотел, чтобы наша связь…       — Вот сейчас заткнись нахуй, ибо наша связь — это единственное, что держит мою менталку в тонусе и понимании, что не всё потеряно у меня, как омеги, — более серьёзно, с оттенком предупреждения прерывает Макс, взмахивая указательным пальцем перед лицом истинного.       — Ладно, — поднимая руки вверх, словно сдаваясь, отзывается Джордж. Нутро, которое до сих пор отдаёт теплом, зависнув в том состоянии предприпадка, одобрительно мурчит на слова истинного. Слышать подтверждение того, что он рад их связи — каждый раз по-особенному и приятно. — Тогда спокойной ночи.       Расселл косится взглядом на камеру у потолка и лишь виновато пожимает плечами, словно говоря, что сегодня без прощальных ритуалов в виде объятий. Ему бы и самому хотелось бы ощутить тепло тела голландца, уткнуться носом в залозу и услышать размеренный стук сердца, но мысли, закручивающие вихрь блядских проблем подталкивают быстрее оказаться в своём номере и позволить себе их выпустить. Попытки держать свою ауру под контролем из-за момента с Шарлем — забирают куда больше сил, а воспоминания и прошлое против его воли раскручивают картинки с тем, если бы на месте Ландо оказался Макс. Его Макс. Хотя, взирая на сегодняшнюю ситуацию с Перси… Ему становится дурно от одной лишь мысли об этом, и нутро бесится, отдаваясь в чёртов тремор рук, словно у него Паркинсон.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — негромко сознаётся Макс, наблюдая за тем, как истинный уже делает несколько шагов в обратную сторону к лифту. Джордж останавливается и оглядывается как-то слишком медленно, словно давая себе время, чтобы собраться. — Останься, пожалуйста, — как-то устало и неуверенно добавляет голландец, не двигаясь. Всё также стоит у открытых дверей своего номера и выжидает ответа.       Джордж негромко вздыхает. Рассматривает то, как опущены плечи истинного, как он нервно мнёт нижнюю губу и просто теряется в догадках и мыслях, что это он что-то сделал, взирая на ситуацию, которая сложилась час назад. Расселл понимает, что с травмами Макса, его проблемами доверия и того, что он всегда должен был угождать отцу — у него появилась установка, что одно неправильное движение — и ты уже разочаровываешь и тебе до ужаса нужно пытаться исправить ситуацию. Это стало ясно по глупому вопросу о ребёнке после осмотра в омега-центре в прошлый понедельник. Он реально на полном серьёзе спросил, не будет ли он разочарован, если у них его не будет из-за его проблем со здоровьем. Хотя Джорджу в первую очередь важно, чтобы Макс чувствовал себя хорошо. Блядь.       Расселл сильнее сжимает руки в кулаки, слегка заводя их за спину, чтобы не было видно их дрожания, а после выдыхает. Он более, чем уверен, что сейчас не в порядке и сейчас точно не лучшее время, чтобы проводить его с Максом. Но он не может это искреннее и обнаженное признание и просьбу как-то подвести и отвергнуть. Джордж сам просил, чтобы истинный был с ним настоящим, и отталкивать его попытки, со всеми бедами и травмами Макса, точно не стоит. Он точно загнётся и накрутиться ещё больше, если сейчас услышит: «нет».       — Хорошо, — смягчается Джордж, приподнимая уголки губ в полуулыбке. — Но я схожу за своими вещами для сна. Окей?       — Окей, — соглашается Макс, как-то не решаясь говорить, что он спокойно может дать ему свои вещи. Как-то подсознательно понимает, что Расселлу нужно остаться наедине с собой хотя бы на несколько минут. — Я тогда дверь не закрываю.       — Я приду через десять минут, — обещает Джордж и вновь начинает идти к лифту, упрямо игнорируя прямой и взволнованный взгляд Макса, которым он впивается ему между лопаток.

***

      Вторник. Номер Джорджа Расселла. Отель. Милан. Италия.       23:28       Как только Джордж вваливается в свой номер, закрывая дверь, тремор рук усиливается, а аура тут же вырывается из-под контроля, наполняя пространство прохладой морозного утра. Он шумно втягивает носом воздух, чувствуя, как он покалывает внутри, и прислоняется к дверям, ощущая, как тело берёт озноб. Грёбаное прошлое всё ещё без остановки бьёт по внутренней стене, добивая его самоконтроль. Трещин — много, и они словно россыпь расползаются по тому, что раньше было невероятной крепостью.        «Совершенство — это лишь навык, ты же этот навык развить не можешь, Джордж!» — крик отца после очередной тренировки на картинге, возникает откуда-то из глубин сознания, как одна из ступенек того, что подвело его к самоконтролю. Одна из причин после того случая пытаться стать лучше, убежать от прошлого и никогда больше его не допустить. Не стать вновь монстром.       — Так, выдыхай, Джордж. Ты не можешь сейчас об этом думать. Тебе нужно ещё вернуться к Максу… — размеренно и негромко говорит себе под нос Расселл, направляясь в ванную. Быстро открывает кран и умывает лицо крайне холодной водой, отчего кожу пощипывает. Упирает обе руки в раковину и смотрит на себя в зеркало. Уставший, посеревший и явно не справляющийся. Отчаянно пытающийся, но явно не справляющийся. Нутро испуганно скулит, ощущая этот вес вины прошлого, которое сейчас давит всего на одну сотую. Страшно представить, что будет, когда он всё же возрастёт.       В момент сознание словно пошатывается и в отражении он видит себя, но с горящими красными глазами, в которых не читается ровным счётом ничего. Одна лишь природа и зов. Тот альфа-Джордж медленно расплывается в безумной улыбке и, подаваясь вперёд, резко клацает клыками, показывая свою силу. Расселл тут же жмурится, чувствуя, как волна тепла, отдающая припадком, всё ещё нудит внутри. Ему нужно её потушить. Но как это сделаешь, когда одна мысль о том, что случилось тогда или же что могло случиться в прошлый раз с Ландо, выбивает из равновесия? Он уже молчит о глупых сценариях, где причиняют боль Максу. Блядь.       Вот он блядский триггер.       Макс.        «Никто не может с этим справится в одиночку. Даже если ты запрёшь эти воспоминания глубоко в себе, даже, если тебе будет казаться, что ты контролируешь всё, ты всё равно проснёшься в одно утро, и эта лавина осознаний тебя задавит. Ты не знаешь, что может стать катализатором, а жизнь долгая и непредсказуемая. Она полна вещей, которые на первый взгляд кажутся прекрасными и безобидными, но таят в себе невероятную способность триггерить и вытягивают наружу глубоко спрятанное. И ты это не предугадаешь и не проконтролируешь. Но могу заверить, что любые травмы рано или поздно дают о себе знать»       Голос Алекс звучит слишком мягко, но так, сука, правдиво, что от этого хочется выть. Макс стал триггером. Прекрасным и безобидным триггером.        Осознание, что его истинному кто-то может причинить боль, а он может не успеть или же сделать хуже — как восемь лет назад — убирает весь контроль, тренированный годами, нахуй. Он должен был понять это ещё раньше. И не на моменте клуба. Нет. Раньше осознать, что их столкновение, которое проявило связь, начало всё. Его нутро, не позволяющее себе показываться без надобности восемь лет, в момент раздражилось и крайне остро среагировало на парня. Оно почувствовало истинность раньше. Оно раздражилось раньше. Оно осознало все опасности над Максом раньше, проводя аналогии с прожитым опытом. Пока он пытался добиться от Ферстаппена искренности и пытался узнать его получше, подсознание работало не останавливаясь ни на секунду, накапливая страхи и подавленную агрессию. Жизненный опыт Макса, все те ужасы, которые он пережил, отдавались болью и желанием защитить, а ещё лишь больше укрепляли чёткое глубинное понимание — он не должен позволить кому-то ему опять навредить.       Но контроль от этого лишь расшатывался и расшатывается, ведь любой косой взгляд в сторону Ферстаппена — уже вызывает напряжение и сжатые кулаки. А если пружинку постоянно сжимать — она рано или поздно, но выстрелит. Проблема лишь до какого момента ты её сжимаешь и с какой силой она отлетит.       Джордж вновь открывает кран и агрессивно обливает лицо холодной водой. Мысли никак не хотят успокаиваться и гудят с новой силой. Нутро обозлёно рычит и царапается, пытаясь словно спрятаться от прошлого, которое медленно, но уверенно продавливает самоконтроль, уничтожает всё, что он строил и тренировал годами. Это пугает. Это заставляет нервничать, а от того чувствовать себя ещё более неуверенным.       Пыл зова всё ещё алеет внутри — и это страшнее всего. Ему не хочется ощущать его. Не опять. Не спустя восемь лет, за которые он стёр или запихнул куда поглубже все воспоминания. Он монстр. Он ебучий монстр. Он причинил боль. Он не должен был этого делать.       Джордж шумно выдыхает, а после всё же снимает футболку, понимая, что без холодного душа ему не успокоится.       Он должен ещё вернуться к Максу. И быть обычным. Нормальным.

***

      Вторник. Номер Макса Ферстаппена. Отель. Милан. Италия.       23:56       Макс вздрагивает от неожиданности, когда слышит звук открывающейся двери. Оглядывается через плечо и тут же встречается с уставшими серыми глазами, которые глядят в ответ из-под влажной чёлки. Джордж замечает, как едва заметно расслабляется силуэт истинного у окна, словно действительно радуясь тому, что он пришёл. Он тоже уже после душа и переодет в спальные серые штаны и его большую, растянутую футболку, отчего съехавший воротник открывает вид на правую ключицу.       — Ты задержался, — как-то ровно говорит Макс, смотря на него поверх плеча. — Я думал, что уж и не придёшь.       — Я решил принять душ, чтобы не тащить всю сменку, — от части лукавит Джордж, чувствуя, как холодная вода всё же придушила тот внутренний огонь, отдающий в зов. — Забыл в моменте сообщение написать, прости.       — Ничего, — тихо отвечает Ферстаппен, слегка ведя подбородком в сторону. — Давай спать?       — Мг, усталость валит с ног, — честно говорит Джордж. Подходит к постели и молча залезает под одеяло, принимая прямую позицию. Он бы перевернулся на бок лицом к стенке, но не хочет в очередной раз показывать Ферстаппену, что закрывается от него и происходящего, да и давать повод думать, что тот его вынудил прийти. Джордж не против побыть с Максом, но его моральные силы, как и контроль, — в упадке. Он пытается удобно устроиться на подушке, но голова настолько завалена мыслями, что ощущается тяжёлой.       Макс, молча, выключает свет, подходит с другой стороны и тоже ныряет под одеяло. Не ложится слишком близко к парню, давая ему пространство для раздумий и его ауры, которая всё ещё фонит холодом, как бы он не пытался сделать вид, что всё хорошо. Также глядит в потолок, слушая размеренное дыхание рядом. Это угнетает. Не Джордж и его пассивность. Нет. Угнетают вопросы и страхи, что же с ним происходит.       Очевидно его волнует припадок. После случая в прошлый понедельник, который, видимо, его стриггерил, с Расселлом происходит какая-то хрень, о которой он не говорит. Не хочет делиться и словно отгораживает его от этого. Хотя, судя по всему, и сам отгораживается. Ну, хоть здесь не врёт, говоря, что «закрывается от себя».       Макса пугает то, что случилось в прошлом. Он более чем уверен, что Джордж кому-то навредил, ибо ну не может так человек агрессивно от чего-то бежать просто так. Если бы это был простой припадок — Расселл бы рассказал. Возможно, не с первого раза, но рассказал бы. А тут уже более трёх недель он избегает этой темы, словно огня, делая вид, что всё нормально. Нет, нихера не нормально. И то, что он сегодня позволил себе надавить на Шарля — тому показатель.       Вдруг мысли вновь подкидывают клубок раздумий, что Джордж потерял контроль всё же из-за его коммуникации с Перси, и того, что он глупо ляпнул про флирт. Он ведь не разочаровал своего альфу? Или же, в целом, Джорджа, как человека? Это же не было неуважением в сторону чувств его животного нутра? То есть… Блядь. Голландец шумно выдыхает, жмурясь. Эта грёбаная омежья сторона, которая пытается найти оправдание каждому действию и всё равно всегда возложить вину на свои плечи. Раньше, когда он не позволял ей показываться, давя, жизнь казалась проще.       — Ты правда не злишься на меня? — всё же негромко повторяет волнующий его вопрос Макс, рассматривая потолок. Запах лаванды отдаёт холодом и кислотой, что лишь больше нагоняет на плохие мысли.       — Правда, Макс. Ты же ничего не сделал. А говорить с другими — пока что не запрещено, — всё также устало отвечает Джордж, лежа с закрытыми глазами. — Или есть что-то, чего я не знаю?       — Да нет, ничего нет, — Макс аккуратно пододвигается к истинному и кладёт щеку на плечо, рассматривая его профиль, всё ещё сквозящий напряжением. — Ты поэтому в тот раз ревновал? Ибо увидел эту руку Перси раньше?       Расселл глубоко вздыхает на этот вопрос и всё же открывает глаза. Пару раз моргает, привыкая к темноте, а после поворачивает голову в сторону Макса. Первым, что он замечает, это блестящий в лунном свете взгляд.       — Да, ещё в тот раз.       — Почему не сказал?       — Мы не были парой, и ты, в целом, мог делать, что угодно. Откуда я знал твои настоящие намерения?       — Ты идиот, Расселл, — с каким-то недоверчивым осознанием выдыхает Макс. Рассматривает, как наконец-то теплеет огонёк в серых глазах, и невольно скользит рукой вдоль плеча парня, на котором лежит, чтобы найти ладонь и переплести пальцы. Губы Джорджа едва дёргаются в улыбке на это. Но сам сильнее сжимает, позволяя себе заземлиться. — Но всё равно заревновал.       — Да, ибо ты мой истинный. И я бы не позволил в любом случае твоим намерениям, какие бы они не были, сбыться. До последнего давил бы с Ландо, а если нет — пошёл напрямую.       — Джордж, тебя буквально хватило на несколько реплик с Перси в прошлый раз, как ты уже готов был его избить, — с тенью смешка и очевидностью произносит Ферстаппен, расплываясь в крайне глупой, но мягкой улыбке. — И, если бы я не уволок тебя, ты бы реально с ним сцепился.       — Что уж поделать, если я собственник? — мягко отвечает Джордж, лукаво жмурится. — Как оказалось.       — А мне ещё говорил, что это я такой.       — Ну, будем честны, ты не меньший.       Макс лишь лукаво морщит нос, расплываясь в довольной улыбке. И от этой очередной открытости, детской непосредственности, которую он себе позволяет, сердце Расселла пропускает удар. Он рассматривает, как на лице истинного пролегают тени от темноты комнаты, как слегка блестят его полуприкрытые, отдающие серостью, глаза и как отросшая чёлка слишком нелепо, но крайне мило падает на лоб, делая Макса по-теплому уютным.       Фраза Оливера вновь возникает на периферии мыслей и вновь пытается надавить на осознания. Как-то не нормально думать о любви, когда имеешь другие проблемы в жизни. То есть, да, нельзя закапываться в негативе, но, блядь, это всё слишком сложно. Страшно думать о чём-то прекрасном, когда ты боишься это прекрасное разрушить.       Джордж мягко улыбается, замечая, что Макс засыпает. В последнее время он, в целом, ловит себя на мысли, что Ферстаппена часто клонит в сон подле него. И если во время поездки в горы и жары он всё списывал на усталость организма от истощения и пика цикла, то сейчас, когда уже проходит практически полторы недели, понимает, что всё не так. И это не глупая первая мысль, что он становится скучным и Максу просто с ним неинтересно (глупо, но загоны никто не отменял). Нет. Это очередное осознание их связи и того, что она углубляется. Ведь если тебя клонит в сон рядом с человеком, это значит, что вы химически связаны — тело выделяет серотонин и дофамин, отчего ты невольно расслабляешься и чувствуешь безопасность. И от этой мысли Джорджу тепло. Макс чувствует себя с ним в безопасности. Своеобразная следующая невольная ступенька после доверия.       Глупый порыв заставляет всё же потянуться левой рукой к прикроватной тумбочке и взять телефон. Двигается аккуратно, чтобы не порушить сон истинного, некрепко обнимающего его вторую руку с переплетёнными пальцами. Макс слегка ворочается на плече, когда Джордж всё же включает камеру и та на полсекунды слепит яркостью. Замирает, боясь шелохнуться, словно олень в свете фар, а после, когда крепкость сна истинного всё же побеждает, продолжает осуществлять задуманное. Аккуратно отводит руку и, фиксируя картинку так, чтобы было полностью видно именно спящего Макса и лишь частичку его лица (срезанный подборок, нос и один глаз), делает щелчок. Яркость вспышки вновь слепит их на полсекунды, и он тут же спешит прижать телефон к груди, чтобы, если Ферстаппен вздумает проснуться, тут же уснул. Но тот лишь сильнее обхватывает его руку во сне и чуть больше приоткрывает рот, сопя.       Джордж вновь глупо улыбается, рассматривая эту картину. Макс умиротворённый и расслабленный, крайне милый и такой… такой… Он не может подобрать слова, чтобы описать эту внезапную волную нежности к этому виду парня. Его просто хочется беречь и отбивать в своей памяти каждый раз, как самое родное и прекрасное. Господи, Макс — прекрасен и невероятен. А ещё его. Он правда его. И он всё ещё не может принять эту аксиому. Не сдерживается и аккуратно поддаётся вперёд, привычно смазывая тёплым, но в этот раз долгим поцелуем по шелковистой копне. Макс никак не реагирует на это, пребывая в глубоком сне. Это даже к лучшему, ведь не ощутит этих душевных, странных метаний Джорджа.       Тот, вернувшись в исходное положение, всё же решает посмотреть на фотографию, которая получилась. Убирает яркость на минимум и открывает галерею. Последний снимок тёмный, но слегка засвечен. Лицо Джорджа узнаваемо, но первым бросается в глаза именно спящий Макс на его плече. Слегка приоткрытые пухлые губы, тень от чёлки, падающая на закрытые глаза и чёткая грань спокойствия — мягкости — которая недоступна остальному миру. Это Макс полноценно доверяющий лишь ему, своему истинному, свой душевный покой и чувствующий лишь с ним, Джорджем, себя в безопасности, под защитой.       От этого осознания внизу живота Расселла завязывает очередной тугой узел. Пульсирующий трепет отдаётся в тот участок в груди. И щемит. До блядского щемит своими неуловимыми осознаниями и нежностью.        «Ну вот, ты сфотографировал его ебальник себе на телефон. Поздравляю!» — ехидно, но всё же с ноткой нежности тянет внутренний голос, и Джордж с невесомой, глупой улыбкой хмыкает себе под нос. Слегка покачивает головой и не верит, что практически два с половиной месяца назад они едва ли смогли нормально говорить. Даже после гонки в Канаде, когда только помогали Кими, они ссорились и пытались найти хоть какие-то точки соприкосновения. А сейчас…       Он вновь косится взглядом на своё плечо, где мирно посапывает Макс, и чувствует, как щемит сердце и одобрительно мурчит нутро. А сейчас всё по-другому. Как-то мягко, трепетно и правильно. Джордж не может представить, чтобы всё было, как прежде: без связи, без открытий, без Макса. Его Макса. Он всегда должен был оказаться в этой точке жизни — и он бы точно выгрызал этот шанс у Судьбы раз за разом.       Ферстаппен вновь шевелиться и негромко причмокивает, и это вырывает Джорджа из раздумий. Он ещё раз скользит тёплым взглядом по Максу и шумно втягивает носом воздух. Прижимается щекой ко лбу истинного, прикрывая глаза. Внизу живота бабочки бьются как-то печально-прекрасно. Отдаются приятным током по телу лишь от одного осознания, что Максу рядом с ним спокойно, и он действительно чувствует себя в безопасности. Господи, это невероятно знать и видеть. И это доверие совсем не хочется подводить. Он и не будет его подводить. Сделает всё, чтобы этого избежать.

***

      Среда. Номер Макса Ферстаппена. Отель. Милан. Италия.       03:16       Руки дрожат. Кровь расползается по ладоням крайне завораживающими красными линиями, которые лишь подпитывают внутреннего волка, жаждущего мести. Он не понимает ничего. Белая пелена ярости позволяет видеть лишь отдалённо знакомые силуэты. Звук сердца. Он слышит, как пульсируют их сердца. Хаотично, со страхом, без попытки успокоиться. Аура давит холодом. Жгучим, тяжёлым, убийственным. Давит на всех, и он чувствует, как каждый в этом помещении хочет сбежать. Нутро каждого скулит и боится.       Его.       Месть. Это должна быть месть. Резкая, быстрая, по заслугам. За содеянное, за боль, которую причинили близкому человеку.       Он чувствует внутренними инстинктами, как сбоку кто-то шевелиться, и тут же ведёт головой в ту сторону. Белая пелена — единственное, что он видит. Он практически ничего не ощущает и не слышит. Только то, что позволяет альфа сквозь животное восприятие. Очередной шорох со стороны, и он не понимает, как прижимает кого-то к стенке. Всеми фибрами ощущает тепло незнакомого человека. То как напрягается его тело и как изумлённый вздох срывается в расстояние между ними.       Желание мести лишь растёт. Он должен отомстить. За друга. За его боль. За его, сука, страдания.       Они не достойны жизни. Они не должны существовать среди людей. И этот парень в его руках — в первую очередь.       Джордж чувствует, как испуганно бьётся сердце в груди парня, как его кожа покрывается мурашками, которые отдаются ему в кончики пальцев, и как он не может противостоять его леденящей ауре. И это вызывает лишь удовольствие. Альфа-Джордж одобрительно рычит, а он, просто-Джордж, — может лишь ощущать эмоции сквозь призму природного восприятия. Немой свидетель мести.       В момент лицо незнакомого парня искривляется. Первыми изменяются зелёные глаза. Они сверкают голубизной. Становятся такими тёплыми и знакомыми. И в них плещется страх, ужас и недопонимание. Джордж ловит тот момент, как привычный огонёк озорства вспыхивает в глубине зениц и тут же замирает. Цепляется взглядом за то, как острые скулы незнакомца изменяются знакомыми складками у пухлых губ, а гладкая кожа покрывается лёгкой щетиной. Нутро, полнящееся яростью, замирает, и даёт время осознать. Две метки: родинка и шрам, прямо перпендикулярные друг другу, заставляют сердце забиться чаще. Но в момент лицо вновь искривляется и плывет, не давая чётких очертаний.       Губы что-то говорят, и Расселл отчаянно пытается это услышать, но звука нет. Как и целостного понимания происходящего. Руки, сжимающие чужие предплечья, дрожат, несмотря на сильную хватку.       — Джордж, Джордж, Джордж…       Глухое эхо криков тускнеет и фонит чьим-то едва уловимым шёпотом, который повторяет его имя. Голова, кажется, что взрывается от давления, и он крепко жмурится, лихорадочно ею мотая, словно в попытке избавится от всего, что её наполняет. От пронзительного писка. Зов его имени лишь возрастает, как и давление в висках. Зрение перебивается белой пеленой, и он не может понять, что видит. Кого видит. Лицо плывёт. Инстинкты и желание мести берут своё — он наклоняется ближе к шее незнакомца, словно желая вырвать клыками его залозу. Негромко рычит и пытается вдохнуть запах.       Но эхо криков фонит, перебивая все органы чувств. Взгляд парня отдаёт ужасом. Так и должно быть. Есть только месть, только она. Клыки смазывают по коже у ключицы, и эта шелковистость, этот ритм залозы ощущаются, словно что-то… родное? Внезапное желание… пометить (что?)… перебивает месть. Теперь это про природный инстинкт. Невольно один острый кончик погружается в плоть чуть ниже ключицы, и он чувствует теплоту крови на клыке…       — Джордж, пожалуйста… Schatje…       Незнакомое обращение заставляет вздрогнуть и всё же глупо моргнуть. Этот голос, этот язык… Запах вишни, врываются в сознание, словно фейерверк. В момент он моргает. И искривлённое, размытое лицо перед ним принимает чёткие очертания. Голубые глаза, отдающие в темноте серостью. Пухлые губы с родинкой и меткой. Ровный нос, крылья которого сейчас раздуваются слишком рвано. Копна тёмных сейчас волос.       Макс. Это Макс. И он смотрит как-то испуганно, замерев, с нотками ужаса и некого неправильного смирения, словно, понимая, что ничего не сумеет сделать. Словно в его период. Блядь.       Осознание накрывает с головой. Джордж с ужасом быстро отодвигается, не понимая, когда он успел нависнуть над истинным. Он шумно втягивает воздух носом и проводит ладонью по лицу, осознавая клыки. Господи. Когда его животная половина успела взять верх? Медленный взгляд вниз, и он замечает, как дрожит правая рука.       — Боже, прости, я…       Расселл тяжело дышит, ощущая, как отголоски ярости бурлят внутри, отдаваясь кровью по всему телу. Стук сердца медленный, но слишком громко отдаётся в черепной коробке. Ему по-странному удаётся моментами глушить осознания и мысли. Страшные мысли. Джордж изумлённо глядит на истинного и понимает, что не узнает себя. А ещё его пугает то застывшее недоумение с нотками ужаса в голубых глазах. Господи, он едва не навредил Максу. То есть, он…       Язык ощущает железный привкус во рту, а глаза быстро находят едва заметную точку у ключицы, из которой бежит тоненькая струйка крови вниз, теряясь в воротнике.       Блядь.       Он укусил Макса. Он практически пометил его без его согласия.       Невольно Джордж вновь отодвигается и ладонью чувствует, что находится на краю кровати. Тишина номера удушающая. Точно также, как молчание Ферстаппена, который глупо моргает, словно в попытках прийти в себя. Нутро бесится и рычит, недовольное кошмаром, прошлым, им.       — Джордж, — негромко наконец-то зовет Макс, принимая сидящее положение на кровати. Аккуратно тянет к нему руку и морщится, ощущая холодную, давящую ауру. Он понимает, что всё это из-за кошмара Расселла и он делает это непреднамеренно, но выносить это немного неприятно и трудно. И шок только что произошедшего сильно давит на виски. — Всё хоро…       — Мне лучше уйти, Макс. Я… — Джордж запинается, глубоко вздыхает и потирает ладонями лицо. Чувствует рельеф клыков под верхней губой и мысленно орёт от того, что не может это контролировать. Блядь, его самоконтроль, который был надёжной крепостью эти восемь лет. Он уже не трещит по швам. Его больше нет. — Я просто лучше пойду.       — Джордж, погоди, — тут же спешит словить за запястье Ферстаппен, не давая парню слезть с постели. — Всё нормально. Это просто кошмар и…       — Я укусил тебя. Я едва тебя не пометил без твоего согласия, Макс, — с болезненным стоном возражает Джордж, пытаясь вырвать свою руку. — Я… Я не хочу причинить тебе вред, я…       — Ты не причинишь, — тихо возражает голландец, игнорируя неприятное жжение на ключице. На коленях подползает ближе, чтобы взять лицо истинного в свои ладони. Голубые глаза в темноте комнаты блестят беспокойством и отчаянной попыткой понять, что же твориться с Джорджем. В мыслях неприятно нудит, а нутро практически воет от несогласия и требования помочь своему альфе. Дисбаланс растёт и это выбивает из колеи. Ещё больше пугает незнание, и что его истинному плохо. — Джордж, чтобы там не было, давай поговорим и найдем решение вместе, пожалуйста.       Расселл рассматривает эту искреннюю просьбу в глазах напротив, но не может включить здравый смысл. В мыслях лишь одно чёртово понимание, что он едва ли не причинил боль Максу. Он теряет контроль. У него больше не получается держать себя в руках. Он вновь становится монстром. Его самый большой кошмар воплощается в жизнь.       — Макс, я действительно лучше пойду… — в ответ тихо шепчет Джордж, чувствуя, как слезы подкатывают к глазам. Нутро бесится, а руки дрожат, словно у алкоголика с двадцатилетним стажем. Ещё больше тошно от этого чистого доверия и очередной попытки увести его от плохого в голубых, любимых глазах. Боже, Макс не должен так на него смотреть. Не сейчас. Не после того, как практически случилось непоправимое. — Мне нужно успокоиться и взять себя в руки. Потому что я…       — Но я хочу, чтобы ты остался, — негромко, но твёрдо говорит Макс, пытаясь поймать взгляд истинного, который тот отворачивает в сторону, куда-то поверх его руки. — Джордж, пожалуйста…       Но Расселл словно не слышит. Перед глазами вспышки прошлого смешиваются с чёткой картинкой Макса двухминутной давности. Испуганный, замерший и не знающий чего ожидать. Блядь, он напугал Макса. Он едва ему не причинил боль и не пометил без его согласия. Но тот всё равно продолжает успокаивать и уводить от этого. Это… Всё должно быть не так. Он этого не заслуживает. Он монстр. Он ебучий монстр. И был им всегда. Попытки спрятать эту правду глубоко в себе изначально были провальными, ибо нельзя сбежать от себя.       Ферстаппен шумно и рвано дышит, но не позволяет себе осознавать происходящее. Его пугает состояние Джорджа. Но не в том плане, что он практически его пометил. А в том, что кошмар настолько завладел им, что невольно заставил выпустить истинную суть. Джордж, его Джордж, который с «самоконтролем» — синонимы, почему-то этот контроль отпускает. Не может удержать. Его что-то мучает. Ему плохо. А от этого плохо Максу. Ему до ужаса хочется узнать, помочь и разделить душевные страдания. Но Расселл закрывается. Всё ещё. Даже сейчас.       — Посмотри на меня, пожалуйста, — тихо просит Макс и невесомо поглаживает большими пальцами по коже у глаз и носа. — Schatje…       То незнакомое обращение вновь заставляет вздрогнуть. Джордж медленно возвращает взгляд на лицо голландца и сталкивается с неописуемой уверенностью в голубых глазах. Он чувствует, как тёплые подушечки пальцев оставляют словно невидимые линии на его лице, заземляя.       — Ничего страшного не случилось, Джордж…       — Но…       — Не случилось, — тихо придавливает своей твёрдостью голоса Макс, не позволяя ему закапываться в вине. Он видит, как на мгновение серые глаза убегают к той точке на его теле, и тут же спешит слегка дёрнуть ладонями вверх, словно заставляя Джорджа смотреть лишь на него. — Это всё кошмар. Такое бывает… Мне даже не больно, если честно, — насчёт последнего он лукавит. Рана немного жжёт, но всё на грани терпимого, словно случайно режешь кончик пальца ножом во время готовки.       — Ты ведь врёшь, — шёпотом чётко отвечает Джордж и сдавленно сглатывает. Ферстаппен не решается ничего говорить. Поссорится с истинными из-за боли — это точно не то, что сейчас нужно. Молчит, всё также невольно ведёт большими пальцами по скулам истинного, и не отпускает взгляд. Рассматривает любимую серость, в которой лишь нарастает вина, боль и страх.       Расселл чувствует, как успокаивающие вишня и гортензия окутывают его, заземляя. Поглаживают рецепторы и пытаются воззвать душевное спокойствие, но чёртово понимание, что он едва не причинил боль Максу — перекрывает всё. Нутро болезненно скулит и воет. Царапается и ненавидит то, что изнутри на него давит. Подсознательное, уставшее и противное прошлое. Блядские воспоминания, эхо крика и ощущение тепла крови на руках. И всё это отдаётся в этот момент его потери контроля. Ужасного кошмара о тех событиях, которые он перенёс в состояние транса и позволил альфе взять верх.       Господи, он позволил альфе взять верх. Позволил ему напугать Макса и причинить вред. И практически позволил его пометить. Блядь.       — Давай поговорим. Пожалуйста, schatje…       — Я, правда, лучше пойду, Макс… — едва слышно выдыхает Джордж и аккуратно своими руками убирает ладони истинного со своего лица. Бережно и невесомо. И Макс вздрагивает от дисбаланса температур — кожа Расселла холодная, практически ледяная. Он сдавленно сглатывает и не позволяет себе увести взгляд. И это ранит Джорджа больше всего. Это доверие, эта просьба и эта поддержка, несмотря на то, что он едва не причинил ему боль. В голубых глазах — немой вопрос и волнение, граничащее с отчаянным желанием понять и помочь, на вишнёвых губах — не озвученные слова поддержки, которые Расселл всё равно не услышит. — Увидимся завтра.       Но Макс ничего не отвечает. Лишь устало наблюдает за тем, как истинный, молча, отодвигается и встаёт с кровати. Он даже не смазывает взглядом на прощанье, просто уходит — сбегает — оставляя после себя лишь неприятно покалывающую ауру холода и множество вопросов.       Переживания и искреннее волнение Макса не прерывает даже громкий хлопок двери. Он остаётся сидеть на коленях на всё ещё тёплой от их тел постели и тупо испепелять дверь, в надежде, что Джордж всё же вернётся.

***

      Среда. Ресторан отеля. Милан. Италия.       09:27       Джордж понимает, что проебался.       Грёбаный кошмар, один из тех многих, которые преследуют его с прошлого понедельника, заставил потерять контроль и едва не причинить вред Максу. Точнее, пометить без его согласия, что как бы не плохо, если вы истинные, но всё равно сделать это без просьбы и разговора — крайне эгоистично и ужасно в понимании гуманизма. Но мало того, что он едва не сделал это, он отгородился от попыток Макса его успокоить и поговорить. Просто закрылся и сбежал от проблем, осознаний, разговора, оставив истинного теряться в догадках и страхах.       Хотя быть честным, не это волнует его больше всего. А сам факт потери контроля. Его очередной кошмар, который отдался в реальность, где его истинная суть взяла верх. То, чего никогда не происходило, и не должно было произойти. Шокированный этим он просидел под холодным душем прямо в одежде около часа, пока губы не посинели, а само тело не начало дрожать от переохлаждения. Скулящее нутро спокойствия не придавало, а мысли настолько громко фонили и гудели, что никаких адекватных раздумий у него не получилось. Лишь попытки не зарычать от давления. Остаток ночи он просидел в кресле, подогнув под себя ноги и обхватив руками колени. Благо, что не покачивался со стороны в сторону, как сумасшедший, но взирая на динамику происходящего — до этого не долго. Он либо сойдёт с ума, либо вновь упадёт в припадок.       Блядь.       Он находит Макса по едва уловимой нити запаха. Всё же тот намеренно или нет (Джордж более, чем уверен, что намеренно), его сообщения с утра проигнорировал, а когда он постучал в номер, то клининг-менеджер, убирающий этаж, сказал, что гость куда-то отправился десять минут назад. Джорджу не оставалось ничего, кроме, как надеяться, что тот где-то в отеле, ведь в каком другом месте можно быть в девять утра в последний перед гоночным уик-эндом выходной? В любом случае он в который раз благодарит связь за прекрасную особенность — всегда можно найти истинного по запаху.       Макс оказывается в ресторане отеля и, очевидно, завтракает. Сидит спиной, но Джордж улавливает тот момент, как плечи парня слегка напрягаются, ибо не только его рецепторы более чувствительны из-за связи. Но не оборачивается, а продолжает лениво ковырять вилкой в тарелке. Расселл устало вздыхает, понимая, что игнорировать произошедшую ситуацию они не могут — он сначала едва не навредил, а после тупо сбежал посреди ночи — но и говорить о ней не хочется, ведь у него до сих пор нет ответов. Кроме одного. Он монстр. Он ебучий монстр.       Сильнее сжимает в руках бумажный пакет с синим бантом — господи, это была глупая идея с подарком — и направляется в сторону Ферстаппена. Нутро требовательно воет, словно подталкивая что-то сделать. Но Джордж не знает, что делать, а признавать происходящее страшно — он сломается. Он, правда, сломается.       Макс даже не ведёт и бровью, когда рядом с его тарелкой завтрака опускается небольшой пакет. Не поднимает и головы, ибо ещё через весь зал услышал нотки лаванды, отдающей холодом. Нарочито медленно отхлёбывает фильтр и рассматривает, как просыпается город за окном.       — Я могу сесть?       — Как хочешь.       Если голос Джорджа звучит натянуто и с неким оттенком вины, то Макса — безразлично и сухо. И эта разница заставляет нутро, что первого, что второго неодобрительно завыть.       Медленно и как-то неуверенно Расселл присаживается на стул напротив и прямым взглядом изучает истинного. Тот явно не выспался — и тут даже не спишешь на то, что он решил в три часа ночи навести суеты своими загонами — ведь Макс выглядит так, словно всю оставшуюся ночь не сомкнул глаз. Большие синяки под стеклянными глазами, сухие и искусанные губы, а ещё некая тень усталости и разочарования. И от этого тошно. Он ушёл из-за соображений безопасности, из-за страха всё же навредить, но беда в том, что множеством вопросов и недоумением всё равно навредил морально. Особенно взирая на то, что Ферстаппен любит самонакручиваться и додумывать разное из-за своих травм.       Блядь, он идиот. Но самое ужасное то, что и ответов он дать не может. Джордж бежит от этого. От страха, от осознаний. От себя настоящего. Монстра. И он не хочет даже думать, чтобы Макс узнал о его поступке — он боится, что тогда Ферстаппен посмотрит на него другими глазами. Настоящими. Теми, которыми смотрит он на себя. А он не хочет терять, он боится потерять Макса.       — Как ты?       — Да нормально.       — Хорошее утро, да?       — Наверное.       Джордж недовольно морщится, рассматривая, как лениво и отсутствующе Макс потягивает свой фильтр, глядя в сторону, за окно. Всем своим видом показывает, насколько незаинтересованный в этом разговоре, да и, в целом, в нём. И это неприятно. Крайне неприятно. Хотя он понимает, что его откровенный побег от откровенного разговора посреди ночи после того, как он в кошмаре едва не пометил истинного без его согласия — другой реакции не вызвал бы.       — Поговорим, может?       — Так, мы уже говорим, — спокойно вскидывает плечами Макс. — Или это делают как-то по-другому?       — Блин, Макс, — устало взвывает Джордж, откидываясь на спинку стула. Слегка склоняет голову набок и цепляется глазами за то, как парень медленно облизывает свои пухлые губы, отставляя чашку в сторону.       — Что? — наконец-то Ферстаппен устремляет взгляд на него, показывая всю грань недовольства и некого разочарования. — Я просил тебя со мной поговорить ночью, но ты тупо ушёл. Почему я должен это делать сейчас?       — Я совершил ошибку. И не одну, если посмотреть на произошедшее. Но я не хочу ссориться, Макс, — негромко и честно отзывается британец, позволяя нагой искренности отбиться в своих глазах. — Давай поговорим? Пожалуйста.       — И ты мне расскажешь, какого хуя происходит? — прямо спрашивает Макс, вскидывая подбородком. В уверенности истинного читается вызов и некая усталость от всего этого. Джордж глубоко и обречённо вздыхает, отчего его плечи и грудь подлетают вверх, а после облизывает губы, тупясь взглядом в точку между ними. Отчаянно пытается оттянуть время, чтобы найти тот ответ, что будет правдой, но не той.       — Это был кошмар.       — Это я и без тебя понял, гений ты мысли, — пытаясь не звучать раздражённо, что не особо получается, тут же говорит Макс. — Я, в целом, о том, что происходит с тобой. Расскажи мне. Соблюдай своё первое правило, Расселл.       — Я — Джордж.       — Расселл.       Чёткий, но противно ровный тон Макса придавливает британца к спинке стула своим оттенком раздражения и усталости. А ещё злости. Он злится. Макс очень сильно злится. И он имеет полное право это делать, взирая на то, что Джордж закрывается и делает вид, что всё нормально, хотя это «нормально» перестало быть «нормальным» в момент того, как сработала его связь от кошмара в прошлый понедельник. Что же, видимо, кошмары не прекратились и всё ещё его душат. И он молчит. Он выбирает это игнорировать и не признавать. Прекрасно. Что же, Макс тоже умеет игнорировать и не признавать некоторые вещи.       Джордж наблюдает за тем, как истинный слегка склоняет голову на бок и ждёт его ответа на волнующий вопрос. Что с ним происходит? От одной мысли, чтобы признать все крутящиеся мысли в голос, у него начинают дрожать руки, лежащие на коленях, и он тут же сжимает их в кулаки. Благо, что за столом этого не видно.       — Что значит то слово, которым ты меня назвал ночью? — внезапно спрашивает Джордж, всё ещё выбирая закрываться от прошлого и своих проблем.       Макс выглядит так, словно его ударили. Искренняя просьба и вопрос сменяются нечитаемой маской, отдающей разочарованием и едва уловимой болью Джордж всё ещё от него закрывается. Его истинный всё ещё закрывается. Что он делает не так? Что с ним не так?       — Хорошо, я тебя понял, — сухо отрезает Ферстаппен и спешит встать из-за стола. Джордж тут же спешит спохватиться и тоже встать на ноги, ухватываясь за запястье. Точно также, как и Макс ночью. Только это не помогло, и он всё же сбежал. — Отпусти, — тут же тихо и нервно шипит Макс, оглядывая зал, — мы на людях.       — Отпущу, если посмотришь хотя бы подарок прежде, чем уйти, — негромко и примирительно отвечает Джордж, кивая взглядом в сторону бумажного пакета.       — А если нет? Устроишь шоу? Спалишь нашу истинность тупо из принципа? — раздражённо вскидывает бровями Ферстаппен, и от него исходит морозная аура, пытающаяся задавить собеседника. И это так смешно, взирая на то, что его омега-нутро неосознанно пытается задавить того, кому, в целом, принадлежит эта аура. Джордж не может не издать смешок и не улыбнуться от этого глупого осознания. Макс настолько привык к сыворотке, что и сам не ощущает, когда ею пользуется. И сейчас против него его же оружием идёт — только вот не действует. — Чего ты ржёшь, блядь? Ночью тебе не было смешно.       Последняя фраза отрезвляет. Расселл глупо моргает и тут же прячет улыбку, вспоминая причину их нарастающей ссоры. В момент отпускает его запястье и делает шаг назад, понимая, что всё же перегибает, до отчаяния перегибает. А ещё путается: в происходящем, в мыслях, в себе.       — Я никогда не спалю нашу истинность тупо из принципа или чтобы насолить тебе, зная, что тебе важна её анонимность, Макс, — честно и негромко роняет он. Сдавленно сглатывает, и на мгновение косится предупреждающим взглядом на людей за соседним столиком, которым явно интересная их драма. Благо, что пара — пожилая и вряд ли знает, что такое Ф1. — Просто прости.       Ферстаппен, искренне хотевший уйти, дергается и застывает на месте. Джордж выглядит слишком понурым и уставшим. Видимо, он тоже остаток ночи не спал. Серые глаза с красными линиями на белке, а мягкие губы — искусанные до крови. Лицо тусклое, словно из него высосали все жизненные силы. А ещё есть эта странная потерянность. И именно она делает что-то блядское с чувствами Макса, не позволяя злиться полноценно. Нутро слишком требовательно скулит, чтобы он успокоился и всё же дал шанс разговору. Да, не о происходящем, да не о припадке, но главное, чтобы не ссориться. Грёбаная омежья половина, к которой он никак привыкнуть не может, и которая, кажется, решает его гордость убрать нахуй. Чувствительность, блядь. Эмоциональность, сука.       Макс ещё раз смазывает нечитаемым взглядом по истинному, а после наконец-то недовольно вздыхает, ведя головой на секунду вправо.       — Ладно, — сухо отрезает он и присаживается обратно.       Это зажигает огонёк надежды в серых глазах. Ферстаппен прекрасно замечает, как в момент расслабляются плечи Джорджа, словно из них исчезает камень. Он быстро занимает предыдущее место и нервно закусывает нижнюю губу, ожидая дальнейших действий.       — Что же, мы теперь точно прямо настоящая пара, — ровным тоном изрекает Макс, глядя поверх подарка на парня. — Ты притащил мне подарок после… ссоры? Хотя это не ссора, а… что это было, Джордж?       Всё же, несмотря на недовольное этой фразой нутро, Ферстаппен пытается ущипнуть истинного и указать на дамоклов меч. Когда секундная слабость ссоры проходит, он всё же осознаёт две вещи. Первая, его бесит происходящее и бесят попытки британца от него закрыться, но он ничего не может с этим поделать. Второе, он, конечно, бы мог всё же додавить ссору и просто уйти, ничего не слушая, но это ведь сделает лишь хуже, ведь так? Джордж, который переживает очевидный пиздец, должен чувствовать, что хоть где-то есть поддержка, пусть он, сука, и закрывается. Эти рациональные мысли, к которым подводит омежья сторона, бесят, но в тоже время успокаивают, что он не делает больших глупостей и пиздеца.       — Макс…       — Уже двадцать семь лет, как Макс.       — Просто посмотри.       — В следующий раз принеси мне цветы.       — Ты любишь цветы? — с неким удивлением спрашивает Джордж, делая себе пометку.       — Нет, просто будет чем тебя пиздить, — серьёзно отвечает Макс, — ибо этот подарок маленький и судя по всему лёгкий.       Расселл пытается не закатить глаза, но пометку насчёт цветов стирает из памяти, чтобы случайно не получить шипами по лицу. Хотя, наверное, тюльпанами и пионами будет не так больно. Господи, о чём он думает. Макс же не будет всерьёз пиздить его цветами, если он их вдруг подарит? Невольно он сводит брови к переносице и смотрит на Ферстаппена, который сейчас выглядит крайне неблагосклонным. Впрочем, от него можно ожидать всё, что угодно. Но проверять как-то не хочется.       — Просто открой, — с ощутимой мольбой в голосе просит Джордж. Ферстаппен глядит на него в ответ хмуро и недовольно. Всем своим видом показывая, где он видел этот подарок и попытку британца извиниться непонятно за что. Тот просто позволяет ему испепелять себя взглядом, но терпеливо ждёт, когда подарок откроют.       Макс всё же вздыхает и тянется за небольшим бумажным пакетом. Не прерывая зрительного контакта с истинным, развязывает небольшой синий бант и уверенно засовывает руку внутрь. Что-то мягкое и приятное на ощупь сразу же даёт понять, что это игрушка, и Ферстаппен на мгновение зависает, слегка недоверчиво сводя брови к переносице. Наконец-то оглядывает зал вокруг, словно убеждаясь, что за ними никто не наблюдает, а после, под крайне внимательный взгляд Расселла, вытягивает руку с подарком.       Это оказывается плюшевый волк средних размеров с крайне уродски блаженной мордой — такое впечатление, словно он хорошо нюхнул и сейчас ловит кайф, видя динозавров в скафандре. Одетый в гоночный комбинезон непонятной команды (выглядит так, словно Мерседес, но Макс не уверен, ибо лого ноль, а по цвету костюма не особо получается судить), он держит в руках кубок, полный блядской вишни. Он медленно моргает. Раз. Два. Три. В момент открывает рот, чтобы что-то спросить, но со вздохом его закрывает, хмурясь. Переводит взгляд на Джорджа, имея множество вопросов, но в воздух срывается только одно:       — Ты идиот? — голос звучит ровно, но с отчетливыми нотками недоверчивости и искреннего осознания, что истинный где-то откопал это синтепоново-плюшевое, но крайне уродское чудо.       — Тебе не нравится? — серьёзно спрашивает Джордж, хотя Ферстаппен отлично замечает, как смеются его глаза.       — Я даже не знаю, что сказать, если честно, — всё также сухо отвечает Макс, оглядывая подарок. — Такое чувство, словно обкурился ты, а не этот волк.       — Да ладно тебе, он милый.       — Он обкуренный, Расселл.       — Во-первых, я Джордж, — сквозь мягкую улыбку возражает британец. — А, во-вторых, он милый.       — Милый сейчас ты, Джордж, — со вздохом всё же сдаётся Макс, делая акцент на имени истинного. Расселл пытается слишком довольно не лыбиться, понимая, что лёд начинает таять. — А он обкуренный. Причём конкретно, — цокая языком, добавляет Ферстаппен. А после внезапно переводит взгляд на истинного и говорит: — Хотя погоди, — расплывается он в едва заметной лукавой усмешке в виде приподнятых уголков губ, — это ведь просто ты подле меня, когда я вновь окутываю тебя вишней.       — Ха-ха, — саркастически отзывается Джордж, закатывая глаза, а после всё же улыбается, замечая, что на лице Макса мягкая улыбка, а сам он аккуратно перебирает в руках игрушку, рассматривая детали. — Но я и не скрываю, если что.       — Где ты вообще её взял? Не говори, что на заказ, иначе я прям ну… Я ахуею от твоих способностей, а после ахуею просто так, по жизни, чтобы ты такое ради меня чаще делал.       — Я, конечно, ради тебя могу многое, но всё же есть пределы моих возможностей, — ровным тоном отзывается Расселл, видя это самодовольное выражение лица истинного, которому явно нравится сказанное. Господи, Макс реально такой омега. — Не поверишь, но вот это чудо я нашёл в сувенирной лавке при отеле. Всё же гран-при, все дела.       — С вишней?       — Ну, будем честны, это не самый редкий запах омег, — спокойно объясняет такое попадание Джордж. — Там ещё были яблока, меда и шоколада.       — А с букетом лаванды не было? — лукаво щурит левый глаз Макс, смотря на истинного. Его ладонь неосознанно поглаживает ручонку волка, нервными окончаниями ощущая шелковистость. На лице играет мягкая улыбка.       — Думаешь, если бы был — я бы не купил? — с неким лёгким вызовом спрашивает Джордж, вскидывая бровями. — Всё же нельзя разлучать очевидно истинных.       Макс на эту фразу быстро бросает пронзительный, нечитаемый взгляд исподлобья на Расселла, замечая всю тень потехи, неприкрытой нежности и чего-то ещё непонятного — тёплого и неизведанного, которое идентифицировать не получается.       — Ладно, — всё же сдаётся Макс, вновь осматривая обкуренного волка, — он прикольный. Спасибо.       Джордж лишь многозначительно пожимает плечами, мол «пожалуйста», а после, расплываясь в лукавой улыбке, добавляет:       — Уверен, что наш будущий ребёнок будет от него в восторге.       — Ну уж нет, это будет игрушка его папы.       — Я думал, что у папы должны быть другие игрушки, — спокойно подмечает Джордж, не пряча озорства, — более… м-м-м… взрослые.       — Не волнуйся, — мягко улыбается Макс, сажая волка подле своей руки на столе, опирая его о кофейник. — Эти тоже есть, — невинно парирует он, подмечая, каким изумлённым и заинтересованным огоньком вспыхивают серые глаза. Видимо, попытка Расселла его смутить не только не удаётся, но и вызывает новую пищу для раздумий у него самого.       — Покажешь? — внезапно всё же спрашивает Джордж, и Макс видит, как интерес плещет в глубине зрачков. Наверняка, уже разных картинок напредставлял. Это заставляет многозначитено усмехнуться и вскинуть бровью:       — А что, хочешь поиграть?       — Быть может.       — Это не гигиенично, — в момент морщиться Макс, но фантазию, где он всё-таки показывает тот ящик в гардеробной, в себе не давит. — Поиграй своими.       — А кто сказал, что я буду играться ими без тебя? — с вызовом спрашивает Джордж, представляя какие игрушки могут быть у истинного. Как бы это не звучало, но зная Шарля и их дружбу, тот мог задарить и насоветовать Максу крайне интересные экземпляры.       — А кто сказал, что я захочу с тобой играться? — с теми же нотками парирует Ферстаппен, как-то лениво ведя взглядом снизу вверх по британцу.       — Разве нет?       Серые глаза сверкают крайне лукаво. Джордж медленно облизывает нижнюю губу и с мягкой улыбкой наблюдает за совсем не смущенным (какая наглость!) истинным, который почему-то наоборот чувствует себя по-странному королём ситуации. Фантазия уносит мыслями в сторону легкого доминирования и попыток довести Макса до оргазма лишь руками и игрушками. Несмотря на то, что это будет необычайный вызов для его самоконтроля, он более чем уверен, что раскрасневшееся лицо, полностью размазанного, разбитого на кусочки, истинного — будет того стоить.       — Пиздец, мы флиртуем, используя аллюзию на игры и игрушки, — в момент с неким осознанием выдыхает Макс, недоверчиво покачивая головой. Джордж дёргается и глупо моргает, чувствуя, как возбуждение отдаётся в пах. Только в их отношениях он мог прокатиться на эмоциональных качелях от практически ссоры до желания взять Макса здесь и сейчас. — Ты меня портишь, Расселл, — Джорджу приходиться приложить необычайные усилия, чтобы уловить, что говорят эти вишнёвые, крайне блядски любимые, губы.       — Я? — изумлённо выдыхает он, хлопая ресницами.       — Ну, я пока не Расселл, — спокойно пожимает плечами Макс. Хотя румянец всё равно едва заметно начинает алеть на скулах. Этот ответ заставляет улыбнуться Джорджа крайне тупой улыбкой:       — Пока?       — Не переводи тему.       Но все предыдущие темы в голове Расселла заменяются именно этим очередным осознанием, что, быть может, Макс когда-то всё же согласится на смену фамилии. Ладно, не когда-то. После того, как он сделает ему предложение и они решат играть свадьбу. Он не знает, когда это будет, но от одной мысли, что истинный позволит и в таким способом очертить его территорию, принять защиту — ни в коем случае не указать слабость — ему хочется глупо улыбаться. О радостном мурлыкании нутра и вовсе можно не говорить.       В момент Джордж всё же вздыхает и решает хотя бы косвенно возвратиться к произошедшему ночью. Несмотря на то, что он все ещё выбирает убегать от осознаний, один большой вопрос алеет внутри, разрастаясь в размерах. Тот взгляд голубых глаз, с застывшим ужасом и недоумением, крайне чётко отбился в памяти, отчего, как бы ему не хотелось, но глупые мысли раскручиваются в крайне плохом направлении. Может Макс ещё и не осознал, но тот факт, что он может это чувствовать — всё равно присутствует. Это природа и инстинкты. И он не впервые проёбывается в таком ключе. Вспомнить только его период…       — Ты боишься меня теперь? — с ощутимым волнением в голосе и заметным дрожанием рук негромко спрашивает Джордж, серьёзно смотря на Макса. Тот лишь кратко моргает, пытаясь всем своим видом не показывать, насколько тупой этот вопрос. Но тяжелый вздох всё же срывается с губ.       — Почему я должен тебя бояться? — искренне задаёт встречный вопрос Макс, подаваясь вперёд. — Ты самый безобидный ручной волк на свете. Причём мой, — в момент он опускает взгляд на игрушку, которая стоит подле правой руки и кратко усмехается. — Ты вот… — он кивает головой на подарок, — вот он.       — Блин, Макс…       — Я серьёзно, Джордж, — видя, что истинный не воспринимает его в серьёз, думая, что это шутка. — Я не знаю, что так сильно триггерит и изводит тебя в твоих мыслях, что ты боишься мне это рассказать, но я более, чем уверен, что ничто не заставит меня бояться тебя, — Расселл сдавленно сглатывает и утыкает взгляд между ними, не в силах выносить эту обнажённость и чистоту в голубых глазах. — Джордж, ты сдержался в свой период, выбрав боль. В момент моей большой глупости и наших не слишком хороших отношений ты сдержался, выбрав боль… — Макс видит, как несогласно ведёт подбородком истинный, смазывая глазами по его губе со шрамом. — Да, сегодня ночью ты практически потерял контроль, но всё обошлось… И, если уж так подумать, то быть помеченным сейчас не так страшно, как в тот самый период, — скорее себе, нежели в тему разговора издаёт Ферстаппен, словно раздумывая над этим вариантом. — Но сейчас не об этом. Я хочу сказать, что ты закрываешься и пытаешься удержать то, что очевидно уже подтекает… Как я пытаюсь это делать с осознаниями, которые временами меня кроют после того, как я доверился и рассказал тебе о жаре, — Макс слегка подаётся вперёд, упираясь локтями в стол и обхватывая их руками. — И я хочу, чтобы ты доверился мне.       Вот он. Ебучий камень преткновения. Доверие. Макс не ощущает доверия с его стороны. Впрочем, этого стоило ожидать. Нельзя добиться искренности и открытости от человека, не давая ему в ответ этого, и ждать, что он будет чувствовать себя комфортно. Но загвоздка в том, что для него тут играет именно не недоверие, ведь Джордж доверяет Максу. Правда, доверяет. Просто его пугает само прошлое, от которого он бежит, и пугает то, каким в этих голубых глазах станет потом он. А он не перенесёт, если в них будет отвращение и страх.       Он монстр. Он ебучий монстр.       — Я доверяю тебе, Макс, просто… — Джордж сдавленно сглатывает, пряча взгляд где-то между ними. — Просто всё слишком сложно даже для меня, и я честно не хочу… не хочу об этом думать.       — Но оно догоняет тебя. Ты ведь видишь. Сам ночью попытался от этого сбежать, — практически ласково, едва слышно возражает Ферстаппен. — Ты чего-то боишься, — твёрдо добавляет он, сдерживая порыв протянуть руку и сжать его ладонь, чтобы показать, что находится рядом.       — Ты прав, — честно отвечает Расселл. — Я ушёл, потому что боялся причинить тебе вред. И до сих пор боюсь.       — Но ты ведь не причинил бы, — Макс говорит это так легко, словно это правда, а не лотерея, когда его нутро вновь возьмет верх. Словно на его теле нет очередной раны от джорджевого клыка. — И не причинишь.       — Откуда ты знаешь?       — Я знаю тебя, и мне этого достаточно.       Джордж наконец-то вновь позволяет себе встретиться глазами с голубым взглядом напротив. В них играют огоньки тепла, поддержки и волнения, а ещё искреннего желания помочь и понять. Внутри вновь щемит, а животная половина, всё ещё скулящая в попытках скрыться от давящего прошлого, на пару мгновений смолкает, ощущая радость от того, что истинный всё ещё его не боится и всё ещё выбирает от всего этого пиздеца уводить.       — Кстати, ты вновь забрал мой первый раз, — когда понимает, что ответа в этой теме не дождется, внезапно говорит глупость Макс, приподнимая уголки губ в насмешливой улыбке. Джордж несколько раз недоумённо хлопает ресницами и хмурится, ведя подбородком. — Мне никогда не дарили подарков именно в отношениях. Это, несмотря на окрас ситуации, оказывается приятно.       — То есть, ты хочешь сказать, что первым подарком, который ты получил, стал обкуренный волк?       — Мне припоминается, что ты говорил, что он милый.       — Блядь, — лишь как-то недоверчиво сквозь усмешку выдыхает Джордж, в момент откидываясь на спинку стула. Утыкается глазами в свой тупой подарок и не может поверить, что это синтепоновое нечто — в целом, первый подарок, который получает Макс. Хотя, об этом тоже можно было догадаться, взирая на его скудный опыт и отсутствие хотя бы каких-то отношений. Нельзя сказать, что этот презент плохой — он реально прикольный, но он с чётким оттенком ночного инцидента, а омеги, как более чувствительный вид, обычно навсегда запоминают все важные себе моменты. Особенно первые разы. И ему не хотелось, чтобы в памяти Макса за этими приятно-тёплыми эмоциями и смешками, было воспоминание о том, как его кошмар взял верх и он его едва не пометил.       Блядь, он практически потерял контроль.       — Но он, правда, классный, Джордж, — не понимая этой странной реакции, спешит добавить Ферстаппен, слегка наклоняя голову вперёд, чтобы поймать его взгляд.       Британец на это едва заметно вздрагивает и приподнимает уголки губ. Мысли вновь начинают гудеть в голове, как пчёлы в улье. И он никак не может их заткнуть. События последней недели смешиваются с прошлым и потенциальными ситуациями, где Максу могут навредить, и всё это отдаётся в ночной инцидент, где он сам практически ему навредил.       Он не справляется.       Он теряет контроль.       — Так что, всё же значит то слово, — пытаясь отвлечься от раздумий, возвращается к первому глупому вопросу-порыву Джордж. Макс невольно хмурится, а после в момент всё же осознаёт.       — Schatje? — с некой мягкой и нежной улыбкой говорит он, и тут же ловит утвердительный кивок истинного. — Это значит «сокровище» или ещё «милый», что тебе больше нравится… В целом, оно происходит от слова «schatz», которое обозначает «сокровище». Просто добавляется уменьшительный суффикс -je, и всё, можно выражать свою лю… свои чувства, — чуть запинаясь, спокойно объясняет Макс, наблюдая за тем, как на лице напротив понемногу растекается крайне милая, но крайне глупая улыбка. И от неё становится тепло. Очень тепло. Отдаётся куда-то в грудь, сжимая сердце в тески.       — Так… я твоё «сокровище»? — с некой украдкой спрашивает Расселл, чувствуя, как нутро податливо мурчит, довольное этим фактом. В целом, странное трепетание пульсирует телом, даруя возвышенность момента и осознания, к которым лишь нужно дойти. Или же позволить себе принять, перестав бежать.       — На английском не так красиво звучит, — вновь морщится Макс, а после вздыхает. — Ты мой schatje, Джордж.       Расселл на это лишь удовлетворённо кивает. Он никогда до этой ночи не то, что не слышал этого слова, он даже не задумывался над тем, чтобы истинный когда-нибудь как-то ласково его называл. Макс не из тех людей, которые привыкли так выражать свои эмоции. Но, видимо, отцовские установки понемногу всё же перестают давить в нём омежью сторону, давая свободу действий. К слову, о родном языке Макса он, в целом, забывает, отчего то, что ласковое обращение, по которому он решает к нему обращаться, крайне приятная неожиданность.       В момент в голове всплывает тот глупый разговор с парнями на собрании, когда они решили его отвлечь от первой стычки с Йосом, начав упрекать, что он не знает и не желает знать иностранного языка. Ведь их с Максом романтичные моменты под угрозой. Что же, языка он всё же не знает, но Ферстаппена, в перспективе, действительно, может хватить.       Эта мысль крайне глупая, но такая тёплая, что вызывает краткий искренний смешок и блестящие восторгом глаза.       — Ты чего? — в момент недоумённо хмурится Макс, не понимая этой веселости истинного. Нутро настораживается, а волна стыда готова накрыть с головой. Он звучит глупо?       — Я просто вспомнил, как парни меня убеждали, что мне нужно начать учить иностранный язык, чтобы создавать с тобой романтические моменты, — посмеиваясь, объясняет Джордж, с некой ноткой недоверчивости покачивая головой. — Наверное, всё же нужно начать изучать голландский.       — Даже не вздумай, — тут же возражает Ферстаппен, резко ведя рукой в сторону, словно отметая эту идею. Расселл лишь подозрительно хмурится:       — Почему это?       — Вдруг я захочу признаться тебе в любви, а ты ещё это поймешь? Нахер надо, — на полном серьёзе произносит Ферстаппен, и Джордж не сдерживается. Громко хохочет, запрокидывая голову назад. Господи, какой же он ребёнок. Какой же временами идиот. Это невероятно, и так… тепло и по-родному. Он хочет видеть этого по-милому насупленного Макса всегда.       — А ты уже хочешь признаваться мне в любви?       — Ну, нет… — честно тянет голландец. — Но когда-нибудь придётся.       — Вот прям «придётся»? Не «захочешь», а «придётся», да?       — Ты придираешься, Джордж.       Расселл лишь добродушно закатывает глаза, не зная, что на это отвечать. Истинный выглядит до ужаса довольным и мягким. А ещё прекрасным. Хотя, он всегда выглядит прекрасным. В груди вновь жмёт от одного осознания, что он с ним, и он не прячется. Он уже хочет что-то вновь сказать, но внезапно его телефон вибрирует. На автомате вытаскивает его из кармана и недоумённо хмурится, когда видит сообщение.

09:48 [Берман]:

просто скажи «да»

09:48 [Берман]:

Джордж, умоляю

      — Что такое? — негромко спрашивает Макс, видя, как между густыми бровями истинного пролегает морщина недопонимания. Ведёт глазами к смартфону в руках Расселла, выжидая ответа.       — Да Берман что-то…       Джордж запинается, когда видит, как Кими слишком резво направляется в сторону их столика. На лице итальянца крайне странное выражение. Даже страннее просьбы Оливера. Какое-то нечитаемое, но в то же время отдающее волнением, виной и восторгом, словно тот только что загорелся невероятной идеей.       — Приве-ет! — сквозь широкую улыбку тянет Антонелли, останавливаясь сбоку от столика. Что Макс, что Джордж, невольно напрягаются, видя этот непонятный вид малого.       — Что ты хочешь? — без приветствий, сразу же задаёт главный вопрос Расселл, чувствуя тревогу из-за сообщения Бермана.       — Почему ты такой…       — Кими, — строго прерывает его старший, и Максу даже становится жаль Андреа, ведь тот в момент как-то тускнеет на глазах, опуская плечи. Нервно закусывает губу и неосознанно теребит руками скатерть.       — Мама позвала нас с Оливером на обед.       — И?       — Нам нужна поддержка от того, кто умеет отбиваться от словесных перепалок, — выпаливает Андреа в ответ на выжидание Джорджа. Тот уже начинает качать отрицательно головой, понимая, к чему клонит младший. — Поэтому, не мог бы ты… вы, — исправляется он, кивая подбородком в сторону Макса, — пойти с нами?       — Ты говоришь об обеде с Вероникой Антонелли? — скептически спрашивает очевидный факт Расселл.       — Да, — лишь и пищит в ответ Кими. — Мама будет только рада вам! Честно! Она давно хочет поблагодарить вас за помощь с моей первой жарой.       — Ты рассказал маме, что мы помогали тебе с жарой? — недоверчиво уточняет Макс, в момент настораживаясь. — Как ты объяснил ей наши сути? Окей, Джордж — альфа, это ясно, но моя?..       Кими на мгновение замирает, расширяя глаза, а после в момент рвано вздыхает и на выдохе практически пищит ответ:       — Я ей сказал правду…       — Что?!       — Но только ей! Она никому не рассказывала и не расскажет. Она хорошо хранит секреты, ваш уже более двух с половиной месяцев! — спешит заверить Кими, рассматривая, каким недовольным и злым становится лицо Макса, суть которого рассказали без его согласия. Джордж ощущает, как вишня начинает отдавать гнилью, и шумно вздыхает.       — Малой, ты не имел права это рассказывать. В наше время за это судят, — пытаясь звучать ровно и строго, не поддаваясь на нутро, которое раздраженно шипит на Антонелли из-за расстроенного истинного, говорит Джордж.       — Я знаю, и я виноват. Макс, прости, но у меня не было выбора. Мама начала расспрашивать о моей первой жаре, и я сказал, что Джордж был со мной — она тут же, не слушая объяснений и заверений, что он ничего не сделал, уже собиралась звонить Вольффу и возмущаться, отчего мне пришлось выпалить правду, чтобы её успокоить.       — Погоди, — с неким осознанием роняет Джордж, слушая всю эту историю, — ты ей и про истинность рассказал? — он устремляет недовольно-вопросительный взгляд исподлобья на парня. И испуганно-виноватое выражение лица итальянца всё говорит за себя. — Блядь, Кими… — он упирает локоть в стол и пальцами этой же руки потирает переносицу. — Какого чёрта ты молчал более двух месяцев?       — Потому что я знал, что вы расстроитесь и… и…       Макс, который всё это время, молча, слушает воспитательный процесс от истинного, замечает, как Андреа пытается держать себя в руках. Но в один момент всё же подходит к грани. Его руки крепко сжимают край стола, а дыхание становится рванным, к глазам подкатывают слёзы. И это необычайно странно. Ну ладно, рассказал — эта женщина, судя по рассказам всех, могла вынудить это сделать. Но она же уже, как минимум, два месяца молчит и никому не говорит. Всё же хорошо. Мысль о том, что тут запрятана какая-то другая причина селиться в мыслях.       — Ладно, поедем, — устало вздыхает Ферстаппен, не давая малому окончательно расклеится и разреветься посреди ресторана отеля, — всё равно у нас планов нет.       Кими, слыша это, тут же поднимает радостный взгляд на парней. Джордж дёргается и тут же утыкает нахмуренный взгляд в истинного.       — Поедем?       — Ага, — спокойно подтверждает Макс, пожимая плечами. — Ты против?       Расселл лишь устало вздыхает. Вообще, у него сегодня из планов было хорошенечко загнаться и пробежать километров пять на беговой дорожке, чтобы физическая боль глушила грёбаные мысли.       — Да я понял, что у меня выбора нет.       — У тебя всегда есть выбор.       — Правда?       — Нет, — тут же отрезает Макс, а после переводит взгляд на крайне счастливого малого. — И где будет обед?

***

      Среда. Дом Марко Антонелли. Болонья. Италия.       13:22       — Это моя фирменная лазанья, рецепт которой хотят все подруги, но как я могу рассказать семейный рецепт? Это же sacro!       — Аромат изумителен, Вероника, — мягко улыбается Джордж и действительно улавливает что-то неописуемо невероятное обонятельными рецепторами. И это заметно приободряет, смотря на то, что он чувствует себя, словно выжатый лимон.       Дорога в Болонью заняла час. И это на скоростном поезде. А он искренне ненавидит поезда и, даже несмотря на то, что они сидели в самом углу и пытались не отсвечивать, фанаты всё равно узнали в их четверке известных гонщиков, отчего двадцать минут поездки превратилось в раздачу автографов. А ещё, сама атмосфера напрягала. Ладно, между ними с Максом незакрытым гештальтом висит ночной инцидент и его причины, но Кими с Оливером тоже не в самом лучшем состоянии. Это стало ясно по тому, как Берман при посадке внезапно сел около него, а Кими напротив, возле Макса, и всю дорогу друг друга игнорировали. Точнее, Антонелли что-то и хотел сказать, но Олли показательно утыкался в телефон, слушая музыку.       Впрочем, и сейчас ситуация не лучше. Они с Максом лишь недоумённо переглядываются каждый раз, когда ловят слишком отчётливую грань напряжения, исходящую от младшей пары. То попытка Кими сжать руку Оливера прерывается тем, что Олли той рукой за чем-то внезапно потянется, то игнорируется попытка что-то шепнуть на ухо. Слишком странно.       — Олли, а ты планируешь получать высшее образование? — уже по этому вопросу становится понятно, что в Веронике включается режим допроса. Парень вздрагивает, словно после долгого сна и медленно моргает, смотря на мать истинного.       — Даже, если бы я хотел, не могу представить это возможным. Гонки и подготовка к ним забирают всё свободное время.       — Но почему же? Главное, желание и…       — Вероника, среди гонщиков мало тех, кто даже школу окончил, что уже говорить о высшем? — как бы между прочим с некой примирительно-давящей улыбкой вставляет свои пять копеек Джордж, замечая насмешливый взгляд Марко, который, видимо, сразу же решил не влезать в планы жены. — А Оливер закончил с отличием даже.       Расселл не знает, закончил ли Берман школу с отличием, но эта фраза заметно успокаивает женщину. Это видно в каком-то рванном кивке. Джордж ловит благодарный взгляд малого и подбадривающе подмигивает, как-то в момент осознавая, насколько он ещё зелёный. Это понимание даже факт его тугодумства перекрывает.       — А какие у тебя, в целом, планы на жизнь?       — Как хорошо, что твой отец мне таких допросов не устраивал. Он просто решил меня невзлюбить с подросткового возраста, — негромко со смешком шепчет Джордж, наклонившись к истинному. Тот несильно ударяет его локтем в бок, всем своим видом намекая заткнуться.       Но всё же не может мягко не улыбнуться. Этот Расселл такой спокойный и настоящий своей непосредственностью и не напряжением, что не подметить этот момент и не заземлиться — не может. Максу хочется чаще видеть именно такого Джорджа: открытого, умиротворённого, не думающего над тем, что сказать, как закрыться и от чего-то его отгородить. Без этой нахмуренности, отчего между бровей залегает глубокая морщина. Без слегка сощуренных перед ответом глаз, дающих понять, что он подбирает слова. Без сжатых в тонкую линию губ, которые говорят, что он готов опять закрыться. Хочется видеть просто Джорджа. Такого, какой он есть внутри. Каким он был в момент на набережной, на стадионе, в жару, на яхте. С ним.       Господи, от того, насколько он лю… насколько ему нравится Джордж, в его груди всё замирает.       — … это я поняла, — резкий взмах руки и крайне торопливо-требовательный голос Вероники заставляет Макса вздрогнуть и вернуться в реальность. Он смотрит на Бермана, которого женщина прерывает на полуфразе и ему становится его искренне жаль. — Но что насчёт вашей истинности? Каким ты видишь ваше будущее?       — Мам… — как-то жалобно просит Кими, но в ответ лишь получает предупредительно-сощуренный взгляд. Тут же затыкается, опуская голову вниз. Парни видя, как он пытается протянуть руку к ладони Олли под столом, чтобы подбадривающе сжать, но тот лишь быстро её убирает.       Джордж хмурится, оглядывая то, как Оливер отсутствующе глядит в сторону и вздыхает.       — Ну, я не то, чтобы прямо над нашим будущим раздумывал и…       — Разве альфа не должен продумывать всё наперёд, заботясь о своей паре?       — Так, я забочусь, просто…       — Просто «не думаешь», правильно?       — Нет, — тут же шумно и как-то напряжённо-испуганно выдыхает Берман, пытаясь отбиться от этого напора женщины. Остальные лишь быстро переводят взгляд с парня на сеньору Антонелли и обратно. — Вы меня не слышите. Я гово…       — Я тебя не слышу?! Оливер, пого…       — Вероника, — внезапно встревает Джордж, примирительно улыбаясь, — Кими даже двадцати нет, зачем торопить события? Пусть молодостью наслаждаются, — разводит руки в стороны и с некой благожелательностью смотрит на женщину. Она лишь недовольно щурит глаза.       — Я не хочу, чтобы мой сын через несколько лет разочаровался в своём альфе, который не может даже внятно мне сказать, каким он видит их будущее.       — При всём моём уважении, но Вы слишком строги к Оливеру — он замечательный и ответственный парень, который не желает Кими ничего плохого. Да, и быть уж полностью откровенным, Вы не сможете повлиять на их истинность, так как это, в целом, дело Кими и Олли, — Расселл пытается звучать мягко и размеренно, совсем не давя. В отличии от итальянки, которая лишь более недовольно хмурится, готовя, видимо, очередную проповедь. На мгновение он косится взглядом в сторону Оливера — невероятно унылого и серого — и подбадривающе кивает, словно говоря: «не боись, прорвёмся, я тебя не брошу, всё же одна стая», а после всё же глядит на Кими, не находящего себе места. Макс, как и Марко, словно немые свидетели происходящего: едят и пьют. Ну хоть кому-то хорошо.       — Возможно, я не смогу повлиять на их истинность, но уберечь своего сына от очевидной ошибки, точнее…       — Хватит, — в момент негромко, но чётко говорит Оливер. Упирается ладонями в стол и отодвигается на стуле, издавая неприятный скрежет по паркету. — Я долго терпел ваше предубеждение, но хочу сказать, — он медленно встаёт, нависая над столом. — Знаете, где я видел вас и вашего сына?.. Да идите оба нахер, — Джордж не успевает перехватить свою отвисающую челюсть и давится вином. Вероника на это издаёт изумлённый вздох, Марко застывает, а Макс невозмутимо забрасывает в рот немного лазаньи, наблюдая за разворачивающейся сценой. — Это не я, блядь, целуюсь с другими в клубе, когда мой истинный теряется в раздумьях, какой блядский подарок сделать в честь официального предложения по традиции. И не я прошу его подыграть перед своей матерью, что у нас всё хорошо, потому что ляпнул об истинности, а признаться ей о своём проёбе — страшно.       — Олли…       На мягкое и жалобное обращение, Кими получает в ответ лишь крайне серый и болезненный взгляд.       — Ты что-то знаешь об этом? — аккуратно наклоняясь к Максу, шёпотом спрашивает Расселл, не отрывая глаз от парня напротив. Тот нервно чистит горло и отрицательно качает головой:       — Нет, а ты?       — В первый раз слышу… Ну, кроме того, что малой, — он едва заметно ведёт подбородком в сторону уходящего Бермана, — действительно думал над традицией.       — Ага, — с каким-то осознанием кивает Ферстаппен, ловя тот момент, как Андреа подлетает на ноги и бежит вдогонку за истинным. — Может, тоже феромоны соблазнения?       — Оливер адекватный и не стал бы винить Кими в том, в чём тот не виноват, — тут же тихо возражает британец. — Похоже, реально малой что-то начудил. Точнее, с кем-то уже целовался.       — Меня от этих эмоциональных качелей стаи тошнить будет.       — Понимаю, — с преувеличением кивает Джордж и оглядывает застывших в изумлении родителей Кими.       Большие карие глаза Вероники испепеляют тарелку. Её шок настолько большой, что из рук выскальзывает вилка. Осознание того, что именно её сын в первую очередь портит отношения с истинным, видимо, никак не хочет укладываться в голове. Она глупо моргает и смотрит на Марко. Тот белее тарелки, на которой покоится его третий кусок лазаньи.       — Ладно, спасибо за приглашение, — вставая из-за стола, негромко и как-то примирительно начинает Джордж, аккуратно подхватывая своего истинного под руку. — Было очень вкусно, но мы, наверное, пойдем… Съемки, интервью, отдых… Ну, все дела.       — Да… да-да, конечно, — лишь и выдавливает из себя женщина, даже не поднимая головы. — Спасибо, что присматриваете за Кими и что… кхм… пришли…       Макс ловит себя на мысли, что этот момент очень сильно отдаёт каким-то фильмом, вот где-то он видел эту сцену, а после мило улыбается напоследок, позволяя Джорджу себя увести прочь.       Ну, по крайней мере, лазанья, действительно, вкусная.

***

      Четверг. Паддок. Монца. Италия.       11:35       Макс волнуется. А ещё ничего не понимает. Хочет, но не может. Не хватает данных, не хватает вводных. И Джордж не спешит ему их давать. Старается не напоминать о своих кошмарах и постоянно уводить от этой темы. У них своеобразная неозвученная договорённость об этом не говорить, словно Макс соглашается дать ему время. В каком-то понимании, это действительно так, но не нервничать и не накручиваться он не может. Ему больно за истинного, но он ничего не может с этим поделать.       Всё же нутро не такое и блядское. Даже хорошо, что оно остановило вчерашний пыл нарастающей потенциальной ссоры. Ведь имея тот относительно спокойный разговор в ресторане, Макс добился от Джорджа, чтобы они вновь спали вместе, только в этот раз с небольшим экспериментом: он будет его окутывать успокаивающими феромонами, чтобы проверить, пропадут ли кошмары. Ответа ему Расселл утром так и не сказал, но выглядел куда свежее, да и пометить ночью не пытался — по крайней мере, Макс бы заметил (чёрный юмор вещь всё же хорошая).       Но, несмотря на это, внутренний омега не позволяет мыслям заткнуться, и самое хуёвое, что эти мысли идут в самонакручивание того, что вся проблема в нем. Это он неправильный, он не умеет быть омегой, которым от природы дано лучше чувствовать партнёра, чтобы те хотели открываться. Чёртов разговор с парнями во вторник, лишь подпитал его самоугрызения и мысли о себе. То есть, да. Он согласен, что альфы не дети — их в слюнявчик одевать при каждом приёме еды и убаюкивать не нужно, но поддерживать и помогать — это база любых отношений. А в их с Расселлом всё пока что происходит наоборот. И это угнетает, заставляя искать ответы, что же с ним, сука, не так, раз его истинный не хочет открываться. Очевидные факты, что это травма, нутро целенаправленно игнорирует.       Джордж дёргается, когда дверь его комнаты открывается без стука. Макс выглядит слишком бодрым, как для того, кто всю ночь был в неглубоком сне, ведь контролировал свои феромоны, делясь.       — Я думал, у тебя съёмка.       — Я быстро управился, — отмахивается Ферстаппен, закрывая за собой дверь. — Я тебе тут чай принёс, — мягко улыбается он, ставя стаканчик с горячей жидкостью. Аромат бергамота приятно ударяет по обонятельным рецепторам, и заставляет Расселла недоумённо на него посмотреть.       — «Earl Grey»?       — Твой любимый, — спокойно пожимает плечами Макс, рассматривая грань благодарности, нежности и чего-то ещё в серых глазах. — Как ты?       — Пытался поговорить с Кими, но тот лишь отмахивается, а ещё от него несёт настолько кислым запахом помидоров, что просто невыносимо. Видимо, ему из-за ссоры с Берманом даже супресанты не помогают, — устало отзывается британец, подхватывая чай. Его теплота приятно покалывает в кончики пальцев. — Хотел найти Оливера, но тот вроде ещё даже не приехал.       — Это прекрасно, schatje, — сдержанно кивает Макс, присаживаясь рядом на кровать. — Но я спрашивал о твоём самочувствии.       — Да я нормально, — словно не понимая, отчего этот вопрос, негромко отвечает Джордж. Пытается держать нутро и прошлое в руках. Крупицы самоконтроля всё ещё позволяют это делать, когда всё спокойно. — Волнуюсь за малых.       — А меня больше волнует то, что ты потерянный эти дни, — честно отвечает Макс, рассматривая всю серость, которой полнятся морщины на лице и синяки под глазами истинного. — А ещё тебя мучают кошмары из-за того припадка. Мучают ведь?       — Макс… — устало выдыхает Джордж и, не в силах выносить этот мягкий, но прямой взгляд Ферстаппена, утыкается глазами в стаканчик с чаем.       — Да ладно, проехали. Я и так всё понимаю.       Тишина умиротворённая и не такая давящая, как раньше. Джордж рассматривает чай, а Макс Джорджа. Чувствует, как неприятно скулит нутро, требующее что-то сделать. Но что тут сделаешь, если Расселл, блядь, не хочет рассказывать? Мысли, к сожалению, он читать ещё не умеет.       — Вообще, у меня для тебя тоже кое-что есть, — с какой-то смущённой улыбкой внезапно говорит Джордж и под вопросительно-заинтересованный взгляд Макса тянется рукой к своему рюкзаку. В пару движений раскрывает боковой карман и вытаскивает что-то небольшое. Когда до понимания Ферстаппена доходит, что это, его смех наполняет комнату.       — Ты серьёзно? — между смешками выдавливает он, рассматривая очередную маленькую мягкую игрушку в виде волка. Серый, но на кончиках шерсти отдающий белым; пушистый и, очевидно, до ужаса мягкий, отчего пальцы Рассела просто тонут в очертаниях туловища. Одетый в чёрный плащ, на котором что-то изображено.       — Ну, тот волк был обкуренным, а этот милый. Да ещё и с лавандой, — Джордж указывает на едва заметный цветочный принт плаща. Ферстаппен лишь недоверчиво со смешком выдыхает.       — Это просто… — Макс с глуповатой улыбкой, не зная, как реагировать на эту очевидную очередную нелепость от истинного, рассматривает игрушку, перебирая в своих руках. — Ты мне коллекцию волков собирать будешь?       — А хочешь? — с неким вызовом спрашивает Джордж, вздёргивая подбородком. Слегка лукаво щурит глаза и бросает мимолётный взгляд на пухлые, вишнёвые губы.       — Если готов быть не единственным волком в моей жизни, то…       — Ну, это немного неправильный подход, всё же этих волков дарю тебе я, поэтому они не смогут занять твоё сердце, которое по праву принадлежит мне.       — Да ты что? А чего я об этом не знаю, Расселл? — наигранно возмущённо спрашивает голландец, поворачивая голову к парню. — С каких это пор моё сердце забито тобой? Там случайно таблички ещё не висит?       — Думаю, что повешу, — сверкает лукавым взглядом Джордж, а после не давая чем-то возмутиться и продолжить этот тупой спор пододвигается ближе и затягивает Макса в мягкий, слегка требовательный поцелуй. Тот лишь недовольно цокает в него, но всё же улыбается, ощущая, как лаванда приятно окутывает его с ног до головы. Это мягко, тепло и нежно. А ещё со странным оттенком вины — или же это всё паранойя Макса.       — Ты идиот, Расселл, — с какой-то обречённостью выдыхает голландец, когда истинный отодвигается. Скользит мягким взглядом по его лицу, замечая тень улыбки, а после сильнее сжимает в руках игрушку. — Но спасибо.       Джордж лишь кивает, и этот момент искреннего спокойствия крайне остро резонирует с происходящим вокруг. Словно он наконец-то позволяет себе перевести дыхание прежде, чем вновь броситься в пучину проблем и угрызений.       И Максу хочется верить, что это он дарует своему истинному этот покой.

***

      Суббота. Паддок. Монца. Италия.       11:45       Макс, действительно, загоняется.       Почему-то в его светлой голове мысли раскручиваются не в понимание травмы Джорджа, а того, что проблема в нём, в неправильности его, как омеги, отчего истинный просто не желает делиться с ним своими эмоциями и переживаниями.       Ферстаппен опускает взгляд вниз на таблетки в руке, которые должен выпить из-за курса лечения гормонов, и лишь больше вязнет в этом понимании. Вот тебе очередное подтверждение того, что он — неправильный, бракованный. Эмоции не различает, добиться правды и искренности не может, да и ребёнок в будущем под вопросом. Хет-трик просто.       Макс устало вздыхает, косясь на телефон. Обычно Джордж просто-таки заваливает его тупыми и раздражающими сообщениями, но последние дня два эта динамика сошла на нет, ограничившись краткими «утро» и «как ты?». И, конечно, мозгами он понимает, что всё из-за той херни, которая давит на Расселла, но нутро, метающееся из стороны в сторону и впервые за долгие годы ощущающее свободу действий, лишь наваливает мыслей, что он делает не так. Блядская эмоциональная составляющая.       Макс старается быть внимательней: таскает Джорджу чай между брифингами и практиками, следит за ним издалека, пытаясь улавливать все изменения настроения и поведения, ничего не расспрашивает и, молча, позволяет себя подолгу обнимать вечером. Шутки-шутками, но он уже два дня подряд, словно зарядная станция — Джордж, захватывая его в кольцо рук, утыкается носом в залозу и просто лежит, размеренно дыша. Приятно знать, что ты всё ещё можешь успокаивать своего истинного, но неприятно не знать от чего именно.       Беда только в том, что Ферстаппен от природы нетерпелив и ему не нравится делать что-то, не видя хотя бы на горизонте результат. А в том, как Джордж всё ещё делает вид, что всё нормально, но впервые за долгое время хлещет воду с мятой, на что подозрительно косится не только Тото, но и стюарды, фиксирующие количество, хоть какого-то результата в ближайшем времени ожидать не стоит. К слову, вчера, когда ему удалось вырвать для себя полчаса свободного времени и направится к Шарлю, тот на всё происходящее и его волнения лишь пожал плечами и просто сказал: «Господи, просто воспользуйся своей секретной силой и добейся ответов», а после, видя его тупое лицо, выпалил: «Блядь, Макс, да просто трахнись с ним. Ты омега, соблазни и узнай всё, что хочешь.»       Ферстаппен тогда лишь издал глупое «о» и тут же как-то смутился. То есть, очевидно, секс с Расселлом — это нормально. Он у них уже был. Но как-то с момента жары он об этом не задумывался, да и с этими проблемами и разными случаями не до этого было. Боже, это уже старость?       В любом случае, ночью, лежа в объятиях тихо сопящего Джорджа, он крутил эту мысль со всех сторон, понимая, что и сам не против немного… ну… потрахаться. Всё же как-то он забывает об этой прекрасной функции отношений, хотя взирая на то, что у него их никогда не было, и все его связи всегда представляли из себя одиночный секс, не странно, что он об этом не подумал. Из минусов, Расселл за эти две недели никаких попыток его соблазнить не делал. Конечно, в понедельник сразу же после жары случился тот инцидент с припадком парня, стриггеривший истинного, отчего его мысли были заняты другим. Но всё же. Из плюсов, кстати, флирт присутствует, как и огоньки желания в серых глазах в эти моменты. Джордж ведь хочет его, он сам это сказал. В любом случае, какой альфа откажет своему омеге, ведь так?       Именно на этой мысли Макс прерывает свои раздумья, замечая Расселла, говорящего с Тото у моторхоума. Останавливается, не доходя метров двадцать, и спешит опереться на соседнюю стенку плечом и скрестить руки. Позволяет той едва уловимой нити вишни самой дойти до рецепторов истинного и дать понять о своём присутствии. Спустя несколько секунд Джордж заметно оживляется и тут же ведёт головой в его сторону. Мягкая улыбка тут же появляется на его лице и он, что-то сказав Вольффу, быстро от него отходит под крайне лукавый взгляд.       Макс лишь ждёт, позволяя сердцу биться в крайне сбитом ритме трепетания.       — Привет.       — Привет, — негромко кивает Расселл и как-то рвано оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает, несмотря на то, что они практически стоят посреди паддока. Пусть и в стороне. — Ты как?       — Да нормально. Только что с брифинга с командой. Ты? Выглядишь уставшим.       — Это ты выглядишь уставшим, смотря на то, что вторую ночь окутываешь меня успокаивающими феромонами, чтобы я мог поспать без кошмаров.       — Но они всё равно присутствуют.       — Да, — не видя смысла врать, кивает Джордж. — Но не в том объёме, как раньше.       — Значит, всё не зря, — беззаботно пожимает плечами Макс.       Расселл уже хочет возмутиться, как в момент замирает. Изумлённо расширяет глаза, глядя прямо на мягко улыбающегося истинного. Тот до ужаса выглядит спокойным, и от этого лишь больше дурно. В хорошем понимании. Вишня, крайне сладкая и любимая, в момент смазывает по его залозе, заставляя нутро встрепенуться и требовательно зарычать в желании.       — Ферстаппен, — обращение звучит крайне хриплым голосом, — ты что, пытаешься меня соблазнить?       — Возможно, — лукаво, в том же звуковом диапазоне отзывается Макс. Его ладонь стряхивает невидимые пылинки с плеча Джорджа, в моменте опускаясь вниз и как бы случайно проводя невесомым движением по груди. Британец лишь сдавленно сглатывает, ощущая, как феромоны соблазнения, отдающие вишней и гортензией, нагло пробивают его рецепторы. Внутренний альфа в предвкушении, жалобно скулит и требует. В паху теплеет, а нижняя часть комбинезона становится тесной.       — Мы в паддоке.       — И что?       Такой небрежный ответ Макса на его попытку образумить лишь больше распыляет Расселла. Он глядит в эти невероятные голубые глаза напротив и видит там озорство, смешанное с желанием. Медленно взгляд опускается на приоткрытые губы, так и зазывающие поцеловать. Ферстаппен, словно и ждёт этого, ведь сразу же безвинно облизывает одним лишь кончиком языка, оставляя блядский блеск слюны для фантазии Джорджа.       Господи, что этот голландец с ним делает.       — Ты ведь понимаешь, что можешь не использовать феромоны для этого? — наклоняясь ближе, шепчет в расстояние между ними он. Серые глаза блестят желанием, которое отчаянно пытается пробиться сквозь сдержанность.       — Правда?       — Да.       — Просто так быстрее, — невинно улыбается Макс, склоняя голову на бок. Лукавый прищур отдаёт нежностью и ноткой смущения.       — Ты так быстро разленишься, — с напускным недовольством вздыхает Джордж, а после решает изменить правила игры. — Я не знаю, что это за такая грязная тактика выбить соперника из колеи перед гонкой, — он делает шаг вперёд, сокращая то неприличное расстояние, что было, практически до полного его отсутствия, — но у меня вопрос.       — Я весь во внимании, — шепчет в ответ Макс, игнорируя крайне удивлённые и недоумённые взгляды со стороны. Несмотря на то, что они стоят в стороне, двоих гонщиков в костюмах сложно не заметить.       — Ты хотел бы быть сверху?       Внезапный вопрос срывается в сексуальное напряжение между ними. Джордж слегка отводит голову и заглядывает в изумлённые голубые глаза. Кажется, Макс не дышит, в попытках переварить сказанное. С неким удовольствием он замечает тот момент, как кадык голландца едва заметно подпрыгивает вверх.       — Что?.. — голос хриплый, походящий на едва слышный шёпот.       — Быть сверху, — повторяет главную часть вопроса Расселл. — Это ведь не период и жара. Это просто секс. Акт… кхм… любви?.. Наслаждения?       Последняя фраза звучит скорее как тихие раздумья в голос. Его потешает то, как просто и быстро он перехватывает инициативу в этой игре Ферстаппена. Нависает над ним, рассматривает, как любимое лицо покрывается пятнами смущения, и ждёт, пока пройдет загрузка в глазах.       — Расселл, ты…       — Джордж. Не забывай, я — Джордж, — с усмешкой негромко исправляет он, а после шумно выдыхает, обдавая столь желанные губы теплом. — Давай так, если ты сегодня и завтра меня обойдёшь — сможешь делать со мной всё, что захочешь.       Макс медленно моргает и приподнимает уголки губ в мягкой улыбке.       — Не боишься проиграть, schatje?       — Лучше спроси меня: не буду ли я поддаваться, солнце.       — Я надеюсь, что нет, всё же я за честную игру, — с теми же нотками вызова отвечает Макс, а после, словно приходя в себя и осознавая, что они стоят слишком близко друг к другу, с недовольством отступает, несмотря на адское желание впиться в эти мягкие губы. — Тогда хорошей квалы.       — И тебе, — лишь выдыхает вслед Джордж, позволяя себе лыбиться, как последнему идиоту. Ферстаппен пару раз оглядывается через плечо, а после быстро исчезает в своём моторхоуме.       Что же, похоже он только что заведомо проиграл. Чему даже рад.

***

      Воскресенье. После гонки. Отель. Монца. Италия.       22:57

22:47 [Макс]:

я уже сбежал

с празднования

22:47 [Макс]:

жду тебя у себя

      22:48 [Джордж]:       какой властный       22:48 [Джордж]:       иду, буду через пару минут       Джордж ещё раз глядит на сообщения, которыми обменивался с истинным минут десять назад и не может сдержать странной предвкушающей улыбки. Не сказать, что это перспектива секса снизу его так завлекает — он хоть и универсал, но всё же любит доминировать и держать процесс под контролем. Просто сама мысль о Максе, который может показать всю эту свою экспрессию и напор (который он блядски обожает, невзирая на то, что это побочка от давления Йоса) не на трассе, а в постели, и не с попыткой вынести его болид в стену, а хорошенечко так вынести его — в каком бы это смысле не звучало, вызывает странную волну возбуждения и раздумий.       Да, Джорджу очень нравится мягкий Макс — просто больше всего на свете. Но тот доминирующий парень, который четыре последних года разъёбывает всех на трассе, а до этого на всех кидался в паддоке — что-то неописуемо интересное и завлекающее. Хотя при всём этом до сих пор тлеет искреннее сожаление, что он не знал о связи раньше и не мог защитить и поддержать Макса в самые плохие и тёмные времена его жизни.       Коридор от лифта к номеру Ферстаппена кажется необычайно долгим, отчего предвкушающее возбуждение и мысли сменяются очередным осознанием пиздеца в жизни истинного. Настоящий Макс, как бы тот себе в этом не хотел признаваться, мягкий и, действительно, ранимый. Просто он настолько закостенел в своей скорлупе из-за попыток защититься от внешнего мира и давления отца, что за эти годы забыл, как таким быть. Потому что мягкость и ранимость — две крайне блядские вещи, которые обычно люди путают со слабостью. Как это делал и делает Йос. В любом случае, сейчас Джорджа невероятно радует то, что подле него и уже временами стаи, Макс позволяет себе вспоминать и проявлять себя.       Ладонь ложиться на ручку двери и быстро её нажимает. Потупив взгляд в пол из-за своих раздумий, Расселл размашистым шагом машинально заходит в номер истинного, даже не стучась, и тут же останавливается, как вкопанный от неожиданности. Дверь захлопывает слишком громко и как-то неосознанно, не в силах отвести взгляд. И всё же не сдерживается. Позволяет своему рту издать сдавленный стон, а глазам изумлённо расширится, когда картина перед ним доходит до мозга.       Грёбаный Ферстаппен сидит на конце кровати, уперев руки позади себя. Полностью нагой. Раскрытый. И возбуждённый. Ком желания и вопросов останавливается посреди горла британца, и он судорожно сглатывает, когда серые глаза цепляются за налитый, стоящий колом член. Розовый и уже со слегка вытекшим эякулятом на головке. Взгляд бежит немного вверх, скользит по выбритому лобку, цепляется за небольшую полоску чёрных волосков внизу живота и наконец-то сталкивается с голубыми глазами, в которых играет странная нотка преимущества и победы.       В штанах становится тесно от одного осознания этого Макса — уверенного, властного и, определённо, руководящего ситуацией. Серый взгляд темнеет, а руки невольно сжимаются в кулаки. Предвкушающее возбуждение перекрывает все раздумья о мягкости истинного, заменяя их интересными картинками.       — Макс, что ты…       — Я тебя обошёл, так ведь? — не давая договорить вопрос, негромко усмехается он. Слегка склоняет голову к голому плечу, отчего оно играет мышцами, и медленно дотрагивается рукой к своему члену. Проводит ладонью вдоль длины, и массажирующимися движениями большого пальца растирает смазку. — И я могу делать с тобой всё, что захочу. Сам сказал.       Джордж лишь вновь сглатывает, наблюдая за плавными круговыми действиями пальцев голландца. Головка неприлично соблазнительно блестит, и желание испробовать на вкус — растёт в геометрической прогрессии прямо пропорционально пылу возбуждения внизу паха. Нутро удовлетворённо мурчит, требуя большего, ведь прекрасно осознаёт игру своего омеги. Ему хочется поцеловать, прижать, вдавить в себя, ощутить, вытрахать этот горящий шалостью огонёк.       — И что ты хочешь? — голос Джорджа хрипит от чувств и желания. Он всё ещё стоит на месте, у двери, не в силах ни оторвать взгляд, ни сделать что-то другое. Макс лишь лукаво улыбается, продолжая себя поглаживать в мягком темпе и при этом раз через раз судорожно вздыхая от приятных ощущений, которые, словно ток возникают в теле.       — Сейчас, я хочу тебя перед собой на коленях, — он зазывающее расставляет ещё шире ноги, словно показывая то место между у подножья кровати, на которое должен сесть Расселл. Макс вздрагивает в приятной волне предвкушения, когда случайно задевает свою эрогенную точку у крайней плоти. Джордж мучительно сопит себе под нос, ловя этот истязающий момент закатывания глаз. Член болезненно пульсирует, альфа-нутро горит от желания. — Я долго тебя ждать буду или ты отказываешься от своих слов?       — Никогда, — приглушённо отзывается Джордж. Звучит щелчок замка двери. Не спеша он подходит к парню, возвышаясь над ним, и от этого ему становится только хуже. Ведь вид нагого Макса сверху-вниз, с этим огоньком желания и власти в любимых глазах и рукой на члене — крайне прекрасная картина, которая отбивается в памяти навсегда.       Ферстаппен не прерывает зрительного контакта. С неким удовлетворением наблюдает за тем, как истинный сначала опускается на одно колено, потом на другое, оказываясь на уровне его живота. Джордж облизывает губы, переводя взгляд на возбуждённый член перед собой. Когда он поднимает руки и желает прикоснуться, негромкий, но уверенный голос заставляет замереть:       — Я не хочу, чтобы ты что-то делал со мной... — Макс лукаво улыбается, слегка склоняя голову набок, — или с собой…       Джордж застывает с изумлением в глазах. Как-то испуганно смотрит на истинного, видя всю его уверенность и некий давящий приказ в этих словах. Ловит момент, как Макс медленно облизывает нижнюю губу, внимательно рассматривая его реакцию. Всё ещё медленно ведёт рукой вверх-вниз по своему члену.       Вот же блядь.       — Я хочу, чтобы ты просто смотрел, Джордж… И ничего не делал.       Повтор последней фразы, как ебучая точка в вопросе, кто сегодня главный и по чьим правилам всё будет происходить. И сказать честно, это лишь больше разжигает. Расселл в который раз сдавленно сглатывает вязкий комок чувств в горле и, взглянув исподлобья на Макса, останавливает свои глаза на блестящей головке члена, находящейся в тридцати сантиметрах от него и по которой истинный вновь ведёт круговыми движениями. Возбуждение неприятно жмёт на пах.       Не то, чтобы Джордж был против происходящего, но то, как они быстро перешли от первого нежного секса и стеснительного Макса ко второму — в перспективе крайне горячему — и к этой его властной и уверенной версии, которая руководит процессом, слегка удивляет. А ещё определённо вызывает непередаваемый интерес, который подпитывает возбуждение и желание. Медленно облизывает нижнюю губу, закусывая, а после вновь устремляет нечитаемый, потемневший взгляд на парня, встречаясь с его глазами.       — Макс, но…       — Тш-ш… Молчи.       Негромкий приказ теряется в стоне. В едва слышном стоне, который срывается с губ Макса, стоит ему вновь дотронуться до той самой точки. Он ведёт пальцами по стволу, не отпуская взгляда от серых глаз, прекрасно видя всё желание истинного. Ладонь медленно набирает темп, вызывая судорожные вздохи и придыхания. И этот звук, который является самым прекрасным звучанием для Расселла, сейчас гребанная пытка, от которой нутро протяжно скулит, не находя себе места, а член болезненно пульсирует, упираясь в ширинку.       Он наблюдает за тем, как его Макс ласкает себя, давясь желанием и чувствами. Это невероятная картина. И самое ужасно-прекрасное то, что она разворачивается в крайне малом расстоянии от него, а он ничего не может сделать. Дыхание сбивается, а слюна то и дело собирается во рту, отчего приходиться сдавленно сглатывать каждые тридцать секунд. Член с каждым движением ладони Макса вверх-вниз противно, болезненно пульсирует, упираясь в ткань. Альфа-нутро требует. Но этот акт доминирования Ферстаппена крайне зачаровывает и только больше распыляет. Ему до ужаса хочется прикоснуться, поцеловать, ощутить, взять. Но что-то ещё внутри не против наблюдать. Посмотреть, к чему это всё приведёт.       Макс блядски прекрасен. И он готов всю жизнь стоять на коленях и поклоняться ему, если это сделает его счастливым и таким свободным, как сейчас. Он вновь облизывает губы и ловит тот момент, как Ферстаппен протяжно шипит, от того, как испытывает сам себя темпом. Никто не знает твоё тело, как ты сам, и сейчас, несмотря на помутневшие от всеобъемлющего возбуждения мозги, Джордж пытается запомнить каждое движение, каждую точку и прикосновение, от которого стоны Макса становятся более хриплыми и рванными.       В момент скольжение ладони становится более агрессивным и быстрым. Макс прикрывает глаза и запрокидывает голову назад, позволяя себе стонать во весь голос. И Расселл чувствует, как ему до прекрасного дурно от этого невероятного звука. Он ловит глазами то, как судорожно дёргается кадык истинного от сдавленного шипения, и замечает единственную капельку пота, которая срывается с виска вниз в ямку подле ключицы, очерчивая его имя на залозе. Блядь, Макс его и то, что он может созерцать это — невероятно.       С хриплым стоном Ферстаппен достигает разрядки, дёргая головой назад, и как-то машинально продолжает надрачивать себе, позволяя сперме залить свой пах и низ живота. Опускается полностью на спину и мучительно стонет, позволяя волнам приятного тока отдаваться по телу. Приятный звон в ушах, как несколько секунд блаженной тишины.       Джорджу плохо. Он хочет к себе прикоснуться. Но продолжает послушно сидеть на коленях и наблюдать. Он ловит тот момент, как истинный закусывает нижнюю губу, сверкая едва заметным клыком, а после переводит взгляд на его член, который пульсирует от оргазма. Ладонь Макса всё ещё невесомо, даже неосознанно, поглаживает пальцами по нему, словно пытаясь продлить этот момент наслаждения.       — Макс, пожалуйста…       Хриплый сдавленный голос отдаёт скрипом и эмоциями. Джорджу невыносимо от того, как желание возрастает с каждой секундой. Казалось бы, куда ещё больше? Но чёртово нутро лишь распыляется, заставляя жар вожделения пульсировать во всём теле. Член болезненно упирается в ширинку джинсов, и его ладонь подрагивает, чтобы хотя бы прикоснуться сквозь ткань.       Ферстаппен лишь улыбается. Невесомо, лукаво и крайне блядски. С ноткой испытывающего давления и собственного превосходства. Расселл слишком его недооценил, когда попытался перевернуть его же шалость против него. Нельзя сказать, что Макс любит быть доминантом в сексе, но нанести небольшой урок своему альфе не против. Он ведь и не такая уж ханжа, несмотря на скудный опыт и неумение говорить.       — Я хочу быть сверху, — глядя на Джорджа, негромко наконец-то отзывается на мольбы истинного он, слегка приподнявшись на локтях. Тот кажется не дышит, замирая от озвученного. Кадык дёргается в сдавленном глотке, взгляд задерживается на розовых губах, которые до одури сейчас хочет поцеловать. — Но сначала я хочу, чтобы ты помог мне с этим, — взглядом он указывает на член, лежащий сейчас на лобке. Спокойный, расслабленный, менее плотный. В сперме и смазке после эякуляции.       — Как скажешь, — податливо, едва слышно говорит Джордж, пододвигаясь ближе. Медленно, словно ебучая порнозвезда, он высовывает язык и проводит им по внутренней стороне бедра у разгорячившейся кожи. Макс шумно выдыхает носом. Чувствует приятное тепло и невольно дрожит, ощущая этот перепад температур от тела истинного и комнаты.       Расселл хочет застонать от ноющих ощущений в паху, но молчаливо продолжает вести языком по коже вокруг члена. Старательно вылизывает сперму и смазку, которые тонкими линиями паутины покрывают пах Ферстаппена. Ощущает этот солёный вкус, улавливает дурманящие феромоны вишни. Тело под ним дрожит от пережитой разрядки и очередного предвкушения.       Джордж тянет. Не спешит прикасаться к члену, безвольно лежащему посреди. Позволяет себе потомить, поиспытывать в ответ. Если он и проиграл битву, то не проиграет войну. По крайней мере, до одури в это верит, хотя готов проигрывать каждый раз, если Макс будет показывать новые грани себя. Он ведёт языком по лобку вверх, к тёмной полоске волосков. Позволяет себе прикусить кожу и тут же услышать негромкий стон, срывающийся с губ голландца.       Краткий, почти что украденный, поцелуй подле яиц и, прежде, чем Макс успевает что-то сказать, рука Джорджа крепко охватывает уже полувставший от этого всего процесса член истинного. Пару медленных и крайне томительных движений вверх-вниз, и британские тонкие губы обхватывают головку. Макс сдавленно стонет, когда язык Расселла задевает уздечку. Словно ток, пронзающий насквозь и отдающийся по всем нервным окончаниям.       — Да… м-м-м… очень хорошо… — дрожащим от чувств и наслаждения голосом шепчет он, полуприкрытым взглядом наблюдая за тем, как истинный втягивает щёки, позволяя удариться члену о стенки горла. — Блядь, Джордж…       Этот хриплый стон Расселл воспринимает, как одобрение, и только больше набирает темп, насаживаясь ртом по самые яйца. Создает вакуум щеками и сосёт, пытаясь не терять динамику. Он чувствует, как в член вновь прибывает кровь и тот становится полным и плотным. Нельзя сказать, что мужское достоинство у Макса большое — среднестатистическое — но во рту в момент становится тесно, и Джордж чувствует, как при очередном насаживании рвотный рефлекс подступает к горлу, и он почти что давится. В серых глазах собираются слёзы.       Макс стонет. Протяжно и громко. Запрокинув голову к потолку, позволяет себе расслабиться и отдаться моменту. Горячий влажный рот Джорджа и язык, которым он творит невероятные вещи, — это то, о чём он желал все гоночные выходные, и то, что мотивировало его выиграть гонку. Крайнее наслаждение и тепло распространяются по всему телу приятными вибрациями.       — Держи руки при себе, Расселл… — собрав все силы, негромко и хрипло приказывает Макс, перехватывая ладонь истинного, которая уверенно ползет вверх по его ягодице к талии.       Джордж поднимает податливый взгляд на него, не выпуская его член из рта, и этот вид навсегда отбивается в памяти Макса, как одна из самых горячих вещей, которые он видел, и на которые не единожды будет дрочить. Он пытается размеренно дышать носом, но это трудно делать, взирая на покалывающую волну очередного возбуждения, которую призвал истинный своим ртом. От одной мысли о задуманном и том, что он хочет сделать со своим альфой, Макс чувствует, как пик вновь хочет отдаться в пах.       В момент Ферстаппен запускает руку в мягкие волосы Джорджа и крайне нехотя оттягивает назад, чтобы не допустить разрядки. Расселл тяжело дышит, его грудь вздымается в крайне рваных движениях. Глядит потемневшим взглядом из-под трепещущих ресниц, облизывает губы. Боже, эти грёбанные мягкие губы, на которые у Макса очевидный фетиш. Голубые глаза устремляются в них, замечая, как они блестят от его смазки и слюны. Невероятная картина.       — Хорошо, — судорожно кивает он, всё ещё сжимая волосы парня. Медленно встаёт и глядит на Джорджа сверху-вниз. И от этого член лишь больше пульсирует. Податливость и ожидание, плещущееся в серых глазах — это что-то крайне прекрасное, граничащее с законом. Потому что выглядеть так блядски красиво с его смазкой на распухших губах — точно что-то нелегальное. Нежно он проводит ладонью по его голове, наслаждаясь шелковистостью волос. Играется, чувствуя, как дрожит от предвкушения Джордж. — А теперь раздевайся…       Расселл ничего не говорит. Старается не прерывать зрительного контакта, всё ещё находясь на коленях. Он до ужаса пытается держать ситуацию под контролем, но сложно это делать, когда властный Макс невыносимо прекрасен в приглушенном свете номера. Футболка отлетает в сторону слишком хаотично, а вот, когда дело доходит до ремня, кажется, что руки перестают его слушаться. Член лишь больше пульсирует, отдаваясь томительной вибрацией ко всем нервным окончаниям. Макс, словно зная, в чём проблема, удовлетворённо потешается, медленно закусывая нижнюю губу.       Когда ему наконец-то удаётся расстегнуть ширинку, то встаёт на ноги, быстро избавляясь от джинс вместе с бельём. Попытка наконец-то дотронуться к себе ладонью, прерывается тем, как быстро Макс перехватывает его руки, тянет на себя и толкает спиной на кровать, отчего тот лишь сдавленно мучительно дышит.       — Я сказал лишь раздеться, Джорджи, — насмешливо прищуривает он глаза, рассматривая такого возбуждённого и такого нагого парня на светлых простынях.       — Ты изверг, Ферстаппен, — не сдерживается и всё же стонет с нотками разочарования в голосе британец, бросая взгляд в потолок.       — Я просто делаю с тобой всё, что хочу. Это мой приз. Не забыл?       — Такое забудешь, — негромкое фырканье прерывается его стоном. Макс едва задевает ладонью его член. Влажный от вязкой жидкости, которая успела покрыть не только головку с уздечкой, но и яйца, он стоит слегка кривовато, зазывая испробовать на вкус, словно самый дорогой леденец.       Но Макс игнорирует очевидное желание Джорджа и спешит нависнуть над ним, медленно подползая вверх. Он чувствует, как его член задевает бедро британца; чувствует, как слегка дёргается в желании тело под ним; и чувствует, как истинный дрожит — практически пылает — от предвкушения. В каком-то понимании ему нравится идея того, что Джордж до ужаса его хочет, но ничего не может сделать.       Когда Макс оказывается вблизи лица Расселла, то несколько крайне томительных секунд изучает то, как в серых глазах горит желание, некая мольба и как они постоянно убегают к его губам. Это вызывает довольно лукавую улыбку, которая медленно растекается на лице. Джордж лишь сдавленно сглатывает, понимая, что одну из его слабостей вскрыло. Хотя, всё же это было очевидно давно.       Наконец-то Ферстаппен резко подаётся вперёд и впивается в уста британца, ощущая любимую мягкость и свой, вишнёво-солёный, вкус. Целует рвано, лихорадочно и бесцельно. Сминает, кусает и оттягивает губы, показывая весь этот напор, который, как оказывается, любит Джордж. Он ведь в этом ему признался.       — Прежде, чем мы продолжим, спрошу… — едва слышный шёпот со стороны Макса прерывает эту напряжённую, пылающую атмосферу, — тебе нужно подготовиться?       Джордж крайне медленно облизывает нижнюю губу, закусывая её. Вкус блядски сладкой вишни в который раз играет наслаждением, запуская корни всё глубже и глубже в него самого. Он ведёт глазами к устам напротив, рассматривая то, какие они распухшие и зацелованные, а после всё же встречается взглядами с истинным, понимая, к чему этот вопрос. Всё же он допускал, что может захотеть истинный.       — Я подготовлен… — так же негромко отвечает Джордж, ловя этот огонёк странной оценки в голубых глазах. — Всё же я понимал, что проиграл, поэтому некие манипуляции провёл, — он слегка ведёт подбородком в сторону, а после лукаво щурится. — Ну, на всякий случай.       Макс глядит в ответ нечитаемо. Рассматривает то, как тень превосходства полнит довольное выражение лица Расселла, и не может сдержать насмешливо-оценивающего хмыканья. Аккуратно отодвигается, присаживаясь на колени сбоку и крайне медленно скользит взглядом нагому телу.       Начинает с широких, крепких плеч, которые в момент верховенства его животной половины становятся ещё больше и массивнее — и, господи, он невероятен (хотя, Джордж и так невероятен). Потом опускается ниже по рельефной груди и животу — идеальный пресс, как с постера, что обычно висят в спортзале, захватывает своими кубиками. Он заостряет внимание на небольшой тёмной линии волосков, которые тянуться от пупа к лобку — выбритому, но с лёгкой щетиной — а после всё же останавливается на члене. Большом, возбуждённом и невероятно прекрасном. Глупая мысль, что он выиграл в этой лотерее истинности по всем фронтам и всем характеристикам, заставляет кратко самодовольно хмыкнуть.       — Тогда вставай — хватит лежать, — лукаво улыбается Макс и, не давая истинному времени хоть немного осознать, обхватывает правое запястье и тянет на себя. Джордж скорее машинально, нежели податливо также встаёт на колени на постели и слегка ведёт подбородком в сторону в немом вопросе. Но истинный тут же затягивает его в жадный поцелуй, опуская ладони на талию и прижимая к себе, отчего их члены оказываются между телами. Размазывают смазку и предэякулят по животам друг друга, и слегка пульсируют от трения.       Расселл создаёт вид податливого, но всё равно не может отказать себе в удовольствии очертить руками ягодицы Макса. Мягкие, упругие и невероятные. Память подкидывает картинки из жары, и от понимания разницы того, каким его истинный был тогда и является сейчас, что-то внутри лишь больше подливает масла в пыл возбуждения. Каждая из этих версий — невероятная. Макс, блядь, невероятен.       В момент Ферстаппен отрывается и тянется рукой куда-то в сбитую кучку простыни, которая находится позади него. Джордж, чувствуя, как пульсируют его губы, а сознание позволяет себе расслабиться, наслаждаясь происходящим, лишь с интересом наблюдая за действиями истинного. За пару секунд он выпрямляется и сверкает лукавой и самодовольной улыбкой.       — Вишня, — кратко озвучивает Макс, показывая тюбик со смазкой, — твоя любимая.       — Блядь, Макс, ты…       — Тш-ш, молчи, schatje…       Джордж всё же послушно смолкает, когда ощущает, как невесомо Макс целует его в плечо, прикусывая. Звук открытия колпачка совсем не прерывает интимной атмосферы. Ферстаппен выдавливает немного жидкости себе на пальцы правой руки, растирая, а после вновь смотрит снизу-вверх на Расселла, слегка щуря глаза.       — Продолжим целоваться.       — Как скажешь, — отвечает Джордж, но не успевает и усмехнутся, как Макс вновь с напором, жадно и впивается ему в губы. Левая рука опускается на талию, прижимая к себе, а правая слишком уверенно скользит к ягодицам. Ладонь очерчивает мягкость, ногти царапают нежную кожу, слегка сжимая. Большим пальцем и мизинцем Макс раскрывает ягодицы и скользит тремя остальными пальцами, на которых покоится разогретая смазка, вдоль, круговыми движениями очерчивая вход. Расселл шумно вздыхает и слегка отрывается, чтобы заметить этот властный и крайне самодовольный вид Ферстаппена. В неком роде, даже с очевидной победой и наслаждением происходящим. Блядь, он, правда, невероятен.       Джордж не сдерживает стон, когда истинный внезапно кусает его нижнюю губу, оттягивая, параллельно этому надавливая средним пальцем на кольцо мышц. Целует и без того уже пульсирующие уста, а после скользит губами вниз по подбородку, прикусывая кожу на грани, чтобы не было синяков, хотя Макс с удовольствием послушал бы, как искусно Джордж отбивался бы от вопросов.       Палец медленно входит внутрь, ощущая тугость прохода. Расселл шумно втягивает воздух ртом, и это жест вызывает крайне самодовольную ухмылку Макса. Левой рукой он сильнее прижимает истинного за талию к себе, чтобы быть как можно ближе — от этого их члены вновь невольно трутся друг об друга — но слегка отодвигается головой, чтобы видеть все эмоции, которые отображаются на лице Джорджа. Средний палец медленно, но уверенно скользит глубже, по третью фалангу, чем заставляет британца рвано втягивать носом воздух. Лицо слегка напряжённое и по-милому сосредоточенное, отчего будь они немного в другой ситуации, Макс вновь пошутил что-то тупое. Но сейчас, чувствуя, что истинный его принимает, он вытягивает палец назад и в этот раз запускает сразу же три.       — Блядь, Макс, ты…       Но договорить не удаётся, Ферстаппен вновь подаётся вперед и заставляет все возмущения или же восторги парня тонуть в поцелуе. Напористо выцеловывает губы, ведёт языком по скрытым кончикам клыков, и продолжает растягивать истинного пальцами, с каждым движением всё больше и больше набирая темп. В момент слегка их сгибает и давит на ту самую точку. Он понимает, что это та самая точка по тому, как дёргается член Джорджа, вновь задевая его.       Дыхание сбитое уже пять минут как, сейчас и вовсе отказывается хоть как-то нормализироваться, отчего Расселл, ощущающий приятную волну наслаждения от невольного массажа простаты, дышит, как охотничья собака после погони. Кажется, если бы он мог, то точно бы высунул язык, пытаясь отдышаться. Но его рот занят ртом Макса, который всё ещё старательно вылизывает его губы и клыки.       Он не успевает осознать, как в момент всё начинает ощущаться пусто. Ферстаппен отодвигается и забирает руки, и, не давая возможности спросить, уверенно его оборачивает к себе спиной, утыкая в спинку кровати. Джордж не может сдержать изумлённый стон, когда холодные руки голландца сильно и властно вжимают его лицом в стену. Чувствует требовательный натиск ладоней на талии, говорящий, чтобы тот поддался. И он слишком возбуждён происходящим, чтобы не поддаться на этот напор. Макс насмешливо хмыкает куда-то в линию волос у уха:       — Ты всегда такой податливый?       — Только, когда есть перспектива, что меня выебут, — не теряется Джордж, всё ещё не желая отдавать полный контроль ситуацией. Ферстаппен на мгновение замирает, а после, словно в отместку, смазывает членом по ягодицам парня. Тот ощущает, как последние крупицы самообладания исчезают в предвкушении.       — Я запомню, — шепчет Макс в его плечо и оставляет краткий поцелуй на тёплой коже. За этой нежностью следует напоминание, что он сейчас главный: небольшой болезненный укус чуть ниже уха. Джордж рвано выдыхает и едва ли не хнычет, когда влажный и тёплый язык истинного зализывает эту отметину.       Рука Ферстаппена поглаживает талию, то и дело опускаясь всё ниже и ниже, пока не очерчивает ягодицу с лёгким шлепком. Наклоняется вперёд, к лопаткам и начинает рвано прикусывать кожу, оставляя синие отметины, словно в попытке оставить как можно больше меток, что этот альфа чей-то. Его.       Аккуратно он пододвигается ближе и, подхватив вновь тюбик смазки, выдавливает на пальцы. Разогревает в руках, а после скользит по своему члену, смешивая с вязкой жидкостью, вытекающей из головки. Пододвигается ближе, и Джордж шумно втягивает носом воздух, когда чувствует, как головка вновь невольно задевает, смазывает, по его ягодице. Грёбаный Ферстаппен, откровенно, играет с ним, показывая своё преимущество. Впрочем, не сказать, что это ему не нравится. Сам же предложил это.       Макс вновь возвращается к шее, и ведёт носом у залозы, втягивая любимую лаванду, которая сейчас ощущается куда острее и желаннее. Джордж периферийным взглядом видит, как сверкают небольшие клыки истинного, когда он медленно ведёт ими по плечу, оставляя белые полоски. Не успевает и что-то сказать, как чувствует, как на его вход начинает давить член. Входит лишь на полсантиметра, но это уже вызывает негромкий стон. Скорее от осознания, насколько Макс в этот момент невозмутим: продолжает целовать и кусать, левой рукой водит по талии, пока правой направляет. Блядь, он дьявол во плоти.       Истинный выходит, и вновь входит. В это раз чуть глубже и уверенней, заставляя дыхание сбиться. Ощущение предстоящей наполненности сменяет приятное жжение, отдающее мазохизмом, — последний секс снизу у него был более полугода назад. Макс вновь выходит, и вновь входит. И вновь глубже, словно убеждаясь, что его альфа сможет его принять. Конечно, размерами он не такой, как Джордж, но всё же не знает, сколько опыта было у него. Он ведь обычно сверху, несмотря на универсальность.       Джордж стонет. Закусив нижнюю губу, протяжно, мучительно стонет, чувствуя, как его стенки растягиваются от члена истинного, скользящего внутрь. Прижимается щекой к холодной стенке, руками крепко ухватывается за спинку кровати. Ощущения давно забытые, но от того не менее приятные, на грани боли и жжения.       Понемногу Макс набирает темп, с каждым толчком сильнее сжимая талию истинного, и он более чем уверен, что от этого останутся синяки. Дыхание сбивается и у него, но он спешит прижаться ртом к линии хребта у лопаток, словно пытаясь ощутить на вкус эту блядскую шелковистость кожи. Входит всё агрессивней и быстрее, отчего Джордж слегка поддаётся вперед при каждом толчке, и его зубы, точнее те маленькие клыки, от этого оставляют неглубокие царапины. Яйца каждый раз издают хлопающий звук, ударяясь о ягодицы британца.       Расселл мучительно сопит и стонет, ощущая, как Макс заполняет его полностью, входя именно под тем углом, который давит на простату. От этого лишь больше пульсирует внутри, и пик разрастается, требуя большего. Не в силах больше терпеть, он тянет руку вниз к своему члену, но тут же ощущает хлопок по ладони.       — Во-первых, не смей дотрагиваться до себя… Во-вторых, не смей кончать, — между рванными вздохами шепчет на ухо Джорджу Макс, и рукой спешит обхватить его член у основания. — У меня немного другие планы, — многообещающе добавляет он и уверенно сжимает плоть до грани позволенного. Раскрасневшийся, растрёпанный Расселл возмущённо шипит, но ничего не решается говорить, ощущая, как рывки Макса становятся рванными и более глубокими.       Он подходит к очередной разрядке, но не даёт этого ему. Вот же голландский чертёнок, блядь. Но всё равно мысль звучит сексуально и горячо. Этот Макс. Властный и доминантный. И прекрасный. До невероятного прекрасный.       Макс чувствует, как разрядка скапливается в паху, готовясь отдаться во всём теле. И от этого накатывающего дрожания его движения становятся более рванными, рывки более резкими. Хлюпающие звуки смешиваются с хлопками тел. В момент, когда оргазм всё же накрывает, он поддаётся на порыв и впивается зубами чуть ниже плеча Джорджа, вызывая у него несколько матерных слов и протяжный стон. Позволяет себе сделать ещё несколько слабых толчков и выходит, отчего за его членом тянется вытекающая сперма. Смазывает довольным, размазанным взглядом по покрасневшей отметине его зубов на спине истинного и отпускает его член, чувствуя его пульсацию из-за желания разрядки.       — Скажи, что не до крови, — первым прерывает тишину, полным дрожащих эмоций голосом Джордж. Наблюдает за тем, как Макс заваливается на кровать.       — О чём именно ты спрашиваешь? — голос звучит лукаво и голубые глаза проводят дугу от спины к его заднице.       — Идиот, — фыркает Расселл, падая рядом. Дыхание всё ещё сбитое в обоих, а тело голландца временами всё ещё содрогается в пульсирующей волне разрядки. — Твоё желание — оставить меня извиваться от болезненного стояка и невозможности себя дотронуться? — негромко спрашивает Джордж, рвано дыша. Слегка косит взглядом на получившего вторую разрядку истинного рядом, но ничего не решается делать. Хотя желание прикоснуться к стволу и сделать хотя бы несколько грубых рывков вверх-вниз отдаётся адской пульсацией в паху. Ощущение максовой ладони на члене — то, на что он готов дрочить прямо сейчас.       — Я не такой жестокий, как ты думаешь, Джорджи, — спустя секунд тридцать всё же отзывается Макс и вновь медленно встаёт на колени сбоку, под его пронзительный взгляд. Глядит сверху-вниз на истинного, тень недовольства которого всё же пролегает на лице, и устремляет глаза на стояк, который требует разрядки. Который он сам сжал в момент траха, чтобы не позволить истинному кончить. Медленно Макс наклоняется ближе и прекрасно замечает, как внимательно наблюдает за ним Расселл. Обхватывает ладонью и всё же делает несколько томительных движений вверх-вниз, размазывая вязкую жидкость по стволу. Это ощущается, как долгожданное расслабление.       Пока Джордж всё же позволяет себе шумно выдохнуть под нос и запрокинуть голову, Макс тянется рукой к тюбику со смазкой и вновь выдавливает себе на руку. Расселл дёргается от внезапного холода и глупо моргает, открывая глаза и устремляя глупый взгляд на истинного. Тот продолжает медленно вести ладонью вверх-вниз, не позволяя ему и близко приблизиться к разрядке, и невольно подходит на коленях ближе, выпрямляясь.       — Погоди, что ты…       Джордж изумлённо смотрит на Макса, который явно не собирается делать минет, на который уже, быть честным, рассчитывает.       — Я же говорил, что имею немного другие планы, — лукаво усмехается голландец, а после перекидывает правую ногу через Джорджа, оказываясь сверху. Медленно и крайне томительно делает телом вверх-вниз, потираясь ягодицами о член истинного. Тот издаёт глупое: «о», а после рваный вздох-осознания, что Макс хочет и планирует его оседлать. И всё это с этим совсем несмущённым, крайне победным выражением лица. Господи, какие ещё скрытые грани есть в Ферстаппене? От одной мысли Макса сверху него уже хочется кончить. — Всё же, победителю полагается всё, — добавляет он, ведя ладонью по рвано вздымающейся груди. Раскрасневшийся, растрёпанный и изумлённый Расселл под ним — это что-то неописуемо прекрасное.       — А разве тебе не нужно…       — Ты слишком долго ко мне шёл, schatje. У меня было время себя подготовить, — сверкает многозначительной улыбкой Макс, вздёргивая уголок губ, и хриплый вздох осознания слишком внезапно срывается с губ Расселла. Мысли тут же хаотично генерируют картинку того, как истинный себя растягивает в ожидании его, отчего член резко дёргается. Это лишь заставляет Ферстаппена усмехнуться. Он всё ещё не прекращает покачивать бёдрами, позволяя члену скользит вдоль линии его ягодиц. — Да и природную смазку никто не отменял.       А после, не давая затуманенным мозгам Джорджа хоть что-то осознать, приподнимается на коленях и подаётся немного назад. Правая рука уверенно обхватывает возбуждённый ствол, направляя ко входу. Расселл лишь сдавленно сглатывает, наблюдая за этой невероятной картиной, крепче сжимая руками постель. Оторвать от этого взгляд, в целом, невозможно: его теплая ладонь на члене, приподнятые бёдра и уверенный Макс, готовый его принять.       Ферстаппен чувствует давление головки и медленно садится. Едва опускается на сантиметр, как хриплый вздох со стороны истинного даёт понять, насколько правильными являются его действия. Медленно втягивает носом воздух и садиться ниже, чувствуя, как в момент ощущение наполненности покалывающими мурашками распространяется по паху. Он поднимает голову и тут же сталкивается глазами с Джорджем, рассматривая это неприкрытое восхищение и желание — господи, его — и продолжает опускаться, пока полностью не садится, ударяясь своими яйцами о пах истинного.       Крайне томительно поднимается, позволяя Джорджу наблюдать за тем, как сантиметр за сантиметром показывая его член, а после, застывая над входом на грани головки, вновь так же медленно опускается, издавая протяжный стон сквозь зубы. Даже несмотря на большое обилие смазки и то, что он себя растянул, — привыкнуть к размеру истинного — трудно, и вряд ли это случится в ближайшие их разы. Впрочем, есть причины для частой практики.       Макс рвано вздыхает и на пару секунд замирает, сидя полностью на Расселле, отчего тот нечленораздельно материться себе под нос, сжимая постель в кулаке до побелевших костяшек. Его чёлка, эти любимые кудри Макса, сейчас растрёпаны, а мягкие, распухшие от поцелуев губы — сжаты в тонкую линию в желании большего. Серый взгляд из-под густых ресниц непрерывно наблюдает за тем, как он мучительно продолжает его седлать.       Ферстаппен вновь медленно поднимается и вновь опускается, не позволяя истинному ни достигнуть пика, и ни оставляя его в покое. В момент он чувствует, как большая теплая ладонь нежно ползет по его бедру вверх и недовольно щурится, встречаясь с молящим серым взглядом.       — Держи свои руки при себе, Расселл, иначе мне придётся их связать, — негромко, но уверенно роняет Макс, пресекая попытку истинного ухватить его за талию. Он понимает, что этот медленный ритм лишь больше отдаёт в некое болезненное желание, но отказать себе в удовольствии проучить своего альфу за брошенный вызов не может. Ещё немножечко хотя бы помучить, потомить.       Джордж лишь издает то ли всхлип, то ли стон в ответ, прикрывая глаза и откидывая голову на подушку. Но руки забирает. Вновь сжимает простынь, словно она может забрать всё его неудовлетворение, и чувствует, как капелька пота медленно стекает по его виску вниз. Точно также медленно, как Макс продолжает насаживаться на его член.       В момент Ферстаппен вновь садиться полностью, и вместо очередного движения вверх, начинает слегка покручивать ягодицами, ища новые грани удовольствия и свои точки, о существовании которых не догадывается. Медленно, аккуратно пробует новые углы, позволяя хриплым стонам срываться с губ и наполнять комнату. Джордж от этой вибрации лишь шумно выдыхает и как-то рвано машет головой со стороны в сторону по подушке.       Макс удовлетворённо усмехается и вновь приподнимается к головке, чтобы повторить заученное движение. В этот раз начинает крутить бёдрами в момент того, как опускается, и это блядски отдаётся в ту самую волну разрядки Расселла, которая всё ещё пульсирует, никак не достигая пика. Он негромко стонет, прерываясь на хриплые вздохи.        Макс подаётся вперед, чтобы оказаться ближе, и без каких-то лишних жестов целует Джорджа, прикусывая нижнюю губу. Параллельно вновь насаживается и ловит этот то ли стон, то ли мольбу себе в губы, отвечая судорожным вздохом.       — Макс, пожалуйста… — практически хнычет Джордж, не в силах выносить этот крайне медленный, нарочно томительный ритм. Член пульсирует, требуя большего, а застывшая волна разрядки, никак не достигнет своего пика. Ферстаппен делает ещё один медленный рывок, поглаживая ладонями по животу истинного. Наблюдать за таким Расселлом — невероятно.       — Ладно… Можешь всё же задействовать свои руки, Джорджи, — слегка щуря глаза, на рваном выдохе произносит Макс, больше не в силах выносить эту тень болезненного желания на лице британца. В момент резко опускается полностью на член и ждёт, что же будет делать Расселл.       Дожидаться того, чтобы Макс передумал, тот не решается. Но и делает слишком неожиданную для Ферстаппена вещь. Вместо того, чтобы ухватиться ладонями за ягодицы истинного, он перехватывает его левую руку, аккуратно заламывая за спину, тем самым позволяя лишь правой упереться в постель подле своего плеча. Макс изумлён, но ничего не успевает и сказать, как Расселл приподнимает свои бедра и начинает быстрым темпом вбиваться в него по самые яйца, наполняя комнату хлюпающими звуками.       Это ощущается крайне по-новому и на грани наслаждения с жжением. С губ Макса срываются лишь стоны и едва слышные маты на голландском. В глазах собираются слёзы наслаждения и приятной боли. Кажется, что каждый его вздох Джордж выбивает при каждом толчке во всю длину, отчего даже его тело подкидывалось вперёд, если бы не стальная хватка истинного.       Расселл понимает, что его надолго не хватит, ведь тот обломанный пик начинает возрастать с новой силой и пульсировать в паху, готовясь накрыть оргазмом. Впрочем, это и происходит уже через два рывка. Он кончает с крайне хриплым и сдавленным «блядь» на губах и тут же внезапно опускает бёдра, отчего и изумлённый Макс как-то резко падает на него, пытаясь отдышаться. Его задница, откровенно, пульсирует. Грудь рвано вздымается. А он настолько изумлён и в восторге — в наслаждении — от этого, что что-то выдавить из себя не получается. Чувствует, как Джордж наполняет его семенем, и как-то машинально слегка покручивает бёдрами, вызывая у истинного очередной стон.       — Бля, Ма-а-акс… — Расселл резко втягивает носом воздух и из-под полуприкрытых век рассматривает, с каким раскрасневшимся и лукавым видом Макс это делает. — Ты реально, изверг…       Ферстаппен лишь хмыкает и всё же обессилено падает на Джорджа, ощущая, как рвано вздымается его грудь, а после аккуратно перекатывается на бок рядом, также устремляя взгляд в потолок.       — Вау… — шумно, со всё ещё дрожащими эмоциями в голосе, выдыхает Расселл, глядя в потолок. Волна приятного наслаждения отдается телом, собираясь теплом в паху. — Это было… ахуительно.       Макс не отвечает. Его сил хватает лишь на мягкую улыбку и негромкое хмыканье. Разрядка всё ещё пульсирует в паху, очерчивая неизвестные до этого нервные окончания. С каждым разом их становится всё больше, как и эмоций, которые пробивают черту ощущений.       Они лежат в тишине. Смотрят в потолок и слушают рваное дыхание друг друга, которое пытаются восстановить. Ауры смешиваются, создавая неописуемо приятный баланс вишни и лаванды, и от этого затаившееся нутро мурчит. Теплота тел слишком остро резонирует с прохладой, которая залетает в комнату из приоткрытого окна. Джордж невесомо улыбается, когда слегка ведёт правой ладонью по простыням и дотрагивается мизинчиком к мизинчику истинного. Тот вновь лишь негромко хмыкает, сжимая палец пальчиком в ответ. Так глупо, но так тепло.       — На самом деле, я не люблю быть… м-м… доминантом в сексе, — негромкое признание внезапно срывается в умиротворённую тишину между ними. Ферстаппен как-то нервно шевелиться, поворачивается на бок и пододвигается ближе, привычно кладя щёку на плечо Джорджа. Тот медленно поворачивает голову в сторону истинного. Слегка склоняет подбородок к ключице и глядит в голубые глаза, покрытые сейчас непонятной слёзной пеленой, отчего взгляд выглядит стеклянным. Это вызывает странную тревогу в груди.       — Почему?       Макс вновь аккуратно ворочается на его руке, закусывает нижнюю губу и смотрит как-то нечитаемо в ответ. Вскидывает правым плечом в неопределённом ответе.       — Не знаю, — честно отзывается он, рассматривая, как играет тусклый свет у ободков серых глаз. В глубине зениц плещется волнение. — Наверное, это всё о той же травме слабости. От меня с ранних лет требовали быть сильным, контролировать происходящее… доминировать…       Макс уводит взгляд куда-то в сторону поверх голой груди Джорджа. На противоположной стенке играют блики проезжающих машин.       — В принципе, последние четыре года ты с этим отлично справляешься, солнце, — негромко роняет британец и, поддаваясь немного вперёд, смазывает нежным поцелуем по копне светлых волос. Макс вздрагивает и вновь глядит на парня. Видит нотки ласки и чего-то ещё. Теплого и мягкого. Пытается улыбнуться, но уголок губ виснет на полпути, придавливаясь неприятными раздумьями.       — Мне до ужаса хотелось побыть собой, — шёпот едва слышен. — Без этой закостенелости и маски… Не пытаться строить из себя альфу или бету… Просто почувствовать, как это, кому-то отдавать контроль, полностью доверяя свою слаб… — он вздыхает, запинаясь на этом слове, и Расселлу от этого становится тошно, — себя. Доверяя себя.       Джордж рассматривает эту открытость на лице Ферстаппена и чувствует, как очередная волна ненависти к грёбаному Йосу разгорается и пульсирует внутри. Он искренне не понимает, как настолько можно сломать человека? То есть, да. Понимание, что даже в эту интимную часть жизни сына ему не намерено, но удалось залезть, было. Спасибо той жаре, блядь. Да и всё же он запугал Макса, чтобы тот не рассказывал никому о своей сути. Но чтобы эти ебучие установки «слабости» отдавали вот так…       — А секс — это то, на что отец точно не мог влиять. Ну… относительно… — усмешка слишком горькая, и от этого у Джорджа сжимается что-то в районе живота. — И, несмотря на то, что он всегда у меня был быстрым и по большей части с людьми, которых я видел первый и последний раз, я всегда пытался по максимуму отдать контроль и поддаться.       — Бля, я не знаю, что сказать, — честно изрекает Расселл на это признание. Рассматривает эту отчётливую тень грусти на лице истинного и который раз жалеет, что не умеет забирать чужую боль. Он бы хотел забрать всю боль Макса себе.       — А что тут скажешь? — голландец шумно втягивает носом воздух и встречается глазами с Джорджем. Грусть в глубине серых зениц отдаёт сочувствием, которую он терпеть не может, но это всё равно лучше, нежели жалость. В момент как лукаво щурится и слегка подаётся ещё ближе, словно желая рассказать какой-то секрет. Джордж лишь ловит этот вздох, словно перед тем, как броситься в бездну. — Быть честным, момент, когда ты всё же перехватил контроль в последнем рывке, мне понравился больше всего, — пытаясь сильно не смущаться, негромко признается Макс. — Хотя трахнуть тебя у стены — тоже было неплохо.       Джордж пару секунд бегает по покрасневшему лицу напротив и лишь невесомо улыбается, позволяя краткому смешку сорваться с губ. Да, эти моменты, впрочем, как и весь секс — были прекрасны. Но вопрос в другом: как Ферстаппену удаётся каждый раз выбивать его из колеи или волны серости своими тупыми ремарками и вставками? Это так… по-родному что ли? И в этом, правда, весь Макс. Его Макс.       — Если что, — с украдкой начинает Расселл, поглаживая истинного по плечу, — я всегда готов поддержать твоё любопытство и эксперименты.       — Не боишься, что я могу затрахать тебя до смерти?       — Это была бы лучшая смерть, Макс.       — Идиот, — с каким-то насмешливо-уставшим смешком покачивает головой Ферстаппен, наблюдая за тем, как на стене всё ещё играют огни ночной Монцы. Джордж лишь мягко улыбается, рассматривая то, как как-то нервно шевелиться на его руке истинный, словно пытаясь найти себе место. Тепло его тела заземляет и отдаётся в то место в груди у третьего ребра. Почему-то слишком остро осознавать, что истинный сейчас с ним.       — Но я серьёзно, — всё же негромко решает обозначить Расселл, привлекая к себе внимание, — если что — мы всё можем обговорить.       — Секс втроём? — лукаво спрашивает Макс, в момент щуря глаза.       — Кроме этого. Я не собираюсь делиться тобой с кем-то, — серьёзно отрезает Джордж, игнорируя очевидную усмешку парня. — Ты — мой.       От того, как твёрдо и чётко звучит последняя фраза, у Ферстаппена затягивается тугой узел внизу живота, а по коже идут мурашки.       — И это я собственник?       — Не равняй походить без футболки и секс.       — Да ладно, я тоже не хочу тобой делиться, — наконец-то прекращает это лукавство Макс, поглаживая ладонью по груди. — Просто мне нравится, когда ты меня ревнуешь. Ты делаешь это редко.       — Макс, если я этого не показываю — это не значит, что я тебя не ревную, — мягко, но честно отзывается Джордж, рассматривая, как указательный палец голландца выводит различные фигуры на его коже. — Моя бы воля, я бы всем запретил на тебя смотреть.       — Ну, спасибо, что не паранджа.       — Я хотел так сказать, но побоялся, что тогда в таком случае скорее паранджу надену я.       — Именно, — одобрительно кивает Макс. — Но хорошо, думаю, что к теме секса и экспериментов мы ещё вернемся, но можешь сразу ставить пометку, что я хочу отдавать контроль.       — Хорошо, — тепло улыбается Джордж, как-то несознательно, начиная водить пальцами по обнажённой спине истинного. — В следующий раз доминирую я.       — Разы, — исправляет его Макс. — Это единственное, где ты сможешь доминировать.       — Что?       — Омегархат, schatje, — мягко и беззаботно напоминает ему Ферстаппен и, не давая ему что-то возразить, слегка подаётся вперёд, чтобы впиться нежным поцелуем. Джордж что-то пытается возмущённо мычать, пока губы Макса уверенно сминают его. Но вкус вишни, как всегда, дурманит голову, и все мысли тут же полнятся тем, как ему хочется впитать его под кожу, и как же он любит эту мягкость. Правая ладонь Ферстаппена плавно поглаживает его по оголённой груди, и он спешит перехватить её своей свободной, чтобы переплести пальцы. Это так интимно и так… трепетно.       — Сделаем вид, что это моё добровольное решение? — негромко шепчет Расселл сквозь небольшую улыбку, как только истинный отрывается. Он на мгновение зависает над ним с лукавым прищуром, а после кивает.       — Конечно. Ты ведь главный, — наигранно отзывается Макс и тут же внезапно смеётся, когда пальцы Джорджа щекочут его нагой бок. — Расселл… прекрати, блядь!..       Сквозь смех, едва ли не походящий на визг, выдавливает свое требование Ферстаппен, ощущая, как тёплые подушечки пальцев британца бегают по его талии, заставляя тело извиваться. Быстро, нежно и невесомо.       В момент Джордж захватывает его в кольцо рук и прижимает к себе, вновь затягивая в краткий и нежный поцелуй. Ведёт одной ладонью вниз к пояснице, ощущая, как дрожит тело истинного в объятиях, и от этого чувствует блядский кульбит сердца.       — Меня зовут Джордж… — на выходе, отрываясь, лукаво напоминает Расселл. Серые глаза рассматривают, какими радостью и озорством светится лицо Макса, лежащего на его груди. Эта искренняя грань странного тепла, открытости и восторга — может быть, даже счастья. Макс счастлив с ним? От этой мысли он не может не чувствовать чувства.       — Джордж… — послушно и тише повторяет Ферстаппен, едва заметно ведя подбородком вниз. Аккуратно ложится вновь на стык плеча и туловища истинного и всё же негромко добавляет: — schatje.       — Мне нравится, что ты так меня называешь, солнце, — признаётся Джордж, невольно поглаживая пальцами по спине Макса. Тот ничего не отвечает, лишь в ответ кратко целует чуть ниже ключицы. Это заставляет улыбнуться.       Расселл глядит в потолок и размеренно дышит, наслаждаясь этим моментом спокойствия и странной нежности, которой не ощущал ни с кем до этого. Какая-то иная форма чувств, которые каждый раз выбивают всё живое внутри, а после вновь запускают механизм создания прекрасного и правильного. Его личный эффект Ферстаппена, ради которого он готов переписать не одно и не два правила, а всю свою жизнь.        «Почему? Ты ведь любишь Макса — это нормально» — голос Бермана, который фонит в мыслях уже пятый день, и который он всё отодвигает и отодвигает, боясь в раздумьях прийти в какую-то запретную тему, к которой он не готов, внезапно перестаёт пугать. Просто звучит как утверждение, а после совсем исчезает.       В один момент его накрывает осознание. Господи, он, действительно, любит Макса. Он до ужаса, до боли в груди, до глупых неосознанных улыбок и до этого непередаваемого трепета любит Макса. Такого израненного, сломленного, но сильного и искреннего. Давно потерянного, поздно найденного, но его. Грубого, резкого, но мягкого и спокойного внутри. Любит со всеми его загонами, страхами и прошлым. Особенно, прошлым, которое искренне хочет излечить. Любит эту его детскую непосредственность, и это лукавство, которое играет в голубых глазах. Любит его улыбку, обрамлённую вишнёвыми губами и отдельно родинку с меткой. Любит эту неуверенность, которую нужно разбивать, и любит эту искренность. Особенно эту искренность. Эту настоящую версию, которую понемногу для себя продолжает открывать. Которую хочет дальше открывать и которую будет беречь. Любит тупые вопросы и их перепалки, и то, как филигранно Макс может придумать причину для глупой ссоры. Любит, как он на него смотрит: так чисто и мягко, временами с озорством, а временами со злостью и раздражением. Любит этот запах. Эту блядскую вишню, которая дарует спокойствие. Он, правда, не понимает как без неё жил все эти годы. Любит эту ранимость и силу духа одновременно. Любит его усталость и как он доверяет ему свой покой. Как засыпает в его объятиях, как позволяет ему руководить своим телом и как доверяет самое сокровенное — себя.       Господи, он действительно любит Макса. Со всеми его загонами, страхами и триггерами. С этой неуверенностью, которая заставляет думать его разные глупости, с этой детской непосредственностью, от которой всегда щемит в сердце. Такого идеально неидеального омегу, которого бы словил в охоте по приколу, но за которого бы точно прикончил его ебанутого отца, не побоявшись тюрьмы. Он просто любит Макса. И он точно всегда хотел оказаться в этой точке, пусть об этом и не знал.       И это осознание невероятно. Оно заставляет как-то мягко улыбнуться и покосится взглядом на копну светлых волос. Макс, лежащий на его плече, думающий о чём-то своём и выводящий указательным пальцем какие-то фигуры на его груди, это то, что он всегда искал в своей жизни. Это покой. Это баланс. Это связь. Это его человек. Истинный, от имени которого в первое время хотелось выть. Истинный, который внёс свои коррективы в жизнь и, определённо, сделал её лучше. Истинный, которого он, правда, полюбил. Не из-за связи и природы, а из-за искренности и того, что узнал ближе.       Макс — прекрасен.       И он его любит.       Господи, это…       — Хочешь расскажу что-то? — голос Расселла звучит мягко, но в тоже время лукаво, с оттенком некого многообещающего секрета.       — Опять тупые разговоры после секса? — усмехается Макс, поднимая глаза исподлобья на истинного. Слегка шевелиться на плече, чтобы лучше видеть лицо парня.       — Ну типа, — щуря один глаз, мягко отвечает Джордж, рассматривая это искреннее недоумение, но странную грань тепла в любимых — действительно, любимых — глазах.       — Тогда рассказывай, — на выдохе даёт отмашку Ферстаппен и вновь слегка двигается, чтобы уткнуться глазами в ту самую точку на стене. Щекой чувствует, как по странному быстро начинают биться залоза и сердце истинного, но не успевает ничего и спросить, как обращает внимание на то, как рвано вздымается его грудь.       Джордж рассматривает то, как истинный всё ещё выводит пальцем фигуры на его груди и лишь больше наполняется нежностью и чувствами к этому человеку.       — Я люблю тебя, Макс.       Признание звучит негромко и слишком внезапно. Внутри что-то замирает, заставляя судорожно вдохнуть. Ферстаппен вздрагивает и быстро отодвигается, чтобы полностью увидеть эмоции истинного. Взгляд серых глаз, с которым он тут же сталкивается, играет теплотой, уверенностью и нежностью. Джордж едва заметно улыбается, приподнимая острые уголки губ, и медленно скользит глазами по его лицу, отчего Макс замечает каждое движение зениц. От этого нагого и искреннего взгляда внизу живота что-то скрючивается.       — Ты не можешь так говорить, — голос Макса тихий и отдаёт нотками испуга от осознания. Он глядит сверху-вниз на истинного и пытается понять свои чувства. То есть, симпатия — да, привязанность — да, но любовь?..       — Могу, у меня для этого есть рот, — едва заметно ведёт уголком губ вверх Джордж, сверкая серыми глазами в полумраке. — Слушай, я не требую в ответ каких-то признаний. Это факт, который я хотел бы, чтобы ты знал, — голос британца спокойный и негромкий, совсем не прерывающий умиротворённой атмосферы между ними. — Как и то, что, чтобы не случилось, я всегда буду рядом. Даже если ты вновь будешь хотеть впечатать мой болид в стенку.       Аккуратно его ладонь взлетает вверх и бережно опускается на щетинистую скулу нависающего над ним Ферстаппена. Макс вздрагивает, ощущая тепло британских пальцев и то, как нежно Расселл поглаживает большим у уголка губ. Джордж рассматривает его, словно он самое прекрасное, что тот видел в жизни, и от этого сердце пропускает удар. Господи, этот взгляд…       — Блядь, Джордж, — нервный смешок срывается с губ Макса, но он не прерывает зрительного контакта. Ощущает, как у сердца всё ещё щемит, а чувство приятной тревоги время от времени сжимает в животе, словно от предвкушения.       — Просто знай, хорошо?       Расселл позволяет нежности и любви отбиться в глазах. Мягкая улыбка, и сверкающий взгляд. Он глядит на истинного и чувствует, как само осознание, что Макс — его, делает с ним что-то невероятное. Всеобъемлющее счастье, которое полнит тело, позволяя эйфории отдаваться в самые отдаленные нервные окончания, о существовании которых он и не догадывался.       Макс, кажется, не моргает. Едва ведёт головой вправо, лишь больше прижимаясь лицом к шершавой ладони Джорджа. Рассматривает, как огоньки уверенности и любви — того непонятного, которое он не мог долгое время понять — играют в глубине любимых зениц.       В момент он всё же едва заметно кивает, запоздало отвечая на вопрос «знать это», а после неспешно подаётся вперёд. Прикрывает глаза и аккуратно накрывает своими губами мягкие губы Джорджа. Это не те жадные, властные поцелуи, которые полнили спальню некоторое время назад. Нет. Это неторопливый, робкий поцелуй, полный чувствительности, где губы едва касаются в своём ритме. Без давления и страсти. Лишь немного дразнят кожу и пытаются запомнить вкус. Попытка передать свои запутанные чувства, которые полнят Макса изнутри. Нежность, благодарность, защита и счастье от осознания, что Джордж рядом. Его Джордж.       Расселл позволяет себе улыбнуться сквозь поцелуй и бережно опустить ладонь на скулу нависшего над ним истинного, ощущая всю дрожь и волнение момента.       Господи, он действительно любит Макса, а остальное уже неважно.