в мире наоборот

      Понедельник. Омега-центр. Монте-Карло. Монако.       10:16       — Вы так волнуетесь, будто бы результаты УЗИ беременности ждёте.       Джордж дёргается от добродушного замечания Марики, которая заходит в кабинет Люсиль. Глупо моргает, утыкаясь на её весёлый вид, а после быстро опускает взгляд вниз, замечая, о чём именно она говорит. Его колено, словно живёт отдельной жизнью: нервно дрожит, выстукивая странный ритм, и он этого даже не осознаёт. Тут же бегло накрывает ладонью свою ногу, придавливая к полу, и натянуто улыбается, не зная, что говорить.       — Ладно, — понимая, что не стоит смущать парня ещё больше, отмахивается она, — хочу сказать, что в этот раз сыворотка будет готова быстрее, ведь не нужно выводить индивидуальную формулу, как было это в первый раз, от того, думаю, что Вы успеете её забрать до четверга, чтобы спокойно полететь в Нидерланды.       — Да, хорошо, спасибо, — лишь и кивает Джордж, пытаясь позволить сказанному дойти до мозгов. Марика лишь расплывается в более широкой улыбке, оглядывая парня, а после всё же решается докинуть:       — Если Вы так нервничаете от обычного осмотра, мне страшно представить, что будет, когда мистер Ферстаппен будет беременный, — с некой украдкой и лукавостью щурится она, приглаживая ладонью край своей медицинской формы. — Обычно такие альфы, как Вы, и наводят ту нежелательную суету, поэтому, если вздумаете заводить щенка, предупредите, чтобы я отказалась вести вашу пару на срок беременности — уж больно дороги мне мои нервы и запасы успокоительного.       И не давая изумлённому Расселлу что-то ответить, она ещё раз напоследок мило усмехается и быстро захлопывает дверь кабинета. Джордж глупо моргает, оставаясь в тишине четырёх стен. Нервозность лишь на полминуты притупливается в своём напоре из-за сказанного Марикой, ведь цепочка логики насчёт потенциальной беременности через некоторое время сменяется осознанием того, что он уже минут двадцать сидит на этом стуле и пилит прямым взглядом дверь комнаты для осмотров. Он не знает, нормально ли это, что осмотр шёл столько времени, ведь никогда не имел такого опыта, да и Макса не додумался расспросить, но заткнуть своё волнение — не может. Вот взирая на его осмотры у терапевта, это должно длиться всего пять минут, и там доктор едва проводит хоть какие-то манипуляции. Но всё же нормы здоровья омег и альф разные, и это понимание хоть немного его успокаивает. Ну, практически.       Вообще, он и не должен был здесь находиться, но когда Макс его сегодня утром разбудил и сказал, что едет в центр, и если что, он может спокойно отдыхать себе дальше и чувствовать себя как дома, просто не бесить котов, он вызвался сопровождать, несмотря на всю усталость. Минут двадцать они спорили, и в какой-то момент Ферстаппен понял, что ему будет проще согласиться, нежели что-то доказывать. Но всё же обматерил его на чём свет стоит, пока звонил Люсиль и просил срочно сделать приглашение Джорджу. К слову, было всего семь утра, и Догерти едва сама проснулась.       Джордж дёргается и резко выпрямляется, когда дверь смотровой комнаты открывается. Утыкает глаза в ту сторону и замечает нечитаемо-спокойное выражение лица Макса. По нему нельзя ничего понять, и это лишь больше заставляет нервничать. Кажется, взгляд, которым Расселл впивается в истинного, может прожечь в нём дыру, но тот словно этого не чувствует, одёргивая свою футболку.       — Ты как? — всё же выдыхает он, внимательно наблюдая за реакцией голландца. Тремор рук он прячет в сжатых кулаках.       — Никогда к этому не привыкну, — честно изрекает Макс, присаживаясь на соседний стул. — Но нормально. Хотя за последние три месяца я побил свой рекорд по осмотрам за последние четыре года, — глупая шутка не находит должного эффекта, ведь Джордж лишь кратко моргает, видя эту небольшую улыбку на лице истинного. — Ладно, тупо пошутил, согласен.       — Да нет, всё понимаю. Это защитная реакция организма, — спокойно пожимает плечами Расселл, чувствуя, как нога вновь начинает нервно дрожать. Тут же придавливает её рукой, но это не скрывается от внимательного взгляда Макса.       — Ты что, нервничаешь? — мягко и как-то недоверчиво улыбается Ферстаппен, чувствуя слишком странное тепло от этого факта. То есть, это мило и Джордж уже признавал, что за него переживает, но серьёзно? Даже в этом плане? Или это связано с тем, будет ли у них ребёнок? Точнее, сможет ли Макс его ему дать, несмотря на то, что четыре года не проживал жару и только сейчас это сделал? Это волнение за него или за перспективу ребёнка, в целом?       — Немного, — понимая, что толку скрывать правду — нет, честно отзывается Джордж, пытаясь унять это волнение. — Да и это скорее от того, что я никогда не был на подобных… кхм… мероприятиях.       — Мероприятиях… — смакуя, с улыбкой повторяет Макс, забавляясь реакцией истинного. Всё же выдыхает и принимает расслабленный вид. — Ты мог остаться дома и отдыхать дальше, — спокойно добавляет он, пожимая плечами. — Я ведь не просил тебя с собой ехать.       — Мне так спокойней.       — По тебе не видно.       — Макс, ты…       Возражение Джорджа прерывает очередной хлопок двери. Из смотровой показывается Люсиль с несколькими листами результатов. Мягко и даже как-то сдержано улыбается, присаживаясь на своё место. Обводит изучающим взглядом парней по другую сторону стола и с неким внутренним удовольствием подмечает их столь близкое общение. В целом, происходящее очень сильно её радует. И не только с точки зрения медицины и здоровья Ферстаппена.       — Так, что я могу сказать, — Люсиль тянет последнее слово, задумчиво утыкаясь в бланк с результатами. — Во-первых, я очень рада, что мы наконец-то дали циклу пройти, Макс, — голос серьёзный, отзванивает некими нотками чистой радости. — Во-вторых, результаты… Температура тела ожидаемо выше нормы. Это из-за стресса, который организм ощутил впервые за четыре года. Хотя всё же я выпишу тебе курс витаминов, — голландец спокойно кивает, а вот Джордж заметно напрягается и уже хочет что-то спросить, как доктор его прерывает: — Нет, это не страшно. Это поправимо… В-третьих, сердце работает хорошо. Впрочем, это было ясно с последнего медосмотра для начала сезона, а вот с гормонами есть некие вопросы, и мне они не слишком нравятся своей перспективой, — женщина что-то черкает на листке и тут же утыкается в экран монитора. — Я дам тебе направление на дополнительные анализы. И попрошу не затягивать, Макс.       — Хорошо, понял, — как-то более напряжённо кивает Ферстаппен, а после нервно подаётся на стуле вперёд, пытаясь поймать взгляд Люсиль, — а что с ними?       — На самом деле, ничего слишком критичного, не нужно себя накручивать, — спокойно начинает она, позволяя себе посмотреть на парней. Если Макс более-менее выглядит собрано, то напряжение Джорджа не заметить трудно. Молчит, и практически не моргает, внимательно слушая. — Просто у тебя очень низкий показатель прогестерона, который отвечает за подготовку организма к беременности, регуляцию цикла и поддержания плода во время гестации. И он значительно ниже допустимой границы, что плохо, если вы планируете ребёнка, ибо тогда возрастает угроза выкидышей, внематочных беременностей и преждевременных родов, — автоматическим голосом произносит Люсиль, включая в себе свойственную врачам беспристрастность, — но вы ребёнка пока что не планируете, поэтому к тому времени мы всё исправим.       Макс медленно моргает, чувствуя, как внутри неприятно тянет холодом. С лица пропадает та малая грань лёгкости, и он как-то рвано кивает, закусывая внутреннюю сторону губы. Нутро протяжно скулит, царапаясь, и это лишь больше расшатывает землю под ногами. Почему-то услышать это он не был готов. То есть, да. Глупо было бы надеяться, что с его здоровьем всё хорошо, взирая, что он четыре года подавлял природу, но самый важный гормон, который нужен для зачатия ребёнка и беременности… Блядь, это его вина. Это он не давал циклу пройти, даже не думая о последствиях. И сейчас у него понижен один из самых главных гормонов репродуктивной системы. Слова Люсиль о том, что его можно стабилизировать, — он не слышит, ибо мозг уже раскручивает всевозможные негативные сценарии, нутро бесится и тоскливо воет, а сам он утопает в самоугрызении и вине. Перед собой. Перед Джорджем.       Расселл ощущает гниль в запахе вишни и тут же дёргается, приходя в себя. Результаты внезапны, но в каком-то роде ожидаемые. Вся та хуйня, которую Йос заставлял проживать или не проживать (тут чёрт пойми, как правильно будет сказать), сына, не проходит просто так. Но всё равно одно дело думать и предполагать это, как один из негативных сценариев, а второе — слышать от врача непосредственно. Уверенно и как-то на автомате протягивает руку, чтобы молча сжать ладонь истинного, тем самым заземлить и напомнить, что он рядом. Люсиль, видя, как побелел и первый, и второй парень, спешит продолжить:       — Макс, мы убрали самую главную проблему — твой цикл прошёл. Естественно, четыре года подавления природы не пройдут бесследно, и скорее всего это моя вина, что я оттягивала до последнего отзыв рецепта, но поверь мне, самая главная опасность позади, — голос женщины спокойный, размеренный и полный непоколебимой уверенности, — правильный курс лечения, следование рекомендациям и низкий уровень стресса — исправят ситуацию. Поэтому выдыхай и не смей накручиваться. Всё будет хорошо.       — Мг, — лишь и может отозваться Макс, нервно покусывая внутреннюю сторону щеки. Раздумья и самоугрызения, словно снежный ком, набирают свой разгон, чтобы снести всё самообладание и трезвость ума к чёртовой матери. Чёткое понимание того, что если у него — у них — не будет ребёнка — это его вина, вина Макса — уже начинает душить.       — Сколько длится лечение и…       — Джордж, — мягко обрывает Догерти, наконец-то переводя взгляд на него, — ответ на этот вопрос я смогу дать лишь после того, как Макс сдаст все анализы и результаты будут у меня на руках. Но единственное, в чём я могу вас заверить — это лечится, ибо это просто гормон, который нужно стабилизировать, — опережая всё волнение и кучу других вопросов, отвечает Люсиль. — Науке ещё не известен случай, чтобы из-за этого у пары не было детей, — с некой материнской улыбкой добавляет она, складывая руки перед собой, словно в школе. — Поэтому выдыхаем и не паникуем раньше времени. И вообще, если ты планируешь всегда так нервничать на дальнейших осмотрах — я больше не буду давать тебе приглашений, — с некой ноткой наигранной угрозы мягко добавляет Люсиль. — Ты меня услышал?       — Мг.       Макс как-то машинально проводит взглядом дугу от женщины к истинному и обратно, при этом полностью пребывая в своих не слишком радужных мыслях. Пытается не накручиваться, но это трудно сделать, взирая на то, что он теперь позволяет проживать себе большинство эмоций и даёт внутреннему омеге куда большей ширины действий в этом плане. Да и то придушенное желание всё же иметь когда-нибудь ребёнка в будущем очерняется страхом, что из-за своего подавления и игнорирования природы — у него этого никогда не будет. Блядь.       — Во всём остальном — результаты в границах нормы или же имеют небольшой сбой, который объясняется тем, что это первая жара за четыре года и организм, действительно, получил стресс, — вновь возвращая эту серьёзность в голос, заканчивает переводить странные графики и цифры результатов на человеческий язык Люсиль. Что-то быстро пишет в его карточке, а после вводит данные в компьютер, невольно погружая комнату в угнетающую тишину.       Джордж аккуратно переводит взгляд на Макса и прекрасно видит, как в глубине его глаз уже крутится этот вихрь вины, страха и волнения. Он не слишком осведомлён здоровьем омег, от того и сам переживает. Ведь, несмотря на объяснение женщины, ему всё равно не по себе. Но в первую очередь волнуется за истинного, ведь гормоны как ни крути связаны со здоровьем человека, и чёрт знает, какие болезни потом могут вылезть. Немного всё же успокаивает то, что Догерти — опытный врач, и точно знает, что делает.       А ещё видя, насколько потеряно сейчас выглядит Ферстаппен, его глупый порыв поехать с ним, не выглядит глупым, ибо его нужно заземлять и останавливать в серости мыслей. Ведь как минимум, это не вина Макса, а его грёбанного отца, и первый, видимо, об этом забывает. Или же, скорее, не привыкает принимать за правду.       — Так, что мы делаем с запахом? — внезапно задаёт прямой вопрос Люсиль, поднимая взгляд исподлобья на Макса. — Будешь дальше принимать супресанты или же перейдёшь на сыворотку полноценно?       Ферстаппен, который всё ещё находится под впечатлениями от результатов осмотра и базовых анализов, дёргается и глазами, полными непонимания, утыкается в женщину. Она выжидающе ждёт, но совсем не давит. Ладонь Джорджа всё также поддерживающе успокаивает своим теплом, напоминая, что он не один. Больше не один.       — Если я перейду на сыворотку — там же есть дни, когда её нельзя принимать и мой запах будет слышен, — наконец-то настраиваясь на нужную волну понимания и разговора, негромко произносит Макс. Осознание отдается в нахмуренность бровей и неуверенность от происходящего. Догерти лишь кивает:       — Поэтому и спрашиваю.       Шумный вздох выходит слишком усталым и слишком тяжёлым. Измученное нутро от неожиданного вопроса, довольно мурчит, подталкивая сказать: «да», а вот сам Макс как-то неуверенно мнёт нижнюю губу, понимая, что не готов. Он не готов пока что всем заявлять о своей сути. И тут не вопрос общественности и того, что нужно сделать всё правильно — с полноценной подготовкой и стратегиями пиар-отдела, согласовав с Хорнером. Это вопрос его уверенности. То есть, да, он уже принимает — точней, пытается принимать — себя таким, какой он есть, но только наедине с собой, стаей и Джорджем. Не более. Ведь знает, что никто из них его в слабость не ткнёт, а вот насчёт фанатов и той волны ажиотажа, что пойдёт — не уверен. Отцовское учение и мировоззрение, которыми он жил двадцать семь лет, всё ещё трудно ломать. В целом, сложно менять что-то, что без осечек функционировало и функционирует многие годы.       — Я бы и дальше хотел иметь смешанный курс, — негромко озвучивает свой ответ Макс, чувствуя, как недовольно нудит его нутро. А ещё стыд и некую вину перед Джорджем за это решение. Аккуратно поворачивает к нему голову и ещё тише начинает: — Прости, я пока не готов признать, что я — омега перед всеми, и…       — Макс, всё нормально, — мягко, но уверенно прерывает его Расселл, слегка кивая, — тебе не нужно извиняться или объясняться. Я всё понимаю.       В который раз за последние дни, Ферстаппен ловит себя на мысли, что Джордж — идеальный. Таких людей, действительно, не существует. Поддерживает, понимает и не давит. И кроме всего, даёт чувство защищённости и, правда, защищает, не требуя ничего взамен. Ну, кроме того, чтобы он не закрывался и был собой. Но это даже приятно делать, взирая на то, что двадцать семь лет он это давил.       Едва заметно благодарно приподнимает уголки губ в улыбке и кивает, рассматривая, как в уставшем сером взгляде искрится огонёк понимания и поддержки.       — Тогда хорошо, — вздыхает Люсиль, перебирая бумаги. Всё же, как бы она не была рада за Макса, но не чувствовать себя лишней в их странной идиллии — трудно. Но с некой внутренней усмешкой ловит себя на мысли, что всё же связь и природа всегда добиваются своего, даже, когда дело касается недругов, которые раньше друг друга на дух не переносили. — Так… Кровь на сыворотку Джордж уже сдал, и она будет в этот раз быстрее…       — Да, Марика заглядывала в кабинет, чтобы это сказать, пока у вас был осмотр, — кивает Расселл, наблюдая за тем, как женщина что-то пишет в карточке. — Она сказала, что мы успеем её забрать ещё до четверга.       — Отлично, — кивает Догерти. — Тогда же график мы с ней подкорректируем, а пока, Макс, — она переводит взгляд с ручки на парня, — понемногу будем возвращаться к старой дозировке. Вот временный график и рецепт на пластинку до субботы — в среду уже разберёмся со следующей жарой, остатками и запасами, — чётко чеканит она, протягивая привычную справку с печатью.       — Слушай, — внезапно начинает он, беря листок, запинается и нервно чистит горло, — а нет каких-то специальных таблеток, которые бы убрали запах Джорджа с меня, ибо так слишком понятно, что мы делали, так сказать, — Расселл издаёт негромкий смешок, понимая, что Макс всё ещё избегает слово «секс», как огня. А после в момент наклоняется ближе и негромко говорит:       — Это называется «заниматься сексом».       — Джордж, закройся, — ровным тоном отрезает Макс, даже не посмотрев в сторону истинного. Расселл лишь поднимает свободную руку в извиняющемся жесте, расплываясь в крайне широкой довольной улыбке. Люсиль пытается не смеяться, но предательская усмешка в виде едва приподнятых уголков губ, всё же светится на лице. Один лишь Ферстаппен чувствует себя неловко из-за происходящего.       — Ну, вообще, запах за неделю-полторы проходит. В целом, он с каждым днём будет слабеть. А взирая на то, что ты будешь принимать супресанты, а завтра уколешь последнюю дозу сыворотки — то ты сможешь им управлять, — голос Люсиль размеренный и спокойный. Она смазывает умиротворённым взглядом по Максу, а после переводит глаза на Расселла, который находит забавным эту неловкость в теме секса у своего истинного. Хотя, если так подумать и копнуть куда глубже, то нихера забавного здесь нет. — А вот Джордж будет тобой пахнуть, ибо альфы не умеют подавлять запах своих омег. Из плюсов, никто не будет знать, что это твой запах, ибо ты это всегда скрывал. Точнее, возможно, Шарль или Кими, которые знают тебя настоящего, и смогут это идентифицировать, — она делает неопределённый взмах рукой, — но для остальных Джордж просто будет пахнуть своим омегой и его жарой, — мягкая улыбка, как финальная точка в этой теме. Макс лишь кивает, пытаясь придушить страх, что кто-то сможет уловить ауру Джорджа на нём. Кто-то из знакомых, но не знающих правды, хотя, это априори невозможно. Ну, практически. — Кстати, Джордж, мне будет нужен контакт твоего терапевта, я ему должна передать информацию об истинном и копию согласия насчёт использования крови. Ну, и в будущем, когда вы оба дойдёте до ребёнка, мы трое — я, он и Марика — будем вести этот процесс. Но об этом, в целом, ещё рано что-то говорить. Просто скинешь мне его контакт, и мы с ним разберёмся.       — Хорошо, — кивает Расселл, делая пометку не откладывать это в дальний ящик, а заняться этим вопросом после возвращения домой, как раз перед тем, как вновь заснуть, чтобы восстановить силы. Секундное желание пожаловаться Люсиль, что Марика попросила поставить себя в известность, чтобы она могла отказаться от ведения их пары, когда они всё же захотят ребёнка, сменяется пониманием, что об этом слишком рано думать. К тому времени он точно научится контролировать волнение, насчёт этих тем. Если нет — ну так уже и будет: придётся жаловаться или же всеми правдами и неправдами упрашивать всё же вести — Марика хороший и приятный специалист.       — Тогда на этом всё, — несильно хлопает в ладоши Люсиль. — Вот рецепт, а направление — электронное, и ждёт в твоём кабинете. — Макс берёт протянутые рецепт и рекомендации свободной рукой и кивает. — Буду ждать с результатами анализов, там уже будем решать с курсом лечения, — подбадривающе улыбается она, и Ферстаппен вновь невольно погружается в серые мысли насчёт будущего и ребенка. — Хорошего дня, парни, и быстрого вам восстановления.       — Пока.       — Бывайте.       Джордж встаёт на ноги первым и уверенно тянет истинного за собой, не позволяя ему забрать свою ладонь. Тот лишь машинально перебирает ногами, позволяя себя вести.       Мысли слишком нерадушные, слишком неприятные и давящие. Это его вина, что у него проблемы с гормонами, и, если эту проблему не удастся стабилизировать, он будет угнетать себя всю оставшуюся жизнь. Он хочет ребёнка. И это уже аксиома, которую не нужно доказывать. Точнее, даже неопровержимый факт, который Шарль додавил его принять. Факт — без которого он теперь не видит будущего, в целом. Пусть и понимает, что оно неблизкое, ведь он не готов становиться отцом прямо сейчас. Ну, наверное… Хотя, если так подумать, и вспомнить Мирабель…       — Макс, всё будет хорошо, — негромко зовёт Джордж, рассматривая насколько серая тень отсутствия на лице истинного. Тот молчит с самого кабинета и, кажется, вновь закапывается в своих мыслях. Он понимает почему и из-за чего. Не сказать, что сам Расселл не волнуется из-за результатов осмотра, ведь это один из главных гормонов, но Люсиль заверила, что всё будет хорошо. А ведущему врачу со стажем более двадцати пяти лет он как-то склонен верить.       — Ты ведь слышал Люсиль и…       — Вот именно, что слышал. Всё поправимо и самая главная опасность миновала.       — Но что, если непоправимо и у нас не будет ребёнка? То есть… Я понимаю, это слишком рано обсуждать и, в целом, что-то планировать, просто…       — Макс, — с некой украдкой прерывает его Джордж, аккуратно кладя ладонь на его плечо, тем самым заставляя взглянуть себе в глаза, — во-первых, сейчас главное твоё здоровье и самочувствие. Ты слышал, что сказала Люсиль: минимизировать стресс. Во-вторых, это лечится в любом случае. Это просто гормон, который у тебя в недостатке, — Ферстаппен лишь тяжело вздыхает, как-то машинально ведя ладонью по животу, а после косится взглядом в сторону ресепшена, где та рыженькая девушка консультирует беременную пару. Внутри неприятно тянет. — А, в-третьих, — спокойный голос Расселла всё же заставляет Макса встретиться глазами с мягким взглядом истинного, — я сомневаюсь, чтобы природа окончила мои страдания только на тебе и не создала твою маленькую копию, которая бы ездила на моих нервах лучше, чем Кими или же ты в жару.       Пару секунд Ферстаппен глупо моргает, осознавая сказанное. Столь плавный переход от темы гормонов к ребёнку, заканчивается тем, за что хватается внимание:       — Страдания, значит?       — То, что я не против твоей маленькой копии, тебя не смутило?       — Ты не сказал, что «не против», ты сказал: «сомневаюсь, чтобы природа окончила мои страдания и не создала твою маленькую копию», — спокойно возражает Макс, слегка сощуривая глаза. В голове уже выстраивается полноценный диалог того, как правильно выебать мозги Джорджу за эту его ремарку. Тот лишь глубоко вздыхает, пытаясь не закатить глаза, чтобы не нарваться на ещё одну причину возмущений. Да, жара прошла, но гормоны могут скакать неделю-полторы, от того на второй день не странно, что Макс на взводе. И вновь готов выебать ему мозги. Ну, какая же прелесть.       — Но я имел в виду, что был бы не против твоей маленькой копии. Видишь? Я уступаю тебе в вопросе, на кого должен быть похож ребёнок, — примирительно улыбается Расселл, осматриваясь по сторонам. Благо, из посетителей омега-центра сегодня лишь беременная пара, и те заняты разговором с медсестрой.       — А с чего ты решил, что я хочу, чтобы ребёнок был похож на меня? — внезапно серьёзным тоном спрашивает Макс, скрещивая руки на груди. Упирает возмущённый взгляд исподлобья на Джорджа, и тот в мгновение ока чувствует себя так, словно в этой игре заведомо невозможно выиграть. Да блядь. Как у него это получается? К слову, у Расселла ноль идей, что можно сейчас ответить, ибо вопрос не то, что каверзный, он максимально неожиданный. Но в момент Макс самодовольно хмыкает. — Хотя, это ожидаемо, ибо я неотразим и в твоей жизни определённо нужно больше Макса Ферстаппена.       — Ну да, — лишь и выдыхает Джордж, не зная, что говорить. Усталость и так валит с ног, нутро практически не реагирует ни на что, а мозги — просто каша, и совсем не подгружают никаких раздумий.       — Да расслабься, я просто шучу, — ударяя истинного тыльной стороной ладони по животу, усмехается Макс. — Период искреннего и неосознанного ебания твоих мозгов окончен.       — Ты не представляешь, как я рад, — честно выдыхает Расселл, а после, смазав внимательным взглядом по голландцу, чтобы точно убедиться, что он отвлёкся от плохих раздумий, отпускает его руку и кивает в сторону дверей. — Ладно, пошли, ибо я не могу больше выносить чужие запахи — моё нутро не имеет сил их игнорировать, — намекая на само здание, которое уже пропитано омегами, добавляет он и первым спешит к выходу. Ферстаппен лишь хмыкает, позволяя себе проводить его спину к небольшому проходу, а после, махнув напоследок той рыженькой медсестре на ресепшене, идёт за Джорджем.       Несмотря на эти несколько минут искреннего успокоения и шуток, мысли о результатах анализов и гормонах вновь с ноги влетают в его раздумья, выбивая тот мнимый покой, которому не удаётся закрепиться. То есть, да. Это всего лишь гормоны. Их можно стабилизировать и практически в ста процентах случаев так и делают, но что, если жизнь и здесь с него прикол потянет? Он привык уже разочароваться в базовых вещах.       Да и не только, если так подумать. В его жизни было крайне мало прекрасных событий, и крайне мало чудес, которые, в целом, можно посчитать на пальцах. Лишь в последние три месяца, даже два, прогрессия как-то пошла вверх. Конечно, тут большая заслуга Джорджа, Шарля и остальных парней из стаи, но больше всего счастья приносит медленное, но уверенное избавление от отцовских установок в голове, а также его влияния, которое Расселл пресекает на корню. По крайней мере, пытается это сделать, взирая на то, что мысли истинный всё же не умеет читать, а в голове Йос засел крайне глубоко.       Улица встречает пасмурной погодой и прохладным ветром, говорящим о ночном дожде. Это заставляет вздрогнуть и вновь подумать о результатах осмотра. Машинально идёт в сторону парковки за Джорджем, тупо рассматривая его спину. Блядь, есть же ещё Джордж. Не разочарует ли его, если у них никогда не будет ребёнка? Он так долго добивался от него правды и открытости в этом вопросе, что теперь вся эта ситуация и диагноз выглядят, как сюр, как ебучий смех. Да и нужен ли будет ему Макс в таком случае? Джордж хочет ребёнка — он это уже знает. Но что если он не сможет ему этого никогда дать?       Ферстаппен одёргивает себя на мысли, пытаясь не уходить логической цепочкой куда-то не туда. Это уже слишком. То есть, он не знает, как среагирует истинный в таком случае, но сразу же бросаться с головой в самый плохой сценарий — тупо. А ещё его пугает та пустота, которая начинает сквозить где-то внутри от одной лишь мысли, что Джордж может его оставить. Господи, а если действительно оставит? Зачем ему такой… сломанный омега?       Нутро нервно скулит и воет, никак не в состоянии найти себе место. И это только больше заставляет нервничать Макса. Руки дрожат, а глаза — стеклянные. Мысли закручиваются в клубок самоугрызения и страха, и больше всего внутри жмёт от осознания, что вся проблема в нём — это он дефективный. Он может оказаться бракованным. Да, где-то внутри он понимает, что об этом рано думать. Ему стоит сдать анализы и пройти курс лечения — Люсиль ведь сказала, что это лечится — но всё равно заткнуть нутро и эмоции трудно.       Взгляд вновь утыкается в Джорджа. Несмотря на показную расслабленность, он также напряжён. Это виднеется в его линии плеч и каком-то резком шаге. Он волнуется и он, быть может, разочарован. Да, скорее всего он разочарован. Хотя, точно никогда этого не признает и не озвучит в голос.       — Ты всё равно об этом думаешь, — спокойно резюмирует Расселл. Он даже не оборачивается, ведь и так ощущает всю тень угнетения, которая пронзает истинного. Да и в запахе вишни звенит кислота. Едва уловимо, но этого хватает, чтобы понять, что тревожит Макса.       — Трудно не думать… Просто какая от меня тогда, в целом, ценность, если я даже не смогу родить ребёнка? Какой из меня омега? Всё же, раз я не сильный и не альфа, я думал, что смогу хотя бы так…       — Так, стоп, — негромко, но твёрдо прерывает его Джордж, оборачиваясь к нему. Макс, который слишком в своих гнетущих мыслях, не успевает сориентироваться и тут же налетает на истинного. Расселл аккуратно берёт его за плечи и слегка отодвигает, давая то приличное пространство, которое требует от них нахождение в людных места. — Макс, во-первых, чтобы я вот эту всю хуйню не только не слышал от тебя, но и не видел в твоих мыслях. Понимаю, трудно отбрасывать многолетние отцовские установки, но сейчас ты смотришь на себя именно его глазами, — он ловит своим взглядом нечитаемые глаза парня, стоящего перед ним, и внутри неприятно тянет от осознания, что он ничего не может сделать с этим. Лишь ловить такие моменты и напоминать Максу быть собой и смотреть сквозь призму своих мыслей и глаз. — Во-вторых, ты сильный и всегда таким был. Ты и сам это знаешь, — голос Расселла мягкий, но уверенный, и ему по-странному всё же удаётся пробить те тени самоугрызения, которые накрывают мысли голландца. Макс сдавленно сглатывает, всё ещё чувствуя блядский страх за своё их будущее и искреннюю вину за всё. — И, в-третьих, — невесомая улыбка дотрагивается любимой серости, Джордж аккуратно склоняет подбородок к плечу, медленно беря ладонь Ферстаппена в свои руки (благо, что машины на парковке это закрывают), — твоя ценность не измеряется в том можешь ли ты родить ребёнка или нет… Омега ты, альфа или бета… В целом, она не измеряется в твоей сути или в том, что ты можешь дать этому миру… Ты ценный без всех этих критериев и характеристик, которыми приучил тебя мыслить отец, — британские пальцы поглаживают внутреннюю сторону ладони истинного, пока глаза не позволяют ему увести взгляд. — Твоя ценность — это ты сам, Макс. Ты ценный просто потому, что существуешь.       Голос Джорджа спокойный и уверенный. А ещё британец выглядит так, словно действительно верит в то, что говорит. Словно эта вся тирада не только для того, чтобы его успокоить, а является правдой его мыслей и взглядов. Макс как-то устало вздыхает, пару секунд косясь на пассажирскую дверцу соседней машины, а после кивает, не принимая, но пытаясь принять сказанное.       — То есть, если у нас никогда не будет ребёнка — ты не будешь разочарован во мне? — как-то устало, серо, но серьёзно всё же выдыхает волнующий вопрос Макс, внимательно рассматривая лицо истинного. Джордж с некой мягкой снисходительностью улыбается, слегка склоняя подбородок плечу.       — Я искренне ненавижу твоего отца, который вложил тебе в голову понимание, что если ты не можешь что-то кому-то дать — ты не имеешь ценности и обязательно должен кого-то разочаровать, — негромко, но чётко произносит он, как-то сильнее сжимая ладонь истинного. — Макс, я буду честен, — понимая, что всё же не этого ответа ждёт голландец, начинает Расселл, — я ещё не примерял перспективу роли отца, поэтому не знаю, какие эмоции это у меня вызывает. То есть, да. Я бы хотел этого. Но того, чтобы ты чувствовал себя хорошо и спокойно — хочу больше, — искренне улыбается он, а после слегка щурит глаза. — Да и я уверен, что всё будет хорошо: правильный курс лечения, минимум стресса — щелчок и у нас пять детей.       — Нихуя себе, — от неожиданности в момент со смешком выдыхает Ферстаппен, рассматривая, как маска серьёзности истинного практически трещит по швам от смеха. По крайней мере, его серые глаза, полны улыбки и грани радости. — А чего не десять сразу?       — Немного нереально, взирая на то, что нам уже по двадцать семь, поэтому, как бы я не хотел, но…       — Ты идиот, Расселл, — с каким-то обречённым вздохом подытоживает Макс, недоверчиво покачивая головой. — Просто идиот…       Он тупится взглядом между ними, на их ноги и пытается сдержать предательскую улыбку. Господи, Ферстаппен не понимает, как Джорджу удаётся его успокаивать даже в такой серьёзной теме без слов, вызывающих раздражение, и без обещаний, которые бы сквозили неправдой, но это так ценно. И странно. Он никогда не думал, что будет верить Расселлу, самому непереносимому человеку в паддоке, насчёт своего — их — будущего. Конечно, не пять детей — это Джордж уже кукухой поехал, но его слова даруют странное успокоение и заземляют. Всё будет хорошо.        «И он тебя не оставит…» — словно ставя неуверенную, смазанную (похожую на запятую), точку в этой теме, шепчет внутренний голос, на неопределённое время отгоняя все раздумья и страхи.       — Я хочу тебя обнять, — негромко и честно отвечает на весь этот разговор и тираду истинного Макс, глядя снизу-вверх. Как-то обнажено, устало, но с нотками благодарности. Тот на эти слова мягко улыбается и с заметным расслаблением вздыхает.       — Я тоже, — негромко отзывается Джордж, оглядываясь по сторонам. — Но мы на людях, и ты всё ещё мой самый главный бесячий соперник на стартовой решётке.       — И как я мог об этом забыть? — фыркает Ферстаппен, закатывая глаза. — Поехали уже, — отмахивается он от истинного, обходя машину и идя к пассажирскому месту. Тот лишь с улыбкой хмыкает и садится на место водителя.       Макс пристёгивает ремень безопасности и косится взглядом в сторону небольшого проулка сквозь окно, замечая прохожих. Благо, они не обращают на них никакого внимания. Всё же тайна здоровья есть тайна здоровья — и в таких местах никто лишний раз выбирает не пялиться. Даже если какая-то знаменитость, ибо это очень сильно преследуется законом.       — Господи, хорошо, что ты услышал эти мои страхи и сомнения, а не Шарль, — с неким осознанием роняет Макс скорее себе, нежели Джорджу. Прокручивает в голове свою фразу о ценности омег, и чувствует себя идиотом, который, в целом, посмел об этом подумать. Да, это всё на эмоциях, но, боже, как же хорошо, что Расселл его остановил. Тот, к слову, странно косится в его сторону, нахмуренно сводя брови, не понимая значения этой фразы.       — В смысле? — искренне интересуется он, заводя машину. Ферстаппен дергается, глупо моргая, и тут же утыкается глазами в истинного.       — Забей. Это… — Макс запинается за полсекунды до того, как сказать: «это личное Шарля», ибо это лишь больше подольёт масла в огонь интереса. Тяжело вздыхает, а после приподнимает уголки губ в мягкой улыбке. — Я более чем уверен, что заебал Шарля своими переживаниями и самонакручиванием, да и он уже в последний наш такой разговор намекал, что мне пора тебе ебать мозг, а не ему.       — Там случайно Леклер не устраивал вечеринку по поводу нашей истинности? Ибо выглядит так, словно он избавился от оков в виде тебя, — на полном серьёзе спрашивает Джордж, косясь глазами на рядом сидящего.       — Ну, мы уехали на день раньше из Франции, поэтому кто его знает? — в том же тоне отвечает Ферстаппен, внимательно изучая то, что написала Люсиль в графике и рекомендациях. — Но, быть честным, не удивлюсь.       Британец лишь на мгновение бросает взгляд через зеркало заднего вида на Макса. Тот сосредоточенный, что отдаётся в слегка сведённых к переносице бровях, и полностью сконцентрированный на написанном. Желание попросить прочитать в слух прерывается пониманием, что это уже слишком и ему нужно немножечко поубавить своё волнение, которое он пытается не показывать, ведь сейчас очередь Макса быть на панике. Господи, как тупо и разумно одновременно.       — И какие планы у тебя? — выруливая с парковки, интересуется Джордж, вырывая истинного из очередных раздумий, в которые тот понемногу погружается. Ферстаппен дёргается и как-то вопросительно-глупо в него утыкается. — Ну, пока я буду в спячке эти дни.       — А, — с осознанием издаёт Макс, а после сам себе кивает. — Сейчас купить продуктов и поздравить мелкого с днём рождения…       — Блядь, Кими… Я уже и забыл с этим всем, — как-то разочарованно стонет Джордж. — Ладно, всё равно подарок передам лишь в Нидерландах, от того переживать и материться буду в среду вечером, — рассуждает в голос Джордж, отмахиваясь от понимания, что ему нужно придумать и купить подарок. Ферстаппен лишь насмешливо за всем этим наблюдает. — Так, что ещё у тебя из планов?       — Ну, завтра у меня съёмка для бренда часов, которую я скорее всего попрошу перенести, чтобы запах немного улёгся. Поэтому, думаю, запущу стрим и проведу время с любимыми, — Джордж, пытаясь подгрузить информацию, недоумённо косится на серьезного истинного, и тот в момент улыбается, объясняя: — с котами. В среду — сдам анализы и заберу сыворотку… А! Ну и сегодня вечер фифы у Шарля.       — В жизни не поверю, что это будет только фифа, — усмехается Джордж. — Будете сплетничать обо мне?       — Господи, Расселл, почему я не замечал, что ты настолько высокого мнения о себе? Я тут наконец-то радуюсь времени с другом, ибо четыре дня с тобой — это как-то многовато, и мне нужно личное пространство, а ты думаешь, что я буду говорить о тебе. Поверь, Джордж, лишь пиво, фифа и пицца.       — Сделаю вид, что я поверил.       — Главное, чтобы не обижался, что я реально не хочу о тебе думать сегодня и завтра, — слишком искренне произносит Макс, и Расселл в момент как-то подозрительно хмурится, рассматривая его сквозь зеркало заднего вида. — Что? Ты отдыхаешь от меня, я от тебя — залог успешных отношений.       — Только я буду спать, восстанавливая силы.       — Ну, а я наслаждаться общением и своими любимыми вещами в жизни, — спокойно парирует Ферстаппен, складывая рецепт пополам и пряча в свой рюкзак. — Всё идеально, как и происходит в омегархате.       — Ты меня бесишь, Макс.       — Поверь, это взаимно.       Джордж лишь устало вздыхает, включая поворотник. Господи, можно он проснётся в среду вечером и узнает, что с его истинным всё хорошо? Он реально дома, а не в каком-то клубе, в который его вновь затащил Ландо или Шарль?

***

      Понедельник. Супермаркет. Монте-Карло. Монако.       10:59       Джордж устало вздыхает, зевая. Прикрывается ладонью, и косится глазами в сторону, видя крайне недовольный взгляд Макса, который стоит с корзиной в руках рядом. Глядит с укоризной и чётким: «ты меня не послушал, а я говорил», но всё же молчаливо ждёт, пока Расселл выберет себе свой любимый хлеб. В целом, они собирают разные продуктовые корзины, ведь каждый едет к себе домой, но Макс, который видит в каком уставшем, даже всё ещё измученном состоянии истинный, не отходит ни на шаг, словно боясь, что тот свалится мешком и заснёт.       — Я мог и сам позже привезти тебе продуктов, — всё же негромко роняет Ферстаппен, видя всю усталость, которой полнится британец. — Перед тем, как к Шарлю ехать.       — Я не настолько беспомощный. Это просто быстрая покупка продуктов, чтобы после того, как я выйду из двухдневной спячки, мне было, что поесть перед вылетом в Нидерланды, — спокойно отзывается Джордж, беря упаковку тортильи. Пытается игнорировать этот пронзающий недовольно-обеспокоенный взгляд Макса, но всё же не может не потешаться осознанию того, что тот также волнуется за его состояние и неосознанно для себя этим всем негодованием пытается опекать.       — Боже, двухдневная спячка… — как-то недоверчиво-осознавающе произносит Макс, слепо следуя за Расселлом, который направляется в отдел овощей. Конечно, это утрировано и он понимает, что Джордж будет просыпаться время от времени, но большую часть времени — будет спать. — Я ведь просил тебя поспать — ты не должен был сторожить меня двадцать четыре на семь.       — Ты ошибаешься, Макс, — спокойно возражает Джордж, рассматривая выбор зелени, — должен был и буду это делать дальше, поэтому тебе будет проще смириться.       — Расселл, ну, не в ущерб себе же, — как-то устало отзывается Ферстаппен, машинально закидывая в свою корзину микс салата и небольшие упаковки томатов, огурцов и морковки. — Я очень благодарен тебе за это, но больше так не делай.       — Я вообще-то поспал.       — Ага, только в воскресенье, когда… — Макс запинается на полуфразе, оглядываясь по сторонам. Люди не обращают на них внимания, но он на всякий случай понижает голос и подсовывается ближе, всё ещё пронзая недовольным взглядом профиль Расселла, — когда всё закончилось.       — Зато я проспал весь день и ночь до сегодняшнего утра, — парирует Джордж, закидывая к своим продуктам красный лук.       — И ты ни на что не реагировал, — как-то недовольно и устало говорит голландец, берясь за ветку бананов. — Даже, когда Сесси сидела у тебя на груди и лапой била тебя по лицу, — Джордж внезапно останавливается и оборачивается к истинному, который во второй раз за этот день практически в него врезается. Глядит как-то изумлённо, не осознавая своих эмоций и мыслей.       — А я думаю, откуда у меня царапины на подбородке, — Макс тут же возводит взгляд на гладко выбритую часть лица британца, замечая несколько неглубоких ран. — Она пыталась меня убить?       — Разбудить, — со вздохом лениво исправляет Ферстаппен. — На удивление, ты ей приглянулся, — краткий согласный кивок и внезапно довольная улыбка, которая расцветает на лице Джорджа. — Но, быть честным, я думал, что тебя и не разбужу. У тебя силы были в критическом упадке. Хотя ты и сейчас походишь на восставшего из мёртвых.       — Ты такой романтик — такие комплименты мне отвешиваешь, — иронически усмехается Джордж, заходя в молочный отдел. Макс недовольно закатывает глаза, следуя по пятам.       — Да иди ты. Я за тебя волнуюсь, а ты это игнорируешь.       — Неправда, — как-то наигранно-обиженно кивает Джордж, останавливаясь перед холодильником с молоком. — Я наслаждаюсь этим.       — Идиот, — сердито бросает Макс, замечая стенд с яйцами. Он отходит от парня, делая вид крайней занятости и увлечённости, словно ему действительно важно, какие яйца варить и жарить.       Расселл же лишь насмешливо наблюдает за этим, всё же чувствуя, как устало нудит нутро в упадке сил. Несмотря на то, что он практически сутки проспал, трёхдневное бодрствование перед этим не проходит мимо. Он почти не чувствует свою животную половину, которая измученно время от времени скулит и воет, требуя отдыха, что уже говорить про ломоту в теле? Даже сам секс с Максом, невзирая на приятное времяпровождение, забрал немалое количество сил, которые до сих пор не восстановились. Если бы он хотя бы позволял себе отдыхать и спать, когда спит истинный, но нет. Он едва прикрывал глаза и дремал минут двадцать максимум, боясь, что он пропустит и позволит Максу упасть.       — Блин, меня что-то морозит, — как-то в момент озадаченно издаёт Ферстаппен, чувствуя, как нутро обеспокоенно начинает беситься. Оглядывается по сторонам, пытаясь найти источник холодной ауры. Джордж дёргается и нахмуренно сводит брови к переносице. Отрывается от выбора молока и бросает взгляд через плечо на истинного, который не может найти себе места. Как-то суетливо пытается что-то высмотреть по сторонам, но в этом отделе они одни, не считая средних лет женщину с тележкой, выбирающую йогурты. — Реально чья-то аура давит.       Уставшее альфа-нутро невольно заводится от этих слов, и тут же включается, чтобы определить источник. Джордж подходит ближе к Максу, неосознанно готовясь, если что, защищать. В момент он неприятно морщится, чувствуя, как по рецепторам неприятно холодит ещё неуверенная, но в то же время слишком напористая аура холода стали. Температура воздуха всё чётче и чётче с каждой секундой ползёт вниз.       В момент Расселл улавливает откуда исходит этот холод и быстрым шагом заходит в соседний отдел сладостей. Макс лишь спешит за ним, не желая оставаться наедине с этой удушающей аурой и стремясь утолить свой интерес. В тот же момент в него практически врезается женщина с ребёнком на руках, едва извиняется и тут же быстро уходит. Ферстаппен хмурится, а после поднимает взгляд вперёд, чувствуя, как температура становится ещё холоднее.       Посреди отдела стоит парень лет двадцати. Среднего роста, но крепкого телосложения, отчего можно подумать, что он занимается борьбой. Тёмные волосы, широкие плечи, на которые накинуто худи, и высоко вздёрнутый подбородок. Его профиль — напряжённый и словно возрастает в своих размерах с каждой последующей секундой.       — Он впадает в припадок, — ровно изрекает Джордж, осматривая то, как незнакомый парень рвано дёргает плечами, как-то озлобленно глядя исподлобья в сторону пары девушек-подростков. — Блядь… — едва слышно выдыхает он, когда руки начинают подрагивать. Воспоминания о своём припадке пытаются вырваться из глубинной тьмы. Расселл тут же их сжимает в кулаки, не позволяя себе сейчас потерять контроль. — Зови охрану, звони в скорую, а ещё у меня в бардачке есть укол с успокоительным — принеси его, — негромко, но чётко даёт указания он, внимательно наблюдая за происходящим впереди. Вытягивает ключ из кармана джинс, даже не смотря на истинного, и суёт ему в руки.       — Джордж, что ты вздумал делать? — осторожно спрашивает Макс, утыкаясь глазами в висок рядом стоящего. — Нам нужно подождать соответствующие службы.       — Ага, — хмуро кивает Расселл, — а до тех пор он превратит в мясо вон ту альфу, которая походу посягнула, по его мнению, на его территорию… У меня подозрение, что у паренька где-то недавно был первый период, раз он так внезапно сейчас в припадок упал, — всё тем же ровным, отсутствующим тоном продолжает он, делая один шаг навстречу. Воспоминания прошлого щекочут подсознание холодом, но британец не позволяет им вырваться.       — Джордж, я тебя прошу, давай…       — Макс, — всё же голос становится немного ниже и с неким давлением, — зови охрану, пусть обезопасят людей, и принеси мне укол. Это всего лишь щенок, который, как говорит Кими, не разобрался с управлением.       — Раз щенок, так нахера людей выводить? — тут же недовольно шикает в ответ Макс, пряча за этим больше волнение за истинного, нежели действительно раздражаясь перепалке.       — Просто сделай то, что сказал, и принеси мне укол. Прошу, — с давлением отвечает Джордж, наконец-то на пару мгновений смотря на голландца. Тот шумно выдыхает, скрещивая руки на груди, а после как-то недоверчиво и изумлённо качает головой, не веря, что тот реально собрался лезть к альфе в припадке. Но с другой стороны, у него самого был припадок, и он, наверное, знает, что нужно делать.       Ферстаппен с ощутимым недовольством, перебивающимся волнением, пару секунд всё ещё глядит на уверенного в своих действиях истинного, который рассматривает картину перед собой, а после, матерясь себе под нос, всё же спешит скрыться в стороне выхода и пульта охраны. Через десять секунд звучит небольшой писк-сигнал, который не слышат альфы в припадке, но который ощутим людскому слуху в сознании и который говорит об опасности альфы, которым завладела природа.       Джордж слышит, как посетители быстро, без паники, направляются в сторону выхода, а сам стоит и смотрит на то, как паренёк лет двадцати заканчивает свою трансформацию. Точнее, то, как его животное нутро полноценно берёт верх: глаза насыщено красные, а клыки, ещё не полностью сформированные, опасно сверкают пеной, которая скапливается в уголках рта. Медленно его взгляд бежит к рукам, и он замечает небольшие, сантиметров три где-то, когти, которые страшат своей остротой.       — Марк, я тебе клянусь, она моя подруга… — внезапно пищит девушка по ту сторону отдела, не позволяя второй альфе себя закрыть. Расселлу хочется криво усмехнуться и сказать, что он её уже не слышит, но решает пока что не выдавать своего присутствия. — Марк, пожалуйста…       В момент он цепляется взглядом за охранника, мужчину-альфу лет сорока, который выглядывает из-за бокового прохода со стороны спины парня. Тот подтянутый, с чёрной щетиной и уверенностью в глазах. Встречается с ним взглядами и слегка ведёт подбородком в сторону, словно показывая, подождать. Аккуратно поднимает руку и жестом показывает укол и то, что ему его уже несут. Мужчина понимающе кивает.       — Марк, я тебя прошу… — выставляя руку к рвано дышащему парню, пищит девушка-омега, всё ещё не позволяя подруге выступить вперёд и закрыть себя. Впрочем, это правильная методика, взирая на то, что на ауры других альф альфы в припадке реагируют куда быстрее и острее. Это, к слову, подтверждает и то, как этот самый Марк внезапно ощущает ауру мужчины-охранника позади себя и резко оборачивается, предупредительно рыча и взмахивая когтями.       Джордж делает ещё один небольшой аккуратный шаг к пареньку, пользуясь тем, что сейчас оказывается практически в его слепой зоне. Со стороны слышится бег, и он улавливает ноты вишни быстрее, нежели сам Макс показывается из-за поворота со шприцом. По размеру он как инсулиновый, а жидкость, которой он наполнен, прозрачная, но со странными нерастворимыми капельками синего цвета.       — Почему у тебя вообще есть это успокоительное? — всё также раздражённо, но негромко шипит Ферстаппен, пряча своё волнение.       — Потому что я альфа, блядь, — пытаясь не распыляться, отвечает Джордж, наблюдая за тем, как паренёк вновь резко оборачивается, но в этот раз лицом в их сторону. Теперь очередь охранника делать несколько бесшумных шагов, сжимая радиус, в который они загоняют этого Марка.       — Что-то я не видел, чтобы другие альфы имели его в своих аптечках, — возражает Макс, как-то убегая от принятия глубины травмы прошлого истинного. — У отца никогда такого не…       — Блядь, нашёл с кем сравнивать — твой отец по жизни бешеный, — раздражённо фыркает Расселл, выхватывая шприц из протянутой руки. Ферстаппен заметно опешивает от такого прямого и громкого пренебрежения к Йосу, которое, несмотря на своё ужасное мнение о мужчине, Джордж себе не позволял. — И вообще, мы сейчас это будем обсуждать?       Максу хочется громко заявить, что да. Но в момент себя одёргивает, понимая, что это всё нервы от происходящего. Не каждый день твой истинный решает поиграть в спасателя-супергероя, а в бардачке его машины оказывается рецептурное успокоительное для альф в припадке. Он искренне не понимает, зачем оно Джорджу, взирая на то, что его припадок был восемь лет назад, и он самый собранный человек, помешанный на самоконтроле, которого Макс знает. И раздумья, которые он раскручивает за время того, как бежал с парковки обратно, совсем не радуют.       Внезапный звук со стороны девушек заставляет всех дёрнуться. Марк тут же предупредительно рычит, замечая, как они пытаются сбежать, и пытается броситься в их сторону. Ферстаппен долго не думает, поддаваясь на порыв:       — Эй, щенок!..       — Какого хера, Макс?! — изумлённо-недоверчиво выдыхает Джордж, но не успевает посмотреть на истинного и понять, что в его голове, раз он пытается забрать на себя внимание альфы в припадке, как этот самый Марк бросается в сторону Ферстаппена. — Блядь! — в момент испуганно рычит Расселл, невольно давая альфе больше власти: глаза становятся красными, а клыки — показываются из-под верхней губы. Успевает лишь на половину прикрыть, замершего от шока из-за быстрой ответной реакции парня в припадке, истинного, но этого хватает, чтобы когти обезумевшего оставили царапины на его предплечье, а не на Максе. Боль глушится блядским чувством того, что альфа-Джордж, осознающий слабость и усталость просто-Джорджа, слишком быстро распыляется, и это похоже на то, что он ощущал восемь лет назад. Ярость, огонь и давящее чувство зова, которое нельзя игнорировать. Господи, он и сам сейчас может упасть в припадок из-за повышенной чувствительности и чужой попытки навредить его истинному. Джордж невольно испуганно замирает, пытаясь придушить то нутро, которое вырывается наружу.       Макс, который успевает отступить, странно на него косится, замечая это состояние, а после переводит взгляд на паренька. Охранник пытается захватить Марка со спины, и это практически получается. Но тот обхватывает его руки, впивая когти как можно глубже, от чего охранник болезненно рычит, но хватку не отпускает. Расселл наконец-то отмирает и, скинув колпачок с шприца, быстро с размаха втыкает иглу в плечо парня, выжимая до конца жидкость. Тот ещё пару секунд дёргается и рычит, а после ослабляет свои попытки вырваться и всех разорвать, обмякая в силе. Охранник аккуратно его кладет на пол, рассматривая, как глаза Марка становятся обычными — карими — а сознание понемногу ускользает, затягивая в сон. Холодная аура стали развеивается.       — Блин, это большая дозировка для него, — тяжело дыша, резонирует Джордж, глядя то на шприц, то на уснувшего парня. — Это моя просто.       — Ну да, у Вас силы, если что, побольше будет, — с какой-то истерически-весёлой усмешкой кивает охранник, рассматривая свои предплечья, залитые кровью из-за глубоких, сантиметров два, ран от когтей. — Спасибо Вам.       — Да нормально, — на автомате отмахивается Джордж, а после переводит взгляд на Макса, видя всё его недоумение и искреннее недопонимание ситуации. — Чем ты думал? — искренне спрашивает он, подходя ближе. Краем глаза видит, как охранник направился к шокированным девушкам.       — А ты чем думал? Это ты всё заварил, — видимо, пользуясь правилом: «лучшая защита — это нападение», сдержанно спрашивает Макс, устремляя недовольный взгляд исподлобья на истинного.       — Ну да, это я заставил парня впасть в припадок, — устало, но с чёткой тенью сарказма отзывается Расселл. — Ладно, пошли на свежий воздух, ибо я не могу здесь находиться. Нутро едва выносит этот холод.       Ферстаппен не успевает ничего и возразить, в попытках осознать происходящее и те новые открытия, которое оно даёт, отчего просто тупо идёт за Джорджем, пялясь ему в спину.

***

      Понедельник. Супермаркет. Монте-Карло. Монако.       12:01       Джордж вытягивает ноги, слегка откидываясь назад. Капот его машины, на котором он сидит, отдаёт приятной прохладой. Но на этом очень трудно концентрироваться. Он чувствует, как его нутро потряхивает. Тот пыл ярости, дающий понимание припадка, успокаивается в своём нарастании, но почему-то зависает на уровне живота и не спешит затухать. То ли из-за усталости, то ли из-за воспоминаний прошлого, которые едва заметно, но ритмично бьют по той внутренней стене, которой он отгородился от произошедшего. Бьют как ювелир, который делает огранку алмаза: неспешно, чётко и взвешено. И это пугает. Джордж знает, что из-за этого стена может дать трещину. А где трещина — там слом. А где слом — там неприятные осознания, принятие и страх.       Он утыкается взглядом в свои руки, лежащие ладонями кверху, и видит, как они дрожат. На секунду Расселл ловит глюк, и ему кажется, что они в крови. Как тогда. Быстро встряхивает головой и пытается вернуть тот самоконтроль, который он тренировал и вырабатывал эти восемь лет. Он должен это сделать. Но нутро — уставшее и оно едва отзывается, а внутренний голос — отдаёт эхом криков прошлого.       — Я поговорил с врачами, — Джордж дёргается от неожиданности голоса истинного и тут же переводит на него взгляд. Макс выглядит каким-то задумчиво-уставшим. — У парня реально недавно был период, и его гормоны ещё не стабилизировались, а, увидев свою девушку с её лучшей подругой-альфой, нутро взяло верх, несмотря на то, что он знал, что между ними ничего нет.       — Бывает, но хорошо, что обошлось, — равнодушно отвечает Расселл, косясь взглядом в сторону полиции и парамедиков, которые столпились у скорой.       — Да, ибо кто-то в герои, блядь, записался, — с оттенками недовольства ровно роняет Макс, пронзающе глядя на истинного. — Какого хера, Джордж? — негромко, но раздражённо выпаливает он, покачивая головой. — А если бы это был куда более сильный альфа?       — Ты думаешь, что я щенка от равносильного альфы не отличу? — искренне интересуется Расселл и невольно шипит от жгучего покалывания ран на предплечье. Макс тут же устремляет на это взгляд. — Я даже особо не напрягался. Да и охранник помог… В любом случае, лучше так, нежели паренька бы всю жизнь преследовали кошмары, что он причинил боль близким.       Голос Джорджа на последнем предложении по-странному дрожит и отдаёт какой-то серостью. И Ферстаппен как-то неоднозначно хмыкает, понимая, что тот, скорее всего, проводит параллель с собой и своим припадком после своего первого периода. На несколько секунд смазывает глазами по уставшему и отстранённому выражению лица истинного, а после вновь опускает их вниз.       — Но у тебя царапины, — решая больше не давить в понимании глупости, обеспокоенно и негромко говорит Макс, рассматривая три довольно глубокие раны на левом предплечье, которые наполнились кровью. — Из-за меня, — с каким-то осознанием добавляет он, не чувствуя ни капельки радости, что Джордж попытался его прикрыть. — Блин, прости. Я реально не подумал.       — Заживёт, всё нормально.       — Ненормально, скорая всё ещё у входа — можно попросить перемотать рану, если швы не хочешь.       — Макс, это просто царапины, успокойся.       — Ты идиот, — ровным тоном изрекает свой вердикт Ферстаппен, не зная, что говорить и как повлиять на истинного. Но решение приходит само собой. Ведя глазами чуть левее плеча Джорджа, он замечает, как к ним направляется полицейский и парамедик с небольшим чемоданчиком. — Хорошо, что другие нет.       Не успевает Расселл и спросить, как в поле его зрения показываются двое людей. Милая девушка-медик, омега, лет двадцати пяти с невероятными зелёными глазами, и мужчина-альфа, с крайне неприятной улыбкой.       — Мне сказали, что парень вас поранил, — спокойно улыбается девушка, осматривая Джорджа на наличие увечий.       — Спасибо, но всё нормально, я…       — Да, ему порезали руку, — перебивая британца, не слишком громко, но уверенно говорит Макс, а после отходит в сторону, чтобы позволить девушке поставить свой чемоданчик на капот машины и приняться за обработку раны.       — Я — капитан Фуше, — представляется мужчина, протягивая руку для рукопожатия. Джордж, как и Макс, жмут её на автомате. — Я уже опросил свидетелей насчёт произошедшего, да и запись камер наблюдения есть, поэтому беспокоить вас расспросами сильно не буду, просто от имени полиции, хочу поблагодарить за проявленную отвагу. Это если не спасло жизнь, так точно сохранило девушек в целости и сохранности.       — Всегда рад помочь, если это в моих силах, — сдержанно кивает Расселл и тут же морщится, крепко сжимая челюсти от того, как жгут царапины, которыми, молча, занимается парамедик. Макс лишь стоит немного в стороне и волнуется внимательно следит за качеством оказания медицинской помощи. — Паренька нужно было просто удержать от ужасных последствий в будущем.       Полицейский кивает, слегка хмуря брови.       — В любом случае, не каждый бы решился, поэтому Вы — молодец.       Джордж, не зная, что говорить в ответ, лишь кивает, позволяя многозначному вздоху сорваться с губ. Бежит глазами к предплечью, которое обрабатывает девушка, и пытается сконцентрироваться на этом. Прошлое всё ещё упрямо бьёт в одну точку по той внутренней стене. Макс стоит рядом, и он отчётливо чувствует его задумчивый взгляд, который впивается ему в висок. У него точно теперь куда больше вопросов. У вселенной точно сохранены таймлайны, раз после того его признания на яхте, всё волей-неволей возвращается к теме припадка. Или всё же это тот грёбанный эффект Барнума-Форера?       — Отстреливал бы таких альф, — внезапно бормочет себе под нос капитан Фуше, и это заставляет всех троих дёрнуться и как-то глупо уткнуться в его сторону. Джордж чувствует, как новая волна прошлого комом подкатывает к горлу, и его ослабленное нутро отчаянно воет, чтобы с ней не встречаться.       — Простите? — изумляется первой девушка-парамедик. Захлопывает свой чемоданчик и смотрит на мужчину поверх плеча.       — У альф, у которых уже был припадок, куда выше вероятность того, что они вновь в него упадут, от чего, чтобы обезопасить общество, от них проще избавляться, как в средние века, хотя я предпочитаю считать это «евгеникой», — понимая, что отступать некуда в своих взглядах, и остальные слышали его бормотание, ровным тоном, как можно корректней произносит он.       — Это слишком негуманно. Он не виноват, что упал в припадок. Это природа, особенно взирая на то, что у него недавно был первый период, — спокойно возражает девушка, с каким-то искренним недоверием рассматривая представителя закона.       — Большинство альф за всю жизнь и близко к ярости не приближаются, а это, — он кивает головой в сторону парня, которому всё ещё предоставляют первую медицинскую помощь, — ошибки природы, которые угрожают обществу.       Макс невольно вздрагивает от настолько открытого презрения к альфам, которые пережили припадок, и тут же утыкается глазами в профиль Джорджа. Он напряжён, несмотря на всю напускную сдержанность и спокойствие. Это видно в линии подбородка, на которой играют желваки, в крепко сжатых челюстях, в практически не моргающих глазах. Не знай он о припадке истинного, то терялся бы в недопонимании его реакции, но сейчас его отсутствие в моменте — даёт чёткое понимание, о чём думает Расселл и что его волнует. Да, и аура невольно давит своим холодом в радиусе двух метров, что обычно он себе не позволяет. А если вспомнить о том, что он имеет всё ещё упадок сил… Блядь.       — Ошибки природы? — невесело хмыкает Ферстаппен, понимая, что Джордж не в том состоянии, чтобы что-то говорить. — Вы не боитесь слишком открыто говорить столь дискриминирующую хуйню, капитан Фуше?       — Я просто высказал своё мнение. Всё же живу в свободной стране.       — Мне казалось, что у представителей закона нет своего мнения, и они действуют от имени государства, которое имеет чёткий свод правил и законов. И одним из главных является равноправие между всеми видами и людьми, — голос Макса с каждым словом становится всё более строгим и грубым. — Поэтому, я искренне надеюсь, что вижу Вас в последний раз в полицейской форме.       — Вы мне угрожаете?       — Нет, просто озвучиваю своё мнение — всё же живу в свободной стране, — с ядовитой улыбкой парирует Ферстаппен, подходя ближе к Джорджу. Позволяет себе дотронуться ладонью до плеча, чтобы привести в чувства, вернуть в реальность.       — Как человек, тоже живущий в свободной стране, абсолютно поддерживаю Вас, — мягко отзывается девушка, подхватывая свой чемоданчик. — Мистер Расселл, пластырь можно не снимать три дня, я нанесла вам заживляющий крем, — на мгновенье обернувшись к застывшему парню, быстро и чётко говорит она, а после смотрит на Макса. — Не болейте и хорошенько отдохните!       И не дожидаясь хоть какого-то ответа, быстро отходит от их компании, игнорируя мужчину. До этого складывалось впечатление, что они давние знакомые. Полицейский чистит горло, понимая, что тут больше нечего говорить, ведь если первый парень глядит на него слишком обозлённо и предупреждающе, то второй, подпирающий капот машины, — полностью отсутствующий.       — Спасибо ещё раз за ваше сотрудничество, — кивает он, слегка ведя головой, а после делает два шага назад прежде, чем обернуться к парням спиной. Макс оглядывает парковку и большое скопление людей. Видит невольных зевак, фанатов и журналистов (благо, что у последних запрет на фото без разрешения знаменитостей — из минусов, они сейчас не в отеле и не в казино), и всё же убирает руку с плеча Джорджа, отступая на то расстояние, которое от них требуют рамки приличия их «недодружбы-недовражды».       — Джордж, ты как? Если что…       — Капитан Фуше, — внезапно подаёт голос Расселл, чем заставляет вздрогнуть и замолчать рядом находящегося Макса. Мужчина вопросительно оборачивается, вскидывая бровью. — Желаю, чтобы Ваши дети никогда не впадали в припадок, а то попадётся гандон с такими же, как у Вас, взглядами и случайно пристрелит, — он говорит негромко, но твёрдо и с некой сквозящей серостью прошлого. Слегка улыбается правым уголком губ, позволяя красному огоньку вспыхнуть в глубине глаз. Этот жест отдаёт холодом и заставляет полицейского невольно выпрямиться. — Всё же от этого никто не застрахован.       — Хорошего вам дня, — лишь и может кивнуть в ответ он, видя эту тихую ярость в глазах напротив.       Джордж крепче сжимает челюсти и проводит внимательным взглядом мужчину, чувствуя искреннее пренебрежение и раздражение из-за существования таких людей. Второй, идёт волна прошлого, которая упрямо пытается пробиться сквозь выстроенный годами внутренний барьер контроля. В момент косится глазами на левую руку, заклеенную широким пластырем и вздыхает, наконец-то обращая внимание на Макса.       Тот, молча, стоит рядом, рассматривая истинного. Пытается найти хоть что-то, за что можно будет ухватиться и спросить, подобраться к той самой теме, о которой Джордж не позволяет себе говорить. Он хочет помочь, хочет выслушать и хочет, чтобы Расселл ему доверился. Ему нужно, чтобы он доверился. Чтобы стать ещё ближе эмоционально. Доверять Джорджу со своей стороны, ощущать защиту и позволять себе быть собой — это прекрасно, но хочется ощущать это и в обратную сторону.       — Ты идиот, — устало, как-то смирившись, всё же вновь озвучивает свои мысли насчёт произошедшего Макс, рассматривая, как побледнело лицо Джорджа. Оно и так было таким, но сейчас практически белое, как мука. — Но я могу понять, почему ты это сделал, — с неким осознанием добавляет он, ловя серые глаза. В них плещется глубинная боль и страх. — Чтобы парень не винил себя всю жизнь.       И эта фраза, сказанная едва слышным тоном, крайне громко отдаётся в голове Джорджа. Он дёргается и медленно моргает, глядя на истинного. Чувствует, как ком тех придавленных эмоций подходит к горлу, и тут же его душит, сдавленно сглатывая. От этого закашливается и, отпихиваясь от капота, быстро открывает дверь и хватается за бутылку воды, стоящую сбоку. Размеренно пьёт, убирая это противное чувство сухости и раздражения. Макс лишь терпеливо и внимательно за всем этим наблюдает.        «Чтобы парень не винил себя всю жизнь…» — отчётливый намёк на то, что он винит себя за что-то, Джорджу хочется игнорировать. Но Ферстаппен глядит слишком уверенно и прямо, чтобы забыть эту фразу, как какую-то очередную глупость. Господи, для полной картины происходящего — всех этих негативных эмоций, ужасных рассказов Макса о прошлом и не слишком хороших результатов осмотра — ему не хватает, чтобы события восьмилетней давности всё же вырвались из глубин подсознания и додавили его своим пиздецом. Он не хочет пропускать через себя все эти осознания. Не сейчас, не в этот момент, когда кажется, что всё может стать хорошо (насколько это возможно, правда). Но всё же жизнь всегда работает по принципу: беда не приходит одна. А ещё она сука.       Джордж заканчивает пить спустя секунд двадцать, но Ферстаппен всё это время лишь упрямо глядит на него, над чем-то раздумывая. Отодвигает бутылку, слегка сжимая по бокам, чтобы она издала этот противный пластмассовый звук и выровнялась, а после, закручивая крышечку, всё же решается что-то начать говорить:       — Макс, слушай, я…       — Тебе нужно отдохнуть, Джордж, — прерывая, очевидно, очередную отмазку, почему они не должны об этом говорить, негромко говорит Ферстаппен. — Садись, отвезу тебя домой.       — Я и сам могу вести свою машину.       — Так-то да, но ключи ведь у меня, — и с какой-то лукавой тенью, но всё же натянутой улыбки показывает вещицу с логотипом Мерседес. — Садись, я сейчас оплачу продукты и вернусь, — Макс кивает на пассажирское сидение. Джордж недовольно закатывает глаза, готовясь возмущаться:       — Но…       — Просто заткнись, — негромко, но твёрдо прерывает попытку возразить голландец, показывая всем своим видом, что сейчас он не настроен ссориться. — Садись и жди. Твоя аура очень слабая и фонит, и тебе нужен отдых.       И не давая Джорджу хоть что-то вновь возразить в ответ, Ферстаппен спешит в сторону супермаркета, всё же надеясь быстро оплатить их продуктовые корзины и поехать домой. Нарастающий тремор истинного он не замечает.

***

      Понедельник. Квартира Шарля Леклера. Монте-Карло. Монако.       18:35       — Давай я сделаю вид, что не слышу, как от тебя несёт Джорджем и почему, и ты мне это расскажешь позже, перед фифой. А сейчас я просто улыбнусь и произнесу: «Макс, мой дорогой и любимый лучший друг! Рад тебя видеть и рад, что ты наконец-то добрался в гости»!       Сквозь невероятно широкую и ублюдски довольную улыбку быстро тараторит Леклер, как только открывает дверь своей квартиры. Ведёт левой рукой в сторону, пока правой — крепко сжимает металл. Голубые глаза блестят невероятным интересом и восторгом, когда осматривают друга на наличие метки или же хоть засосов. Но на шее не красуется ни того, ни другого, что заметно разочаровывает. Но хоть аура Джорджа есть — на этом спасибо.       — Ты идиот, Шарль, — торжественно заявляет Макс и проходит внутрь квартиры монегаска. Точнее, в наглую протискивается, по пути отдавая ему пакет со снеками. Леклер лишь добродушно закатывает глаза, а после вновь утыкает всё своё внимание в расслабленную спину друга. — Привет, Лео, я очень рад тебя видеть, в отличие от твоего отца, — нарочно громко говорит Ферстаппен, подхватывая таксу на руки, и, тут же почёсывая за ушком, проходит в гостиную, где уже стоят две коробки пиццы и по две банки пива. Лео на поглаживания радостно лает, спеша лизнуть щёку Макса. Тот недовольно цокает, успевая отодвинуться, и тут же ставит его на пол. — Так, в прошлый раз Сесси два дня ко мне не подходила, когда ты меня приветливо лизнул, поэтому, дружок, у тебя есть папа. А у меня — ревнивая кошка, которая не любит твоего папу, — тоном, в котором звенят извинительные нотки, объясняет Макс, виновато глядя на пса, который тут же недовольно скулит.       — Боже, это Исчадие Ада Джорджа не убило за время твоей жары? — наблюдая за этой картиной, ровным тоном интересуется Шарль. Ставит бумажный пакет на стол, а после спешит подхватить любимого питомца на руки.       — На удивление, он ей понравился, — честно отвечает Макс, с каким-то усталым вздохом присаживаясь на диван. — Она вчера весь день пыталась его разбудить, ибо он тупо вырубился от упадка сил. Сидела на груди и лапой по лицу била. Сначала аккуратно, а потом несколько раз хорошенечко так зарядила, что невольно царапины оставила на подбородке. Пришлось прогнать и обработать, — внезапно он с ухмылкой вытягивает телефон. — Но пока я был в душе — она привела всю свою банду и они облепили его, словно в попытке заставить проснуться от жары, — и быстро показывает фотографию. Джордж лежит на животе, левая рука под щекой, а правая вытянута в другую сторону. Он хоть и голый (по крайней мере, без футболки, что видно по участку подле плеча), но замотан в одеяло, чтобы не замёрзнуть. Шарль слегка наклоняется ближе и невольно насмешливо хмыкает, когда замечает, как Сесси и Донат растянулись на его спине, Джимми — на ягодицах, а Гакс, как самый маленький, забился между подбородком и подушкой, и его практически не заметить, если не присматриваться, ибо уголок одеяла закрывает нижнюю часть лица Расселла. — Но нихера не помогло, — констатирует факт Макс. — Тупо спячка. Едва сегодня разбудил.       — Ва-а-а, настолько всё было бурно? — лукаво тянет Леклер, машинально поглаживая Лео, который крутится на его руках. Опускается в кресло рядом и ставит питомца на пол.       — Если бы, — устало отзывается Макс, открывая верхнюю коробку пиццы. Пытается звучать спокойно и расслабленно, но нотки страха и понимания, что он вновь это пережил, догоняют. Руки невольно дрожат, и он спешит сжать их в кулаки. — Просто из-за того, что моя психика в моменте решила погрузить меня в состояние последней жары, и я тупо отключился от реальности, Джордж перепугался и решил практически не спать, чтобы меня стеречь. От того даже сегодня походил на живого мертвеца.       — Блядь, Макс, — с осознающим ужасом выдыхает Шарль, а после, недолго думая, подаётся вперёд и крепко обнимает друга, чем непомерно его удивляет. Точнее, это нормально обниматься с лучшим другом, но такие действия после оговоренного пиздеца, всегда дают понять, что это всё же пиздец и это не нормально, то что он прожил. Ферстаппен шумно вздыхает, а после обхватывает монегаска в ответ, успокаивающе похлопывая ладонями по спине.       — Со мной всё нормально. Это не было падение, просто рефлексия.       — Хуексия. Всё равно за тебя волнуюсь, идиот, — раздражённо бросает Леклер, а после всё же отодвигается, чтобы присесть обратно в кресло. — Знаешь, то, как ты выглядел, когда я тебя нашёл четыре года назад, всё ещё иногда снится мне в кошмарах, — честно добавляет он и тянется за пивом. Звучит пшик открытия, а после него очевидный факт: — Ненавижу Йоса.       Макс ничего не отвечает. Лишь как-то понимающе ведёт головой, и сам тянется за своим пивом, чтобы открыть. Он привык к тому, что все вокруг ненавидят его отца. Кажется, это нормальная реакция на Ферстаппена-старшего, как человека и альфу. И, наверное, Максу тоже стоило бы её разделять. Но трудно идти против человека, которого ты всю жизнь боялся и боишься; который ею распоряжался, как хотел; и который до сих пор продолжает давить, невзирая на то, что у него теперь есть защита и он не слабый.       — Но, кажется, мне удалось это отпустить… — всё же прерывает Макс эту гнетущую тишину, за время которой мысли становятся настолько громкими, что заглушают нервное дыхание Шарля. — По крайней мере, начать это делать, — неуверенно продолжает он, ощущая, как голубые глаза друга устремляются в его висок. — Благодаря Джорджу, — голос становится тише и более смущённым, и это вызывает невесомую неосознанную улыбку у Леклера.       — Да ты светишься, друг мой, — в полголоса подмечает Шарль, ощущая искреннюю радость от вида лучшего друга. Он такой открытый сейчас, с этой неподдельной ноткой стеснительности и некой непонятной тенью тепла в глубине голубых глаз. Видеть впервые за долгое время этого настоящего Макса Ферстаппена чувствуется слишком нереально, но так радостно и долгожданно. Как бы Леклер до этого не пытался раскручивать друга на эмоции и попытки быть тем собой, до 2021 года, ему не удавалось. А Джорджу удаётся. Понемногу, правда. Но всё равно это невероятно.       — Просто не верю, что я это вновь прожил, — он вскидывает плечами, наблюдая за тем, как Лео в кресле напротив грызёт свой любимый мячик. — И знаешь, что самое неожиданное? — внезапно с мягкой улыбкой спрашивает Макс, переводя взгляд на друга. Тот отрицательно качает головой, а после вскидывает бровью. — Я не чувствовал себя слабым… То есть, Джордж ни разу не дал мне повода и подумать, что моя уязвимость — это что-то ужасное, — он закусывает уголок губ изнутри, чувствуя, как чёткое понимание заботы, спокойно висит над всеми страхами и загонами внутри. — Я даже разревелся от этого, — с неким горьким смешком говорит Макс, чувствуя, как глаза вновь пощипывает. — Блядь, опять, — вздыхает он и вжимает большой и указательный пальцы правой руки в закрытые глаза, словно в попытке остановить эту подходящую волну. Это срабатывает, хотя ощущение очередного какого-то осознания, которое ему определённо стоит прожить в будущем, зависает в районе груди. — Я такой плакса стал. Это пиздец.       — Нет, — негромко изрекает Шарль, наблюдая за другом. Глядит как-то нечитаемо, но ему кажется, что глаза сверкают улыбкой. — Ты просто впервые чувствуешь себя в безопасности и позволяешь себе быть собой, — Леклер спокойно говорит то, что давно крутится в мыслях Макса, но он никак не решался озвучить в голос. — Я не знаю, как Джордж это делает, но большинство твоих главных барьеров в голове насчёт чувств и эмоций наконец-то исчезают. И это merveilleux.       — Всё равно не нормально столько реветь, — пытается возразить Макс, всё ещё подпитываемый эхом отцовских слов, которые гудят внутри.       — Напомни, когда ты в последний раз рыдал до этого? — как бы между прочим спрашивает Шарль, берясь за кусок пиццы. Делает вид крайней незаинтересованности и недовольства.       — При чём здесь это? Я не…       — Когда, Макс?       — Вообще, месяц назад после гран-при Бельгии.       — Так, вашу ссору мы во внимание не берём, — отмахивается от ответа друга Шарль. — Я о том, до того, как проявилась связь.       Макс открывает рот, чтобы ответить, но в момент хмурится, задумываясь. Он никак не может найти нужное воспоминание. И на это есть две причины: первая — он реально не делал это слишком давно, отчего и не помнит; второе — он плакал из-за какого-то очередного хуёвого момента, который психика спрятала слишком глубоко.       Шарль, видя эту загрузку на лице лучшего друга, лишь невесело хмыкает.       — Что и требовалось доказать. Ты даже этого не помнишь. Поэтому если нужно — проживай и выпускай эмоции, и не смей ебать себе мозг, — твёрдо говорит Леклер, пожимая плечами. — Только Джорджу, но он для этого тебе природой и дан.       — Господи, Шарль, — с каким-то недоверчивым вздохом закатывает глаза Макс, покачивая головой.       Монегаск делает вид, словно не сказал ничего такого за что стоит извиняться, а после, отложив свой надкушенный кусок пиццы на тарелку, тянется к джойстику, включая плойку. Ферстаппен лишь лениво жуёт, пытаясь отбросить множество раздумий и мыслей, которые появляются в его жизни в последнее время. Ему хочется просто отдохнуть и не думать о чём-то, что теперь связывает его с этой новой реальностью, в которой он живёт. Омега с истинной связью, принявший предложение стать официальной парой бывшего недруга, уже переживший с ним жару и имеющий помимо хуёвых осознаний прошлого, проблемы в виде гормонов и тайны припадка Джорджа. Услышал бы он это четыре месяца назад, так точно бы истерически засмеялся и сразу же поехал в психушку.       Леклер запускает фифу, но останавливается на настройках команды. Мысли о том, что тот просто хочет сначала поесть, заканчивается невероятным ощущением прожигающего виска.       — Шарль, нет, — твёрдо произносит Макс, слегка косясь взглядом в сторону и замечая крайне заинтересованное улыбчивое лицо. Кажется, что даже в глазах бежит строка: «Ну? Давай, блядь рассказывай! Не томи!». — Мы не будем об этом говорить.       — Нет, будем! Ещё как будем, Макс! — уверенно заявляет Леклер, преувеличено расширяя глаза. — Ибо это даже не честно. Я-то весь пиздец до этого слушал, терпел и помогал, а теперь я хочу услышать результаты своих стараний.       — Тебе настолько интересен член Джорджа? — усмехается Макс, надеясь этим выбить друга из колеи. Но тот лишь хмыкает и невесомо улыбается, откидываясь на спинку кресла.       — Мне настолько интересно, как это было. Я ведь могу тебя поздравлять с потерей девственности?       — Блядь, Шарль…       — Значит, да! Жди, я принесу шампанское, — подхватывается на ноги монегаск, игнорируя изумлённый взгляд Макса, которым он глядит ему вслед.       — Ты дебил?! Какое, нахуй, шампанское, мы только за потерю девственности не пили.       — Твоей — да, — глухо звучит голос из соседней комнаты, прерывающийся звоном посуды, — а мою — отмечали в клубе, лет семь назад. Я тогда закрепил повод ещё одним сексом с узлом.       — Блядь, я уже и забыл это, — с неким осознающим ужасом, отзывается Ферстаппен, вспоминая ту ночь алкоголя и греха. Правда, Леклера. Он же, поняв, что друг всё же в руках адекватного альфы, и отдаёт отчёт своим действиям, поехал домой спать, ибо как раз накануне вновь выслушал целую лекцию от отца о том, что ему нужно искоренять свою слабость. Кажется, он тогда не окончил гонку, вылетев за границы трассы.       — Оно и не удивительно с твоими-то триггерами насчёт этой темы, — ровно отвечает Шарль, показываясь из-за двери. В руках — ведёрко с шампанским (Макс более, чем уверен, что оно было подготовлено заранее), и два бокала на крайне длинных ножках.       — Это те дорогие фужеры, которые ты доставал лишь три раза в жизни? — недоверчиво спрашивает Ферстаппен, косясь на изысканную посуду.       — Уже четыре: мой первый подиум, мой первый секс с узлом, последний в наличии костюм от Prada из зимней коллекции, который я всё же урвал, и твоя девственность — смотри, какая классная компания, — беззаботно подтверждает монегаск, расставляя вещи на журнальном столике. — Пятым поводом должна быть твоя беременность.       — Так, стоп, — пытаясь не смущаться и в которой раз не расстраиваться, что лучший друг — идиот, говорит Макс, наблюдая за тем, как Шарль берётся за бутылку шампанского, чтобы открыть. — А почему не помолвка?       — Чтобы ты от искреннего радостного шока мне рукой их снёс и побил? Ну уж нет, — словно это очевидно, отзывается Леклер, раскручивая мюзле. — А так, спокойненько с Джорджем выпьем по бокальчику, пока ты будешь смотреть, ну и всё… Хотя, я надеюсь, что ты, как самый правильный лучший друг — сначала о своей беременности расскажешь мне, а не какому-то там своему мужу.       — Господи, как я оказываюсь в этой точке разговора, имея всего один секс с узлом за плечами? — негромко взвывает Макс, потирая ладонью лицо. Мысли о результатах осмотра прерываются хлопком шампанского, который заставляет вздрогнуть и взглянуть сквозь пальцы на довольного друга.       — Кстати, да. За него сначала и пьём, — торжественно заявляет Шарль, разливая игристую жидкость по бокалам. Ферстаппен глядит на это с неким смирением и тенью потехи, как-то в момент задумываясь о том, что этот искренний вид лучшего друга — одна из тех вещей, которая не дала ему сдаться раньше и привела в эту точку. Да, с ссорами, непониманиями, но поддержкой во всех вопросах и особенно в теме с истинностью и Джорджем. — Santé?       — Santé, — добродушно повторяет Макс, ударяя своим бокалом по бокалу друга. Делает небольшой глоток и аккуратно ставит дорогой другу фужер как можно дальше от себя, чтобы случайно не разбить и не превратить этот вечер сплетен и радости в свои похороны, ибо голландец не уверен, что сможет сражаться за шарлеву благосклонность с этой дорогой сердцу посудой.       — Ну? — с лукавой улыбкой, прямо, как у Чеширского кота, спрашивает Шарль, пододвигаясь ближе. — Как всё было?       — Тебе прямо в подробностях? — Макс пытается звучать спокойно и размеренно, но чувствует, как начинают гореть его щёки от смущения и грани неловкости.       — Ну, некоторые можно упустить… Хотя, в смысле, опустить? У тебя есть другой лучший друг? Я хочу знать всё! — требовательно взмахивает ладонью Леклер и вновь делает глоток. Подаётся вперёд и вопросительно глядит на друга.       — Окей-окей, — приподнимая руки вверх, словно сдаваясь, смеётся Ферстаппен. — Это было хорошо. Джордж отнёсся с пониманием к моей ситуации и не давил, хотя он три дня был вынужден ходить со стояком.       — Господи, вы дошли к этому лишь на третий день? Бедный Расселл — он руку не стёр случаем?       — Шарль!       — А что? Я не прав?       — Я был не готов, — терпеливо отрезает Макс, давая понять, что это слегка неуместная ремарка в контексте его травмы. — А вообще, как только мы возвратились в Монако, всё началось с крайне неловкого разговора о том, что можно и что нельзя делать в жару, в том числе, и поднимался вопрос секса с узлом… — Шарль молчит, внимательно слушая друга. — Блядь, я думал, что провалюсь сквозь пол от стыда.       — Могу представить, — пытаясь не смеяться и не слишком детализированно прикидывать эту ситуацию, отзывается Леклер.       — Но, в целом, нужно отдать Джорджу должное — он по максимуму пытался увести меня от неловкости и не смущать, хотя, блядь, последнее у него, как хобби.       — Это мило.       — Это ужасно.       — Он прямо романтик.       — Господи, и ты туда же, — закатывает глаза Макс и, подхватывает бокал, чтобы залпом выпить оставшееся. — Забирай этого мистера идеала себе, я уже говорил.       — Алекс у меня поидеальней будет.       — Почему это вдруг?       — О, а тут мы уже вступаемся за нашего истинного, да? — лукаво усмехается Шарль, рассматривая то, насколько недовольно-возмущённым становится лицо друга после его фразы, что его альфа куда лучше. Это даёт понять Ферстаппену, что монегаск невольно ловит его в ловушку осознаний.       — Иди нахер.       — Там уже побывал ты, поэтому я жду продолжение рассказа.       — Господи, Шарль, — устало тянет Макс, потирая пальцами переносицу. — Почему именно ты мой лучший друг?       — Потому что другой бы тебя не выдержал, — спокойно отвечает парень и приподнимает уголки в милой улыбке. — Так что там дальше? Три дня ты его футболил и?..       — Ну, вообще, у меня была попытка его соблазнить на второй день, которая практически увенчалась успехом, пока Джордж не увидел мои шрамы… Я забыл о них рассказать, и это было для него шоком, — вздох звучит изумлённо и как-то обречённо. — Возбуждение было упущено, я в который раз осознал, насколько ненормальным было то, что я пережил, а воспоминания невольно погрузили меня в тот момент, отчего я напугал Джорджа своим бессвязным состоянием, и он решил больше не спать и стеречь меня… — Макс переводит взгляд на друга и успевает вскинуть палец. — Хоть слово о том, что он идеальный и этот бокал полетит на пол, — косясь глазами на пустой, дорогой сердцу друга фужер, добавляет он. — Я и без тебя знаю, что он такой.       — Мне нравится, что ты сам это уже признаёшь, — пряча мягкую улыбку, спокойно отвечает Шарль, при этом вскидывая руками, словно сдаваясь. — И что вы делали эти три дня?       — Лежали, смотрели фильмы, говорили о всякой ерунде, обнимались, иногда целовались… Да ничего такого, если так подумать. Мне было хуёво, и Джордж постоянно следил за тем, чтобы были поменяны компрессы, одежда, постель и вся эта херотень, которой раньше занимался ты, но без подъёбов.       — Выносить тебя и твои истерики без подъёбов было трудно.       — Взаимно, — вспоминая то, как Шарль в прошлом году, во время августовской жары, расплакался из-за вазона, который оказался искусственным, отвечает Макс, слегка щуря глаза. — Ну, короче, ночью на третий день мне настолько похуёвило, что я не мог заснуть, но в то же время я понимал, что не готов к сексу с узлом… Ну типа… Он меня пугал, сам понимаешь.       — И как же ты всё равно к этому дошёл?       — Джордж решил помочь мне ртом и пальцами, — на выдохе, пытаясь сильно не краснеть, но в тот же момент довольно не улыбаться, вспоминая те ощущения, произносит Ферстаппен. — И господи, Шарль, это было очень хорошо. Даже слишком. Наверное, лучший минет в моей жизни…       — Даже лучше того минета в клубе от…       — Определённо, — со сверкающей улыбкой прерывает Ферстаппен. — И после этого, на волнах эйфории, так сказать, я решил, что либо сейчас, либо никогда. Ну и это случилось.       — И-и? — вопросительно тянет Шарль, вскидывая бровь. Подаётся вперёд и утыкается выжидающим взглядом в друга.       — Что «и»?       — Где детали?       — Может тебе ещё позу показать? — более громко и недовольно фыркает Макс, предупреждающе смотря на монегаска.       — Можешь, я не против, — спокойно отвечает Леклер, не видя в этом большой проблемы и неловкости, как Ферстаппен. Тот благодаря отцу и мизерному сексуальному опыту крайне редко говорит на тему секса. — Но я о твоих ощущениях спрашиваю. Как ты себя чувствовал? Нормально ли? Уверенно? Комфортно? Всё ли было хорошо с эмоциональной стороны? Всё же мы, как омеги, больше уделяем этому внимания и это нам, в целом, важнее. Это альфам лишь бы вставить побыстрее. Конечно, не все такие, но многие забывают, что мы более чувствительны.       — А, — глупо издаёт Макс, наконец-то понимая, что волнует друга. В какой-то момент даже приятное ощущение тепла разгорается внутри от осознания, что Шарль, несмотря на поддержание амплуа лучшего друга шутника, действительно волнуется, всё ли хорошо с ним и его самочувствием. Впрочем, всё же не удивительно: Шарль — один из немногих в его жизни, кому правда до него есть дело. — Ну…       Леклер внимательно рассматривает то, как краснеет на глазах лучший друг, как смущение отдаётся в слегка сведённые брови и как нервно он мнёт нижнюю губу.       — Ну, это было очень чувственно, на самом деле. У меня до этого никогда не было секса, чтобы партнёр прямо волновался за моё самочувствие и спрашивал: всё ли нормально… Причём, Джордж, в моменте сказал, что если что, я всегда могу его остановить и это нормально, и он осведомлён об этой стороне чувствительности омег.       — Он, действи…       — Заткнись, — не в силах слышать вновь эту фразу, с ощутимым давлением прерывает Макс. Друг лишь вновь поднимает руки вверх, словно извиняясь. — В любом случае, мне понравилось… Прям серьёзно. У меня такого опыта никогда не было… Этот секс можно назвать даже «нежным», наверное, — раздумывает в голос он, хмурясь и спрашивая скорее себя, нежели внимательно слушающего рядом друга. — Короче, мне реально понравилось. Я даже не знал, что мне это нравится… Типо, обычно быстро, липко и…       — Без чувств, — подсказывает Шарль, и Макс замирает за секунду до того, чтобы сказать: «да». Глупо моргает и медленно переводит взгляд на друга, видя всю тень невозмутимости. — Хотя проще посчитать сколько раз у тебя, в целом, был нормальный секс, не в клубе и без страха, что тебя вскроют… Хватит двух пальцев, — Ферстаппен только открывает рот, чтобы спросить какого чёрта он несёт, как в момент монегаск соединяет большой и указательный пальцы, показывая ноль. — Вот так.       — Самое обидное, что я даже послать тебя не могу, ибо ты, по факту, не виноват в этой ситуации, — сухо подытоживает Макс, глядя на этот жест. — В любом случае, с Джорджем — я чувствовал себя комфортно, и это было хорошо.       — Рад это слышать. Правда, — осознанно и искренне произносит Леклер, покачивая головой.       Ферстаппен невольно предаётся воспоминаниям произошедшей жары и тем приятным и смазанным (и нет), картинкам, но всё же в момент отгоняет их куда подальше, ведь получить стояк рядом с лучшим другом — такое себе. Ещё одного повода для подъёбок до конца жизни ему только не хватает.       — Кстати, а какой у Джорджа? — внезапно негромко спрашивает Шарль, и Макс давится пивом, устремляя взгляд на друга. Тот невозмутим, но вот глаза сверкают лукавостью.       — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь? — прокашливаясь и утирая капли напитка с подбородка, уточняет Ферстаппен, не зная, как реагировать на этот вопрос. Тот может шутить, а может и нет. Тут чёрт поймёшь.       — Ну, раньше мы обсуждали, какой он хуй. А теперь, какой у него хуй. Я считаю, хорошая динамика.       — Блядь, Шарль, — недоверчиво тянет Макс, но всё же срывается на негромкий искренний смех. Тот это игнорирует и с тем самым невозмутимым выражением лица спрашивает:       — Так что?       — Господи, — вздыхает голландец, потирая ладонью лоб и прикрывая глаза, а после всё же решается ответить: — Где-то восемнадцать в стоячем.       — Нихрена себе, — присвистывает Шарль, а после насмешливо фыркает. — И как он в тебя поместился?       — Блядь, Леклер, — внезапно цокает языком Макс, с некой снисходительностью сводя брови к переносице. — В тебя же двадцать три того аргентинца или бразильца — не помню уже — как-то поместились.       — Туше.       Небольшая довольная улыбка появляется на лице Ферстаппена, когда он осознаёт, что невольно переиграл друга в этом разговоре. Пусть у него куда меньше опыта, но память хорошая, да и, видимо, от Джорджа понемногу учится находить нужные слова в моменте, чтобы затыкать людей. Шарля не особо нужно затыкать, обычно он этим занимается в отношении него, но приятное чувство от этого дружеского перекидывания фразами расползается внутри.       Он откусывает кусок пиццы и вновь прокручивает в голове все три дня жары: это было стрессово, слегка болезненно, но так спокойно и умиротворённо в неком понимании, что восемнадцатилетний Макс, который терялся в боли и жаре, не поверил бы. И всё благодаря Джорджу. Если бы он только не принимал супресанты всё это время и случайно раньше где-нибудь дотронулся Расселла — эти девять лет могли бы быть совсем другими. Они бы однозначно были другими. И куда лучше — это уж точно.       Хотя, может, не девять лет, может, восемь — он всё же не знает, когда у Джорджа был первый период, но сам факт, что он мог не проживать всей этой херни и иметь куда лучшую молодость — даже немного угнетает. Но Макс знает: нельзя жалеть о том, что могло бы быть, но не случилось, иначе по законам вселенной — в момент станет хуже. У него всё же есть истинный, есть попытки принять себя настоящего и есть кучка друзей, которые поддерживают и делают жизнь веселее. Кажется, всё налаживается. Он даже жару пережил.       Мысль о жаре сменяется его результатами осмотра, и очередная волна страха и разочарования отдаётся в самонакручивание, что у него может не быть детей. У них с Джорджем. Даже слова Люсиль о том, что всё лечится и всё будет хорошо глушатся самоугрызениями и ненавистью к отцу к себе. Он не должен был так халатно относиться к своему здоровью.       — Так, что такое? — внезапно серьёзно спрашивает Шарль, отставляя бокал в сторону и внимательно рассматривая натянутость друга. Макс тяжело вздыхает и поднимает усталый взгляд на него. Наверное, иронично ловить себя на мысли, что теперь он будет рассказывать о своих страхах никогда не стать отцом человеку, которого убеждал, что проще согласиться на бесплодие, нежели прожить жару.       — Я был сегодня на осмотре, и у меня плохие показатели гормона… Прогесторен, кажется… В любом случае, он отвечает за то, чтобы не было выкидышей и внематочных, но Люсиль сказала, что его можно стабилизировать и что это лечится в любом случае.       Шарль медленно моргает, осознавая сказанное. Звучит не слишком хорошо, но это можно исправить — это ведь не бесплодие. Глядит как-то мягко на друга, серость лица которого неприятно угнетает пониманием его страхов, а после негромко всё же спрашивает:       — И что тебя волнует, раз это лечится?       — А что если нет?       — Но ведь Люсиль сказала, что всё будет хорошо.       Ферстаппен вздыхает, сжимая руки в кулаки. Невольный тремор, который он не может контролировать и который проявляется сегодня каждый раз, когда он вспоминает о визите в омега-центр. Пик случился, когда он, решив сложить посуду на те места, где она стояла до того, как Джордж похозяйничал во время жары, упустил и разбил две тарелки, ибо задумался о результатах и том, что он — они — могут не иметь ребёнка.       — Ты боишься, что у тебя не будет ребёнка? — прямо и в полголоса спрашивает Шарль, закусывая нижнюю губу.       — Да, — едва слышно издаёт Макс, тупясь взглядом в журнальный столик. Он, действительно, боится этого. И от этого осознания тошно — почему он никогда не позволял себе задумываться об этом более открыто? Может быть, таких и глупостей не делал, точнее, пытался бы больше противостоять отцу. — А ещё… — Леклер ловит тот момент, как грудь друга вздымается в заметном тяжёлом вздохе, — А вдруг я подведу Джорджа? Что тогда будет?       — Погоди, — в момент искренне не понимает сказанного Шарль, рассматривая друга, словно он восьмое чудо света, — ты боишься разочаровать Джорджа, если не сможешь дать ему ребёнка?       — Он ведь хочет стать отцом, — словно это всё объясняет, отвечает Макс, вскидывая плечами. — Типа… он сказал, что всё будет хорошо, и мне не стоит об этом думать. И сейчас он хочет, чтобы я чувствовал себя хорошо и спокойно, отчего сосредоточился на самочувствии и здоровье, но…       Шарль хмурится, не слишком понимая волнение друга. Никак не может уловить начало нити, от которой идёт этот непонятный сумбурный клубок мыслей. Причём здесь Джордж, разочарование и «подвести»? Вопрос о его здоровье и его желании иметь ребёнка. Да, вместе с Расселлом, но в первую ведь очередь…       Вдруг с губ Шарля срывается изумлённый вздох. Он шире распахивает глаза и едва слышно хмыкает, рассматривая друга крайне внимательно-поражённым взглядом.       — Макс… — каким-то недоверчивым, но осознающим шёпотом прерывает ту недлительную тишину, которая установилась, Шарль, — ты боишься не разочаровать Джорджа, а потерять.       Ферстаппен дёргается и тут же испуганно смотрит на лучшего друга, на лице которого ни капли на смех сказанного. Оно серьёзное, потрясённое, практически не движущееся. И понимание того, что этой темой он выбивает из колеи Леклера, который всегда может найти, что сказать, заставляет напрячься и попытаться принять сказанное им.       Он боится потерять Джорджа?       Эти слова слишком громкие. Господи, слишком громкие. Слишком торопливые и слишком… правдивые?..       Макс чувствует, как его сердце начинает биться куда быстрее и агрессивнее от этого осознания, а нутро, уставшее от жары, протяжно скулит лишь от одной мысли, что Джордж может в момент исчезнуть или же… Или же с ним может что-то случиться, отчего его метка может потемнеть или же стать перечёркнутой. От одной мысли о смерти Джорджа его передёргивает, и он отчаянно отрицательно качает головой, словно желая выбросить её из мозгов. Он не хочет об этом думать, не то, чтобы представлять. Но даже понимание того, что Расселл может его оставить из-за каких-то причин, откликается в нём штормом негативных чувств и пустотой, от которой не только нутро готово сходить с ума.       Макс знает, что связь — вещь паскудная: как только начинаешь её принимать, она слишком быстро укореняется в эмоциях, подталкивая истинных к куда большим открытиям чувств и принятий друг друга. Но почему-то и не мог подумать, что за этот практически месяц их более глубокой связи — он и сам настолько привязывается к Расселлу. И тут, действительно, вопрос не в ребёнке, а в том, что Джордж может его оставить. То есть, да, он боится, что и сам не станет отцом, ибо ему хочется им стать. Но одного лишь представления сценария, в котором он всё же будет иметь проблемы с репродуктивной системой, чем и разочарует Джорджа, — его бросает в не меньшую дрожь.       Но с другой стороны, Макс также ловит себя на осознании, что не может этого полностью признать, ведь Расселл ему не доверяет. Точнее, не полностью. Сумбурный клубок мыслей произошедшего за последнее время отдаётся в эмоциональную часть нутра, которое стопается в чувствах из-за одного: Джордж от него закрывается. Страшно привязываться к человеку, который не полностью с тобой честен. Макс не тупой, он понимает, что у истинного есть большая травма, связанная с припадком, и понимает, что он, правда, избегает её принятия. Как и он до этого осознаний всей хуйни, которую делал отец. Но если альфы ставят большую ставку на защиту территорий и связи, то омеги больше чувствуют эмоциональную сторону. И тут он теряется, ведь каждое возвышенное чувство, которое он ощущает по отношению к Джорджу, впирается в грёбаную стену с надписью: «там травма — закрыто». Такое чувство, словно Макс застревает в игре, где ему не хватает опыта, чтобы открыть новую локацию и модификацию. Тупое сравнение, но из всех самое приближённое.       — Может и так, но…       Макс запинается, понимая главный камень преткновения, который вбит между ними. Шарль нахмурено сводит брови к переносице, рассматривая то, какая тень усталости ложится на плечи друга.       — Но что? — всё же негромко спрашивает он, понимая, что не готов просидеть всю ночь, пока Ферстаппен соберётся с мыслями.       — Но он мне не открывается, Шарль, — признаёт проблему вслух голландец. — Он делает вид, что всё хорошо и под контролем, хотя и сам имеет травмы. По крайней мере, одну большую, которая меня тревожит, но которую он не признаёт.       — Какую?       Макс в который раз шумно втягивает носом воздух, медленно выпуская сквозь зубы. Это тайна здоровья Джорджа, и он не может её рассказывать всем подряд. Даже лучшему другу. Но чёртово понимание того, что по-другому не сможет остановить тот вихрь мыслей, который с каждым последующим часом лишь больше путает и заставляет теряться в себе, кроме как поделиться с тем, кто всегда слушал и помогал, заставляет пойти против правил.       — Это личное Джорджа, поэтому прошу никому не говорить, Шарль, — негромко роняет Макс. Как-то измученно вздыхает, а после утыкается взглядом в свои руки, ощущая, как напрягается рядом друг. — У него был припадок. И его травма связана с этим. Но он от меня закрывается, и это очень меня стопает в чувствах к нему. То есть, он мне нравится. Очень сильно. И его забота, защита, сам факт истинности — это лучшее, что случалось со мной в жизни, но…       — Но нам, омегам, нужна эмоциональная связь, чтобы полностью довериться.       — Именно, — тяжело вздыхает Макс, тупясь взглядом в стол. — И меня бесит, что он закрывается, хотя понимаю, что это может быть слишком для него, как для меня, например, та жара, которую я не позволял себе осознать… — он закусывает губу изнутри, беря небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями. — Но Джордж постоянно находит отмазку, чтобы уйти от разговора.       — Может, тебе всё же нужно дать ему время? — негромко предлагает Шарль, понимая, что друг хочет услышать не это. Но всё же это самое верное в этой ситуации. — Как он тебе его дал? Он не давил, а просто был рядом и терпеливо ждал, когда ты дозреешь полностью открыться.       — С тем, как Джордж любит отстраняться, я боюсь, что буду ждать очень долго, — честно сознаётся Ферстаппен. — А это стопорит.       — Всё равно это лучше, нежели надавить и получить ссору, — тем же серьёзным тоном возражает монегаск, ведя подбородком. — Разве нет?       Вопрос скорее риторический. Но Макс, которого полнят различные эмоции и мысли, игнорирует интонацию, и просто спешит закрыть ладонями лицо. С шумным стоном резко и как-то агрессивно ими трёт, а после неоднозначно цокает языком, покачивая головой.       — Блядь, Шарли, я не знаю… У меня столько мыслей, и не ебу, за какую хвататься и какой доверять. Их слишком много, хотя я думал, что чем больше мы будем узнавать друг друга — тем проще будет. А ещё то, что оно — что эти результаты, что травма Джорджа — наложились друг на друга… Мне кажется, у меня крыша поедет с этими раздумьями.       — Понимаю, друг мой, — кивает Шарль. — Но ничего не могу больше сказать.       Наступает небольшая, уютная, но полная шума мыслей тишина.       Ферстаппен тянется за пивом и делает несколько глотков, пытаясь найти что-то на чём можно сконцентрироваться и не думать о происходящем. Он не соврал сегодня Джорджу, когда сказал, что хочет просто отдохнуть с другом — пиво, пицца и фифа — и он действительно не планировать обсуждать хоть что-то. Но эта ебучая реальность, от которой не сбежишь и не спрячешься…       Аккуратно Макс всё же встряхивает головой и косится взглядом в сторону друга. Леклер спокойный, но и сам какой-то отсутствующий в понимании эмоций. Макс задумчиво хмыкает и понимает, что дружба не работает в одну сторону.       — А ты?       — Что я?       — Ты рассказал Алекс о бесплодии?       — А… — осознавая о чём лучший друг, глупо издаёт он. — Кстати об этом, — как-то задумчиво отзывается Шарль, и Ферстаппен напрягается, глядя на него. — Я рассказал, и Алекс меня поддержала. Отнеслась с пониманием и сочувствием.       — Это же хорошо, — не понимая столь отстранённого тона монегаска, негромко роняет Ферстаппен. Тянется рукой к пиву и делает небольшой глоток.       — Да… Но она кое-что предложила, — уклончиво-ровно продолжает Леклер, наконец-то утыкая глаза в Макса. Тот поднимает вопросительно бровь. — Фактически, я не могу выносить ребенка, ибо моя репродуктивная система — бракованная. Но Алекс — может, — с некой украдкой говорит он, не прерывая зрительного контакта с другом, который едва ли понимает, куда всё идёт, — и через год-два она предложила попробовать это сделать.       — Так, это же чудесно, Шарли, — искренне улыбается Макс, осознавая сам факт возможного отцовства лучшего друга. Но всё же слегка хмурится, не понимая этого серого настроя. — Ты не рад?       — Я рад, я очень рад, — тут же возражает тоном, который противоречит словам, монегаск, невольно берясь за бокал. — Просто я с пятнадцати лет знал, что никогда не смогу выносить ребёнка и стать отцом, а тут это предложение… Я боюсь радоваться раньше времени, ведь все мы знаем, что сперма омег малоактивна и как трудно завести ребёнка таким парам, как наша с Алекс, в целом. А взирая на то, что волей-неволей, но всё же эти системы внутри меня связаны — мне страшно идти на обследование этой части моего здоровья, — Шарль запинается и устало вздыхает. Поднимает взгляд на друга, сталкиваясь глазами, и позволяет ему увидеть всю горечь. Ферстаппен понимающе-грустно вздыхает, чувствуя боль монегаска. — Я не хочу вновь разочароваться, Макс. Это больно.       — Знаю, — лишь и изрекает Макс, видя весь страх в глубине голубых зениц напротив. — Но и самонакручиваться раньше времени также не стоит. Тут шанс один к одному... Пятьдесят на пятьдесят. Но даже не это важно, а важно то, что у тебя есть шанс стать отцом, чего ты всегда хотел, — мягкая улыбка дотрагивается уст голландца. — А если уже есть хоть какой-то шанс, разве это не чудесно? Лучше попробовать и узнать, возможно ли это… Может быть разочароваться и вновь почувствовать боль, но это лучше, чем сидеть и самонакручиваться, боясь будущего и ничего не делать.       Ферстаппен заканчивает свою тираду небольшим кивком головы. Пожимает плечами и тепло глядит на друга, видя все его тени сомнения и размышлений.       — Ты точно Макс? — внезапно после всего спрашивает Леклер, позволяя себе небольшую усмешку в виде приподнятых уголков губ. Потирает ладони и слегка щурит глаза.       — Я уже жду фразы, что это влияние Джорджа, — добродушно закатывает глаза Макс, понимая, что друг этим невольно всё же уходит от темы, видимо, не желая её продолжать и говорить.       — Так это очевидно, — спокойно пожимает плечами Шарль. — Мой старый Макс и душевные разговоры с советами — это были вещи несовместимые. Даже больше — у него на них была аллергия. Но с проявлением связи…       — Господи, закройся, — всё же позволяя негромкому смеху вырваться из груди, шикает Ферстаппен.       — Джордж реально идеальный.       — Блин, Шарль…       — В каком-то роде волшебник…       — Да бля…       — Даже мне услужил…       — Сука, Леклер…       — И это, не считая того, что успевает услуживать тебе во время жары и…       — Так, стоп! — искренне смеясь и одновременно пытаясь не раздражаться, взмахивает рукой Макс. — Я понял, что Джордж меня поменял. Всё хорошо. Закрыли тему и больше не открываем.       Шарль лишь довольно улыбается, а после и сам хохочет, замечая пятна смущения на щеках лучшего друга. Боже, Макс всегда был крайне стеснительным, но сейчас эта стеснительность другая: какая-то мягкая, тёплая и правильная в своей природе. И тут вновь всё об истинном. Леклер в который раз едва заметно, поражённо вздыхает: связь, действительно, творит чудеса. И в каком-то понимании грустно, что он свою истинную пару так и не нашёл. Хотя грех жаловаться, взирая, что он никого другого и не может представить на месте его Алекс и Мирабель.       — Но, вообще, если серьезно, — внезапно голос Шарля становится тише и из него исчезают смешинки и потеха, — я очень рад, что ты наконец-то позволил своему циклу пройти, — Макс поднимает аккуратный взгляд на друга, видя всю искренность сказанного в его глазах. — И я, действительно, рад, что у вас с Джорджем всё относительно, но налаживается.       — Спасибо, Шарли, — мягко улыбается Ферстаппен, едва качая головой в благодарном жесте. Глядит в голубые глаза друга и видит ту искренность, которая поддерживала все эти годы. — Готов продуть? — лукаво усмехается он, хватаясь за свой джойстик и взмахивая им около своего лица.       — Напомню, ты не выигрывал уже год.       — Это детали.       — Ну да.       Негромкий, но искренний смех друзей прерывается радостным лаем Лео и звуком запущенной катки.

***

      Понедельник. Квартира Джорджа Расселла. Монте-Карло. Монако.       20:06       Кухня понемногу погружается в сумерки. Джордж не фанат верхнего света и всегда пользуется подсветкой, лампами и бра, от того уютная атмосфера расслабляет и лишь подталкивает быстрее пойти и отдохнуть. Поправляет край своей футболки, которая задралась и косится слегка недоумённым взглядом на блок пива на столешнице, не припоминая, когда успел его вытянуть и начать. Видимо, настолько устал от жары и этого крайне дурацкого дня, что некоторые вещи делал на автомате.       Быстро подхватывает пиво и ставит в холодильник, а после, захватив бутылку воды, за которой, собственно и пришёл, продвигается в сторону спальни. Мысли сразу же уносят в сторону того парня и припадка, в который тот невольно упал. Не думать о своём подобном пережитом опыте он не может. Пытается запихнуть его куда подальше, стойко отгораживаясь той стеной, но процесс, как бы ему не хотелось признавать, запущен и это доказывает блядский тремор, с которым Расселл уже не может совладать.       — Джордж, ты несёшь пиво? Чего застыл? — голос Ландо заставляет дёрнуться и вынырнуть из своих раздумий.       — Он просто о Максе задумался, — усмехается Алекс.       Искреннее недоумение тут же пролегает морщиной между бровей Джорджа. А когда они, собственно, успели прийти?       — Да нет, я просто что-то не могу понять…       Джордж замолкает на полуфразе, когда утыкается взглядом в друзей. Точнее, в Норриса. Тот спокойный и веселый. Сверкает лукавым взглядом зелёных глаз и улыбается, показывая свою милую щель между зубами. Он, как всегда, обычный. Практически. Кроме одного. Четыре глубоких пореза вдоль рёбер, под рукой, и один, идущий к груди. Они виднеются сквозь разодранную серую футболку и полнятся кровью, пачкая красной субстанцией не только его самого, но и боковую сторону дивана, на котором он сидит. Когда Ландо тянется за снеками, то ткань натягивается, и виднеются осколки стекла, которые усеивают всё туловище.       — Лан, что с тобой? — глухо и испуганно выдыхает свой вопрос Джордж, чувствуя, как странный фантомный крик прошлого — Ландо? — нарастает в своём звуковом диапазоне. Кажется, он пропитывает стены квартиры, словно в попытке достать именно его. Заставить что-то вспомнить. Заставить что-то принять.       — А что со мной? — мягко улыбается Норрис и, словно не замечая, как кровь заливает его левый бок, словно ему совсем не больно, подаётся вперёд и окровавленными пальцами берет чипсину. Алекс рядом, молча, ведёт катку в игре, пытаясь застрелить обезумевшего зомби. Звуковые эффекты игры отдают рычанием, и Джордж глупо дёргается, понимая, что он его где-то слышал. На мгновение косится взглядом в экран, а после вновь быстро утыкается глазами в сидящего напротив лучшего друга.       — Ты ранен… У тебя кровь…       Горло словно кто-то сдавливает. Джорджу трудно говорить, голос срывается и пропадает. Болезненные осознания ползут вверх по трахее кашлем и желанием их сглотнуть. Но не получается. Веет холодом, а тело словно сковывает. Нутро скулит, воет и бесится. Скребётся, словно в попытке покинуть тело, и не ощущать эти нарастающие безнадёгу и отчаяние. Эхо крика всё ещё гудит в стенах, а странные осознания пытаются пробить самообладание.       — А, ты про это? — беззаботно усмехается Ландо, и, закинув в рот очередную чипсину, прикладывает пальцы правой руки к порезам, погружаясь в окровавленную плоть. От этого края кожи и мяса становятся ещё более рваными, а кровь новой волной заливает одежду и мебель. Джордж не может и вдохнуть. На серые глаза набегают слёзы ужаса, а руки начинают подрагивать, и он не может даже сжать их в кулаки. Он делает шаг назад, отчаянно маша головой. Попытка что-то сказать, попросить так не делать, заканчивается глухим стоном, ведь голоса тупо нет. — Так это ты сделал…       — Нет, я…       — Да, Джорджи, твоих рук дело, — внезапно с улыбкой поддерживает Алекс, а после быстро забирает свои ноги с прохода, когда Норрис в пару шагов подлетает к Расселлу. Тот отшатывается, но убежать не может. Ноги ватные и они его не слушаются. Чувство, будто его кто-то приклеил к полу, заставляя встретиться с самым главным кошмаром прошлого.       С правдой.       — Почему ты молчишь? — голос мягкий, сочувствующий, такой, словно мама рассказывает ребёнку, как устроен мир после первой несправедливости, с которой он столкнулся. — Ты реально забыл? — и этот невинный взгляд зелёных глаз, который обожают все близкие Ландо. — Ты не помнишь… — Джордж вздрагивает, когда холодная и скользкая рука лучшего друга берёт его правую ладонь и медленно подносит к порезам, пачкая кровью, — как после того, как, сделав нечто ужасное… — Ландо расплывается в искренней, широкой улыбке с нотками такого типичного себе озорства, прикладывая пальцы друга к своим порезам, тем самым погружая в плоть. Расселл дёргается от осознания, насколько идеально они подходят его пальцам, а после шумно вдыхает, слыша глухой отзвук внутреннего голоса, который что-то нечленораздельно шепчет. Это чувство тепла тела лучшего друга, его пульсирующего сердца, заставляет первые слёзы ужаса сорваться вниз из глаз Джорджа. — Ты сделал вот так!..       Норрис быстро проводит ладонью Расселла по форме царапин сверху-вниз, тем самым показывая всю траекторию движения. Джордж закусывает нижнюю губу и отчаянно отрицательно машет головой, не желая принимать это. Алекс лишь утвердительно кивает, не отрывая взгляда от игры. Вновь звучит рычание, но в этот раз оно более чёткое, резкое и реальное. Смешивается с эхом крика и, кажется, превращает гостиную в вакуум, позволяя стенкам отбивать звук.       Расселл шмыгает носом, пытаясь вырвать свою руку, но Ландо крепко её держит, погружая его пальцы всё глубже и глубже в плоть. И это ощущение крайне блядское. Его невозможно выдержать. Он чувствует, как пульсирует кровь, которая течёт мимо и между его пальцев, каким теплом отдаёт рваное тело, и какой быстрый, чёткий ритм выбивает сердце.       — Нет, я…       — Да, Джордж, это ты.       — Прости меня… — едва слышно шепчет Джордж сквозь слёзы, рассматривая спокойную улыбку на лице напротив. Но Норрис едва нахмуренно сводит брови к переносице, глядя в ответ слишком наивно, слишком чисто, слишком искренне.       — За что, Джордж? — невинно интересуется Ландо. Но Расселл крепко жмурится, вновь отрицательно качая головой. Эхо прошлого всё ещё отбивается от стенок, давя и истязая. — За что я должен тебя простить?.. — голос становится тише, практически шёпот. Норрис сильнее вжимает ладонь друга себе в тело, желая, чтобы он прочувствовал всеми нервными окончаниями его разодранную плоть. — Посмотри мне в глаза и скажи, Джордж, за что я должен тебя простить?       Расселл чувствует, как волна осознаний ползёт вверх, и душит её. Давит нежеланием встречаться с прошлым. Затыкает ноющим нутром, которое болезненно скребётся, желая убежать.       — За то, что я… Я…       — Ты?..       — Я…       Джордж сдавленно сглатывает новый горький комок чувств и рассматривает улыбчивое, мягкое, привычное лицо лучшего друга. Пытается не опускать взгляд ниже, но он знает, какие увечья на левом боку — он ощущает это пальцами, которые всё ещё погружены в тёплую плоть. Осознания пытаются пробиться к сознанию, убрать ту блядскую стену, за которой он жил и живёт восьмой год, веря, что всё хорошо. Эхо крика, рыка и страха достигает апогея, и ему крайне трудно его игнорировать. Крепко-крепко жмурится, отчаянно качая головой, а после вновь встречается взглядом с этими зелеными озорными глазами.       — Сказать, что ты сделал, Джордж? — мягким голосом едва слышно интересуется Ландо, слегка склоняя голову набок и рассматривая его, словно впервые. — Ты, — он делает небольшую паузу, словно желая точно убедиться, что он его понимает, — причинил мне боль… — Джордж судорожно сглатывает, машинально отрицательно качая головой, не желая это слышать. — Причинил мне боль, когда…       — Нет!       Крик, с которым Расселл резко просыпается, принимая сидячее положение на кровати, отбивается от стен спальни неприятным эхом, стихая где-то в районе ублюдски некрасивой вазы, которую подарил Ландо в честь новоселья пять лет назад. Джордж устремляет на это прямой, внимательный взгляд и чувствует, как ирония момента неприятно щекочет его нутро. Шумно выдыхает и закрывает ладонями лицо, чувствуя, как адски бьётся сердце, отдаваясь глухим отзвуком во внутреннее ухо. Пальцы ощущают холодную испарину на лбу, от которого намокла чёлка, а ещё слёзы. Господи, он действительно плачет. Начал это делать ещё во сне.       Нутро бесится, скулит и болезненно воет. Ему не нравятся те воспоминания, которые в последнее время пытаются вырваться из глубины сознания. Тот блядский зимний вечер, который всё ещё остаётся смутным моментом его жизни, но с чётким пониманием того, что он сделал. Блядский случай сегодня утром, а ещё блядские триггеры, которые с появлением истинности и Макса, ощущаются куда более остро и заметно. Связь усиливает все чувства, и особенно ярость его нутра, которую он не может контролировать. А это страшно. Он знает, к чему это может привести.       Припадок, несознание, боль.       — Блядь… Блядь-блядь-блядь!       Первое слово похоже на выдох смирения, а вот следующие на отчаянный крик в попытке остановить ту лавину осознаний, которая не может найти выход уже восемь лет. Джордж злобно рычит себе под нос и яростно несколько раз ударяет ладонями по простыням по обе стороны от себя. Сжимает их в кулаки и злобно дышит, сглатывая слёзы гнева и боли, которые всё же скатываются по его лицу.        «Большинство альф за всю жизнь и близко к ярости не приближаются, а это ошибки природы, которые угрожают обществу…»        «У альф, у которых уже был припадок, куда выше вероятность того, что они вновь в него упадут, от чего, чтобы обезопасить общество, от них проще избавляться, как в средние века, хотя я предпочитаю считать это «евгеникой»…»        «Отстреливал бы таких альф…»       Чёртов капитан Фуше и его голос, который не может оставить его в покое. Он подпитывает прошлое и без того большое самоугрызение Джорджа. Одно дело видеть в парне себя восемь лет назад: испуганного, не умеющего контролировать свою природу, после первого периода. Но другое — слышать все мысли и угнетения его последствий в голос от кого-то.       Угрожают обществу. Ошибки природы. Отстреливать. Евгеника. Блядь.       Он угрожает обществу. У него повышенный шанс вновь упасть в припадок. Он ебучая ошибка природы. Природы, которая не позаботилась о том, чтобы подарить ему инструкцию управления. К самоконтролю Джордж сам долго шёл и до сих пор идет, ведь у совершенства нет предела. Хотя в последнее время всё идет по пизде. Всё ломается, словно грёбаный карточный домик. Одни обстоятельства накладываются на другие и получается крайне шаткая, корявая, но, на удивление, крепкая цепочка, которая с уверенностью летит разбивать его самообладание и стену прошлого.       Невольно Джордж подаётся вперёд и закрывает ладонями лицо, пытаясь успокоиться. Слёзы наконец-то перестают идти, но тремор никуда не исчезает. Мысли вновь раскручиваются в ту сторону. Ему никто тогда не помог. Точнее, помогли, но было поздно. Ему есть, за что себя ненавидеть и корить. За восемь лет избегания этой темы, этого грёбанного прошлого, вихрь чувств и самоугрызения значительно возрос в своём размере, и Джордж даже не уверен, сможет ли он с ним справиться, взирая на то, что прошлое может оказаться не таким, каким он привык его помнить. Нельзя прятать воспоминания крайне глубоко, и надеяться, что они окажутся правдивыми. Конфабуляцию никто не отменял.       Телефон звонит внезапно и заставляет вздрогнуть. Он глупо моргает и тут же лезет рукой куда-то под соседнюю подушку, ища гаджет. Стандартная фотография (господи, её нужно заменить), и краткое: «Макс» заставляет и без того быстро бьющееся сердце биться ещё быстрее. Джордж аккуратно берёт телефон в руку и громко чистит горло, чтобы убрать те ноты слёз из голоса, который определённо прозвучит хрипло.       — Да?       — Я тебя разбудил? — мягкий и обеспокоенный голос истинного невольно заставляет с расслаблением выдохнуть. Джордж поднимает свободную ладонь к лицу и потирает глаза, словно пытаясь убрать всю лишнюю влагу и нормализировать состояние.       — Нет, я буквально сам только что проснулся, — честно отвечает Расселл, оглядывая комнату, которую заливает свет уходящего солнца. Господи, адское желание, чтобы Макс оказался здесь, и он мог долго его обнимать, забываясь и закрываясь от прошлого, успокаиваясь, благодаря его присутствию, прерывается пониманием, что тогда он вновь потребует ответов, которых у него нет. — Что-то случилось, Макс? — тут же негромко спрашивает Джордж, пытаясь перевести тему. — Ехать забирать вас с Шарлем из клуба? — попытка пошутить выходит корявой, ведь голос отдаёт усталостью и негативными эмоциями.       — После того, как ты едва не устроил драку с Перси, я бы дважды подумал, звонить ли тебе в таком случае. Да и у нас есть Алекс, которая снесёт кабину каждому за своего mon amour, — без капли смеха ровно говорит Ферстаппен, а после тяжело вздыхает, всё же не давая им уйти от темы телефонного звонка. — Джордж, с тобой всё хорошо?       — Да, — ответ искренний, хотя и полнится непонимающими нотками, с чего Макс вдруг решил это спросить, — а почему ты спрашиваешь?       В телефоне слышится треск линии, и очередной какой-то рванный вздох истинного. Расселл невольно напрягается, сильнее сжимая гаджет у уха. Стук сердца отбивается даже от стенок мозга.       — Я почувствовал тебя, — негромко говорит Макс, делая небольшую паузу, и уже от этих слов Джорджу хочется недовольно взвыть (как он мог забыть об обратной стороне чутья?), — мне стало трудно дышать и странный холод наполнил тело… Знаешь, когда человек пытается от чего-то сбежать. Так вот… — он вновь на секунду смолкает. — Ну, и я понял, что это связь, которая говорит мне, что мой истинный в крайне хуёвом эмоциональном состоянии.       Джордж молчит. Он не знает, что говорить, взирая на то, что здесь не получится соврать. Макс его чувствует. Он прочувствовал его эмоции от кошмара. От чёртовых попыток сознания заставить его посмотреть в глаза прошлому. Почувствовал его искреннее желание сбежать от событий. И если он сейчас скажет, что всё нормально и ему просто показалось, связь дала сбой — он не поверит и это определённо испортит их отношения. Посеет это блядское понимание, что он от него закрывается. Хотя, правильнее будет сказать, что не посеет, а укрепит — Джордж посеял его ещё на яхте.       — Это ведь всё о припадке, так ведь? — понимая, что ответа не дождётся, продолжает Макс, и этот негромкий обеспокоенно-искренний голос заставляет Джорджа вздрогнуть. Господи, он этого не заслуживает. Не с тем, как закрывается. Не с тем, что сделал. — Сегодняшний случай тебя стриггерил? Особенно, те слова о том, что таких альф нужно…       — Макс, — как-то резко прерывает его Расселл, и тут же запинается, чтобы вздохнуть. Это прозвучало слишком грубо и слишком не заслуженно в отношении истинного. Джордж шумно втягивает носом воздух и утыкается глазами в очертания своих ног под одеялом. — Макс, всё хорошо, правда, — голос звучит более мягко, но всё равно отзванивает сталью и давлением не лезть. — У меня просто был очень дурной сон, от которого я отходил минут пять. Не более. Не забывай, я в спячке.       — О чём? — не сдаётся Ферстаппен, игнорируя эту очевидную злость, которая сквозит предупреждением между слов, и глупую попытку пошутить, которая совсем не уместна.       — Это неважно, просто глупый сон…       — Джордж.       — Макс.       — Ты вновь это делаешь, — внезапно роняет Ферстаппен, и Джордж слышит, как в стальном голосе звенят обида и разочарование. От этого закусывает нижнюю губу и прикрывает глаза, ненавидя себя за то, что отталкивает истинного. — Ты вновь закрываешься.       — Да, — спокойно подтверждает Расселл, не желая лукавить и как-то оправдываться, — но всё ещё, в первую очередь, от себя.       — Мг.       — Слушай, Макс, я, действительно, проснулся от очень хуёвого сна, который заставил чувствовать меня сильные негативные эмоции, и если бы не твой звонок, я бы продолжал загоняться в своих мыслях, — честно и негромко говорит британец, желая показать хотя бы часть правды. — Поэтому спасибо, что позвонил, и что почувствовал меня. Я очень это ценю, — по ту сторону, кажется, никого и нет, взирая на тишину, которая полнит линию, — но я правда всё же ещё сильно уставший, и я бы хотел отдохнуть. Поспать.       Воцаряется тишина. Неприятная, липкая и давящая. Джордж слышит, как сбито дышит истинный по ту сторону линии, но не находит слов, чтобы сказать что-то ещё. Он, правда, уставший, измученный и ослабленный. А ещё до блядского не хочет думать об этой теме. Взгляд падает на левую руку, замечая её дрожание. Спешит сжать в кулак, но это не помогает — мысли всё же в кулак не сожмёшь.       — Хорошо, как скажешь, — Джордж слышит эти нотки разочарования и усталости в голосе Макса, и понимает, что проебывается. С треском и крайне ужасно. Макс не глупый и он его чувствует. И ему неприятно. — Отдыхай тогда. До встречи в четверг.       — До встре…       Договорить Расселл не успевает, ведь слышит многозначные гудки, обозначающие, что звонок выбили. Это заставляет шумно и раздражённо выдохнуть, а после громко зарычать и бросить ближайшую подушку в стенку. Озлобленное: «сука» теряется в агрессивном дыхании и вое нутра.       Он проёбывается. И попытки удержать контроль идут по пизде.

***

      Четверг. Моторхоум Ред Булл Рейсинг. Зандворт. Нидерланды.       11:36       Джордж никогда не жаловался на дни прессы, но сейчас понимает Макса, который их терпеть не может. Попытка увидеть истинного впервые за день (точнее, три), заканчивается тем, что одна из сотрудниц Ред Булл Рейсинг говорит, что мистер Ферстаппен сейчас с отделом маркетинга, снимает все нужные идеи видео, и проводит активности, а после у него фанатская сцена с Юки, от того до двух он будет занят.       Конечно, Расселл и сам об этом догадался, посмотрев на расписание и то, что Макс его игнорирует уже полтора часа в вотсапе, но всё же мнимая надежда, что тот уснул в своей комнате, сбежав от всех, тлела внутри.       Устало вздыхает, благодарит сотрудницу и лениво направляется к выходу, понимая, что до того, как его с Кими загребёт отдел маркетинга остаётся двадцать пять минут. Господи, раньше он так не парился из-за этих обязательств, а теперь, когда симпатия и гормоны в голову ударили, как-то бесит всё. Особенно, когда он не видел Макса с понедельника, а желание ощутить любимый запах вишни, обнять и поцеловать — растёт в геометрической прогрессии. Как однажды описал это чувство Ландо: желание увидеть истинного, зная, что он где-то рядом, это как сильное желание сходить в туалет, когда ты на пути домой, но с каждым шагом ближе к квартире, напор растёт, и ты боишься, что прорвёт до туалета. Тогда этого непризнанного философа Джордж не оценил, сейчас же видит логику в его словах. Ну, пиздец, и до чего он докатился? Соглашается с Норрисом насчёт туалетных ассоциаций с любовью.       — О, Джордж, — чей-то весёлый голос заставляет Расселл обернуться. Юки с едва заметной улыбкой стоит у холодильника, полностью забитого Ред Булл, и как-то недоумённо хмурится, осматривая его с ног до головы.       — Привет, — кивает Джордж, спеша пожать руку. — Как ты?       — Да нормально, только освободился с этими тик-ток видео, но сейчас пойду дальше обязательства по контракту исполнять — ненавижу дни прессы.       — Вижу, у вас в команде это воздушно-капельным путём передаётся, — намекая на особую любовь Макса к четвергам, усмехается Расселл.       — Ага, — лишь и недовольно отмахивается Цунода, а после подозрительно щурится. — А ты чего второй раз за день к нам приходишь?       — Второй раз? — хмурится Джордж, не понимая с чего такие выводы. Он сам только вырвался из совещания с Тото и маркетинговым отделом, и решил истинного навестить.       — Ну да, я сегодня уловил шлейф твоего запаха подле двери Макса. Едва заметный правда, но у нас комнаты по соседству, да и у меня скоро период, отчего я остро на остальных альф реагирую, — размеренно и спокойно произносит Юки, машинально указывая большим пальцем в сторону, где находятся выше названные помещения. Джордж мысленно взвывает, понимая, что это не он этот шлейф оставил, а Макс. Вот же блядь. Мысли лиходарочно ищут возможность сбежать до того, как этот разговор вскроет что-то ненужное. — О, кстати, прости, что это говорю, но ты пахнешь жарой и вишней. Прямо очень резко, хотя, скорее всего это для меня. Из-за всего того же скорого периода все запахи сейчас слишком остро воспринимаются. Хотя кому я это рассказываю? Ты же сам знаешь, — отмахивается Цунода и прикладывается к горлышку бутылки воды с мятой.       — Ну да, знаю, — неловко отзывается Джордж, не понимая, почему сейчас его суперспособность находить, что говорить, в момент отключается. Наверное, это всё ещё усталость и слабость после жары Макса.       — Так что, могу поздравить насчёт налаженных отношений с твоей истинной парой? Скоро ждём пополнение в P&P? — беззаботно спрашивает Юки, широко улыбаясь. Расселл останавливает себя за секунду до того, чтобы тупо не пошутить, что это нужно ждать декрета, ибо если он предложит Максу занять это звание, то скорее сам окажется на этом месте из-за сломанных ног и больничного.       — Мы всё ещё притираемся друг к другу, но отношения, действительно, улучшились, спасибо, — пытаясь поставить точку в этом опасном разговоре на грани, мягко приподнимает уголки губ Джордж и делает шаг назад. — Ладно, пойду, ибо…       — Блин, это странно, — внезапно прерывает его Цунода, не давая договорить, — но почему-то сейчас мне кажется, что в утреннем шлейфе были тоже нотки вишни и жары… Или это от тебя несёт… — в момент узкие глаза изумлённо расширяются, а рот машинально приоткрывается в осознании. Джордж внимательно наблюдает за тем, как в их с Максом секрет оказывается посвящён ещё один человек. — Либо у меня рецепторы из-за периода отказывают, либо я в ахуе.       — Слушай, Юки, — тут же бегло начинает Расселл, оглядываясь по сторонам, кладёт ладонь на плечо пилота команды соперников и как-то примирительно улыбается, — это нормально, что ты в ахуе — я был не в меньшем три месяца назад, но давай ты никому не будешь об этом говорить? И я скажу Хорнеру, что ты тоже должен подписать NDA.       — Да я молчу, не волнуйся, — машинально отвечает Юки, всё ещё осознавая информацию. — Стой, погоди, — когда, кажется, шок проходит, вновь выпаливает он. — Макс — оме…?!       — Да тихо ты, можешь не орать? — тут же негромко, но с давлением рычит в ответ Джордж, вновь оглядывая обстановку вокруг них: только пара бет по другую сторону комнаты отдыха. Благо, что у них от природы слух не слишком хороший. — Да, именно так, — нехотя признаёт он. — Но, пожалуйста, не спрашивай об этом Макса, хорошо? По крайней мере, пока он сам об этом тебе не расскажет, — ладонь чуть крепче сжимает плечо Цуноды, и тот недовольно морщится, вырываясь из хватки. — Хорошо?       — Да хорошо, мне бы сначала это всё осознать, — честно отвечает японец, чувствуя, насколько сейчас его мир переворачивается в своём понимании. — Погоди, так вы с Максом вместе или только?.. — он многозначно косится взглядом на пластырь, пытаясь понять природу и стадию отношений друзей. Как минимум, от Джорджа несет жарой Макса… Господи, они же едва друг друга переносят. Ну, или переносили. Цунода не знает, что тут правильнее будет.       — Юки, ты уж слишком не забывайся в границах. Мне кажется, того, что ты узнал, пока что хватит, — с давящей улыбкой, которая не предполагает возражений, ставит точку Джордж, не понимая, как сказать истинному, что стало на одного человека, знающего об их истинности и отношениях, больше. Страшно и представить какая у Макса будет реакция. — Ладно, выйду через задний выход, чтобы лишний раз не отсвечивать аурой и присутствием, — усталый вздох срывается с губ Расселла.       — Хорошо, — понемногу расплываясь в весёлой улыбке, кивает Юки. Он проводит внимательным взглядом британца до того, как он скрывается за поворотом моторхоума, при этом пытаясь переварить неожиданную новость.       Джордж цокает языком, понимая, что невероятный счастливчик: попасть на единственного, кто мог раскусить их с Максом истинность, сразу же после жары с первого раза. И взирая на то, что до этого ему удавалось тихонько и незаметно навещать голландца на других гран-при. Даже, когда они были в контрах — это не воспринималось так остро, как сейчас.       Он знает, что Макс всё ещё парится из-за того, что кто-то узнает, что он омега. Спасибо грёбаному Йосу, что тот настолько сломал его восприятие себя. Макс отрицает одно лишь понимание того, что он этого «слабого» пола, хотя всё же понемногу волей-неволей пытается признавать этот факт перед другими — перед теми, кому доверяет. Например, сам сказал Олли, сам сказал его семье (хотя тут, скорее, из-за доверия к Джорджу и вере, что они зла ему не желают), признал это перед Алекс, которая забыла об этом спустя пять минут, ибо ей абсолютно побоку, кто есть кто — главное, что адекватный.       Но всё равно, это для него сложно. Джордж чувствует это каждый раз, как он напрягается при появлении посторонних; как невольно отступает от него на несколько шагов, думая, что он не замечает; как постоянно оценивает обстановку и по тому, как непроизвольно всегда на чеку готовый вступить в ссору. И Расселл замечает всё это, пусть Макс и пытается не акцентировать на этом внимание, пытаясь быть собой. В любом случае, он маленькими шажками это перебарывает, а подле него — является настоящим. И это главное. Это ценно.       Он вновь вздыхает и недовольно закатывает глаза, замечая у заднего выхода того, кого бы век не видел. Небольшой коридорчик, в конце которого дневной свет и свобода, но в котором нет никого, кроме них двоих.       Йос что-то кому-то пишет в телефоне, практически не обращая внимания на окружающий мир. И вот этим, невзирая на большущее желание что-то ему сломать, Джордж и решает воспользоваться. Просто выйти из моторхоума Ред Булл Рейсинг и даже не сталкиваться с ним взглядами — не давать понять, что он здесь был.       Но в момент, по мере приближения к дверям, Ферстаппен-старший невольно напрягается. Замирает, втягивая воздух, а после как-то испуганно-изумлённо утыкает взгляд в сторону Джорджа. Тот невесело подмечает, что всё же он запах своего омеги подавлять не умеет, а Йосу точно известно, как пахнет жара и его сын. Особенно смотря на ту хуйню, которую он позволил себе четыре года назад. При воспоминании этого в жилах закипает кровь, а нутро, которое всё ещё не полностью восстановилось, раздражённо предупреждающе рычит, царапаясь и требуя что-то сделать.       Йос кратко моргает, щурит глаза и позволяет недоумённой загрузке отбиться в глубине зениц. Расселла даже потешает этот глупый недоверчивый вид. Но решает всё же не останавливаться и не дожидаться, пока старик поймёт, что к чему. В момент, как он проходит мимо, тот всё же негромко, с нотками изумления издаёт:       — Ты пахнешь моим сыном.       — Ну да, он ведь мой истинный, и это нормально, когда двое взрослых людей работают над смешением аур и щенками, — беззаботно улыбается Джордж, даже не думая останавливаться, чтобы провести милую беседу с будущим тестем. Пытается пройти мимо, но уверенная хватка ладони Йоса на предплечье дергаёт его на себя, и Расселл от неожиданности машинально делает шаг назад, практически спотыкаясь о свою ногу. Выравнивается и тут же сталкивается взглядом с напротив стоящим.       — Я тебя прикончу, — рычит мужчина, позволяя красным огонькам показаться в глубине синих глаз. Пытается задавить, запугать, но для Джорджа — это как тот самый долгожданный знак с небес. Вырывает свой локоть из его руки слишком легко, а после даёт альфа-нутру немного больше власти, сверкая в ответ клыками и красными зрачками.       — А крови хватит? — язвительно усмехается он, нависая над Ферстаппеном-старшим. Тот слегка запрокидывает голову к верху и утробно рычит, ощущая, как холод морозного утра смазывает по его рецепторам, предупреждая.       — Хватит, — многообещающе выплёвывает Йос. — И не только на тебя.       Расселл на мгновение застывает, прекрасно понимая намёк, на кого ещё ему «хватит» крови. На Макса. На его, сука, Макса. Вот уж нет. Видит Бог, не он начинает это первым.       Притворно ядовитая улыбка мелькает всего на секунду на лице Джорджа, и Йос едва успевает её увидеть, ведь перед глазами тут же мерцают белые вспышки. Правый локоть Расселла быстро проходит разделяющую их траекторию, и, со всей силы ударив по горбинке на носу, тут же подпирает шею Йоса под подбородком, вжимая в стенку. Мужчина обескуражено глядит на парня, чувствуя, как кровь заливает губы и подбородок. Обхватывает руку, пытаясь её от себя оттолкнуть, но напор, с которым Джордж вдавливает его в холод поверхности, неописуемый и ему трудно противостоять. Хотя, складывается впечатление, что тот, в целом, и не прикладывает особых усилий. Нос, скорее всего, сломан и крайне остро пульсирует болью. Но всё перекрывает изумление.       — Значит, слушай сюда, ебучая ошибка природы, — голос Расселла низкий, сквозящий яростью и рычаньем, глаза горят красным, а клыки опасно сверкают в свете ламп, — если ты хотя бы вздумаешь надавить на Макса, хотя бы вздумаешь что-то ему сказать — одним кадыком не обойдётся, — в уголках губ британца собирается пена, и Йос дёргается, когда ощущает, как кроме жжения сломанного носа, холодная аура морозного утра втыкается сотнями иголок в залозу. И это играет на контрасте с теплом, которую даёт кровь, заливающая подбородок. — Я знаю всё, что ты сделал Максу, всю эту грёбанную хуйню, которую ты себе позволял в отношении него… И, единственное, что меня сейчас сдерживает от того, чтобы разбить твою голову о соседний стол, это понимание, что Макс бы не хотел, чтобы я из-за его блядского отца загремел в тюрьму. Но могу заверить, ради Макса я это сделал бы, — Джордж как-то сумасшедше улыбается, ощущая, как сдавленно сглатывает мужчина, рассматривая ярость в его глазах. — Поэтому, папа, — он выплёвывает обращение с крайней гранью презрения, и отзвук в конце походит на рычание, — хоть одно кривое действие, и ты ответишь за всё, что сделал до этого. Привыкай к тому, что твоё мнение не учитывается, — Йос неодобрительно скалится в ответ, но Расселл тут же сильнее жмёт предплечьем на горло, перекрывая куда больше воздуха, нежели это было нормой. — Макс — мой, и я за него порву каждого, кто посмеет ему навредить. Ты меня понял?       Ферстаппен-старший молчит, рассматривая всю палитру ярости в красных огоньках напротив. Как-то всё ещё трудно воспринимать Расселла в серьёз, несмотря на то, что его убеждение насчёт «недоальфы» даёт трещину под давлением колючей ауры, сильного и внезапного удара и тёплой крови, которая течёт из носа. Изумление сменяется чётким природным зовом противостоять и давить в ответ, что он, в принципе, и делает, не поддаваясь на страх нутра, который всё же зарождается внутри.       — Ты так уверен, — расплываясь в крайне ублюдской улыбке и показывая окровавленные зубы, начинает с рычанием Йос, — что Макс делал всё это под моим давлением, а не потому что просто хотел?       — Я это знаю, — скалится Джордж, пододвигая лицо ближе и опасно сверкая клыками. Господи, он реально верит в то, что сказал? — Ты не оставил ему выбора, заставляя быть тем, кем он не является. Давил, сука, и изнурял… — последние слова практически что шёпотом. Холодным, лихим, убийственным.       — Я исправлял его, потому что он слабый, и…       — Нет, он не слабый, — тут же возражает Расселл, пытаясь говорить, а не рычать. — Просто у него отец уёбок, который измеряет людей по природе, а не по тому, кто они на самом деле. И тебе башку свою исправить надо.       — Ты говоришь, что я измеряю по природе, но стоило этой природе раз пройти в моего сына, как ты уже готов кидаться на людей. Настолько хорошо мой сын ноги раздвигает?       И всё же Джордж не сдерживается. В момент сильнее давит, отчего из горла Йоса выходит бульканье и хрипы. Тот хватается руками за предплечье, в попытке оттолкнуть и дать себе воздух. Но Расселл, словно заколдованный, давит, наслаждаясь застывшим ужасом в глазах напротив. Ловит каждый сдавленный сип, рванный вздох, который мужчине всё же удается сделать, несмотря на перекрытый воздух. Красное от злости лицо синеет от недостатка кислорода.       — У тебя хоть какие-то родительские чувства к нему есть?.. — негромко, отзванивая рычанием и ужасом осознаний, спрашивает Джордж, пододвигая лицо ближе, но при этом рассматривая Йоса как-то свысока, вскинув подбородок. — Как ты можешь говорить и делать такую хуйню?..       Но в ответ мужчина сказать ничего не может. Рука британца всё ещё давит на горло и от недостатка воздуха сознание начинает ускользать, а в глазах двоиться. Нутро испуганно шипит, пытаясь затаиться.       Джордж смазывает ещё раз презрительным взглядом по лицу Ферстаппена-старшего, невольно цепляясь за вселенское безразличие на словах о Максе в глубине глаз, и с нескрываемым отвращением хмыкает, всё же убирая руку, как бы ему не хотелось додавить. Отступает на два шага назад и наблюдает за тем, как мужчина практически заваливается на пол, но всё же, благодаря соседней полке, умудряется устоять на ногах. Свободной рукой потирает покрасневшую шею, на которой, скорее всего, проявятся синяки.       Расселлу больно от понимания, что ответом на его последний вопрос является «нет». Йос настолько зациклился на цели «исправить» Макса, превратить в идеального сильного сына, что заткнул любые родительские чувства и инстинкты. И нужно отдать ему должное, сделал это практически идеально, взирая на то, что животную половину в этом плане приглушить крайне сложно, ведь альфы очень бережно относятся к беременным и детям, в целом. Что уже говорить о своих собственных? Но Йос смог и тут пойти против природы и правил. Просто ноль эмпатии к родному сыну, который всё равно подсознательно ищет его одобрения.       Но самое ироническое то, что он всё же сделал Макса сильным морально, заставив его прожить всю ту хуйню. Ни один, ни второй даже этого не осознаёт, что может к лучшему, ибо Йос начнёт тыкать, что это его заслуга, а Макс — окончательно сломается, осознав пиздец ситуации.       Господи, как же Джордж его ненавидит. И тут он даже идёт против своих принципов, что к каждому можно найти подход. Нет, к Йосу нельзя и не нужно находить. Таких только изолировать от общества.       — Ты об этом пожалеешь… — пытаясь отдышаться, хрипит мужчина, согнувшись пополам. Кровь капает на пол, и этот металлический запах неприятно бьёт по обонятельным рецепторам.       — Что же, удиви меня, — презрительно выплёвывает Джордж, глядя на то, как он пытается прийти в себя. Альфа-нутро ликует, наконец-то получая долгожданное возмездие. Не в том объёме, как хотелось бы, но всё же.       — Расселл! — внезапный голос Хорнера со стороны отдаёт рычаньем и предупреждением. — Какого чёрта ты творишь?       — Никакого, — спокойно улыбается британец, оборачиваясь к руководителю Ред Булл Рейсинг. — Герр Ферстаппен споткнулся и ударился, а я проверил всё ли хорошо. Всё же, одна семья, — понемногу улыбка становится ядовитой, холодной, колючей. Кристиан быстро преодолевает расстояние к ним и как-то даже требовательно дёргает Джорджа за локоть на себя.       — Совсем уже поехал? — позволяя показаться альфе в глубине глаз, с давлением спрашивает руководитель Ред Булл Рейсинг.       — Не рычите на меня, — тут же ощетинивается в ответ Джордж, позволяя себе оскалиться. Вырывает свою руку из хватки и невольно возвышается. — Йос упал, вот и вся история. А вообще, Вы бы не его защищали.       — О чём ты? — искренне хмурится Хорнер, косясь взглядом на Ферстаппена-старшего, который уже успевает вытащить белое полотенце из ящика и приложить к носу.       — Да так, мысли вслух, — пытаясь успокоиться, ведёт плечом Джордж. Понимание, что быть может — даже, скорее всего — Кристиан не знает о настоящем отношении Йоса к Максу, настигает уже после порыва. — Ладно, я к себе. Хорошего дня.       И, смазав напоследок предупредительным взглядом по Ферстаппену-старшему, который на это лишь презрительно цокает языком, Джордж всё же наконец-то выходит на улицу, замечая, что рукав фирменного лонгслива — залит кровью.       И это даже приятно.

***

      Четверг. Моторхоум Мерседес. Зандворт. Нидерланды.       14:18       Джордж ковыряет вилкой в своём салате, чувствуя, как нежелание есть, отдаётся в висках уже третий день. Да, усталость и истощённость организма после жары требуют витаминов, силы и энергии, но вот отсутствие аппетита из-за кошмаров, которые снились трижды за эту двухдневную спячку, лишь больше истощает. Попытки что-то в себя запихнуть не увенчиваются успехом.       Прошлое всё ещё настойчиво и в темпе бьёт по той стене, ожидая, когда он потеряет бдительность и даст себе слабину, чтобы затянуть в осознания и принятие. И Джорджа всё ещё это пугает. Пугает то, с какой скоростью он сейчас теряет контроль. Особенно подле Макса. И это не в понимании расслабиться и быть собой — это всё же приятно делать и открываться. Нет, это в понимании нутра, которое готово порвать любого за косой взгляд на истинного. И чем дальше, чем больше он узнаёт, какой пиздец истинный пережил, тем сложнее это сдерживать. И да, Расселл понимает, что во всём виновато и его прошлое, которое он не только никак не отпустит, но и с каждым моментом раздумий, лишь больше самонакручивается и ненавидит себя.       Господи, три месяца назад, когда на его залозе не красовалось имя Ферстаппена, а он не ощущал этих блядских бабочек в животе при одном взгляде на бесящего голландца, жизнь казалась куда проще. Он не вспоминал о содеянном, делал вид, что всё хорошо и был собой, точнее той обычной версией, которую показывал миру. Да, всё было проще. Но не так ярко и эмоционально. И не так… со смыслом? То есть… Это трудно объяснить и понять, но такое чувство словно его впервые включили в жизнь за двадцать семь лет. И краски вокруг насыщенней, и звуки более звонкие, и существование имеет смысл. Невероятно.       От одной мысли о Максе он невольно и неосознанно улыбается. Слишком глупо, наверное, (со стороны на себя посмотреть не может), но искренне. В целом, он не может не улыбаться, когда посреди дня перед глазами в момент может возникнуть воспоминание улыбки Ферстаппена. Широкой, настоящей и в неком роде светящейся, обрамлённой вишнёвыми губами. В его памяти покоятся такие картинки улыбок Макса, из-за которых его не хочется целовать, а лишь смотреть и любоваться, не веря, что такой прекрасный человечек, в целом, существует. О том, что он — его, даже как-то думать не по себе — жизнь редко когда награждала его невероятным.       Ещё Джорджа бесят и согревают те моменты, когда среди мыслительного процесса происходит какая-то логическая цепочка, и он больше не слушает бриф или же стратегии, а прокручивает в голове чёткое воспоминание, когда Макс является собой. Например, сегодня, когда Молли рассказывала о новом мерче и каналах его продвижения, он вспомнил, как по-детски дулся Макс на его переписку с ней, лёжа у него на коленях, когда они двое проводили время на яхте. Кроме этого момента открытости и естественности Джордж по-странному запомнил, насколько ясно-голубыми были глаза истинного, отбивая в себе чистое небо, а нос слегка морщился от недовольства, отчего губы становились ещё пухлее. Такой красивый и искренний. А ещё его.       Или тот момент, как его облепили коты во время жары… Такой уютный, уставший, румяный, но милый и по-детски открытый. Позволял своим питомцам ещё больше себя разогревать, хотя ему и так было плохо. А вот мягкий вид Макса в утро субботы, когда его накрыло осознание насчёт заботы, в целом, заставляет сердце Джорджа сделать кульбит. Во-первых, эта его неловкость и стеснение подле него из-за их первого секса. Во-вторых, некая размазанность чувств, которые вновь неприятными осознаниями догнали его (Макс, который плачет — это каждый раз новый порез на сердце Расселла). А, в-третьих, этот взгляд… Господи, этот блестящий из-за остатков слёз, ясный, в неком роде, собранный по кусочкам взгляд. Открытый и слишком ранимый, прячущий в себе ребёнка, который никогда не знал любви и ощущать что-то подобное заботе для него в новинку. Он отбился в памяти Джорджа с искренним вопросом, чем этот человек всё произошедшее в своей жизни заслужил? Макс определённо должен улыбаться, как можно больше и как можно искреннее. Ибо настоящий Макс — одна из самых прекрасных вещей, которые Джордж когда-либо видел.       Память подкидывает испуганно-уставший вид Макса на парковке у омега-центра в понедельник. Он был такой потерянный в неком роде. Обычно ярко светящиеся глаза были без огонька и какие-то утомлённые. Нервно кусал нижнюю губу, а множество тех негативных раздумий, которые полнили его светловолосую голову, отбивались на лице. Макс был собой, но в этот раз полнился усталостью и грустью. И от этого сердце Джорджа невольно сжималось. Он и сам был (и есть), взволнован результатами осмотра, но всё же трудно осознать, что чувствует Макс, ведь омеги от природы более чувствительны и тяжелее переносят трудности, ведь сразу же пропускают сквозь себя, а тут проблемы с его же репродуктивной системой…       Вопрос Ферстаппена о том, не будет ли он разочарован в нём, если у них никогда не будет ребёнка — был неожиданным и глупым (по мнению Джорджа). Ведь как можно думать о таком плохом развитии событий, имея небольшую проблему в недостатке гормона, который можно стабилизировать и всё будет хорошо? Но, видимо, мозги Макса раскрутили уже полноценную негативную картину, которую Джорджу не понять. Лишь успокоить и заверить, что всё будет хорошо. А всё будет хорошо — Расселл непоколебимо в этом уверен. Но в любом случае, то, что истинный его об этом спросил, заставило в который раз его сердце сильнее сжаться и почувствовать странный трепет и нежность по отношению к парню. Макс такой по-милому глупый. Как он может быть разочарован в том, где решает не он? Да, Джордж хочет ребёнка в будущем, но если в момент Ферстаппен передумает — он не представляет ситуации, где бы разочаровался в этом. То есть, да. Он будет расстроен. Но всё же это тело и здоровье Макса, и он поддержит любое его решение, даже если оно будет зависеть не от него, а от природы.       А ещё эти результаты и максова потерянность вновь заставляют Расселла ненавидеть грёбаного Йоса, который подвёл своего сына к этому всему. Косой взгляд влево на тёмный лонгслив, запачканный кровью, заставляет невольно улыбнуться, а нутро — одобрительно зарычать. Это было приятно. Хотя, сказать честно, момент удара для него, как в тумане, ведь всё же ярость и искреннее желание выбить всю дурь из этого старого маразматика затмила всё восприятие. Он не знает, как будет объяснять это Максу, но даже как-то, в целом, не волнуется из-за этого. Какой бы Йос не был, но жаловаться своему сыну не станет. Тут скорее, чтобы он не отчаялся и не сделал Максу какой-то хуйни, ведь, несмотря на сломанный нос, говорить: «понял» в ответ на его вопрос он не спешил, да и в серьёз не воспринимал. А ещё это обещание, что Джордж об этом пожалеет… Сказать честно, Расселл настроен крайне скептически, что Ферстаппен-старший что-то ему сделает. А вот за Макса всё же волнуется.       Стук в дверь заставляет дернуться, вырвавшись из раздумий, и глупо взглянуть на вход.       — Входите, — устало выдыхает он и откидывается на спинку стула, запрокидывает голову назад и закрывает глаза, чувствуя, как нутро устало скулит. Ликование того, что он наконец-то хоть немножечко поставил блядского Йоса на месте, стихает и заменяется пониманием того, что он так толком и не отдохнул из-за кошмаров и прошлого, которые хорошенького так выбивали землю из-под ног в эти дни. Джордж продолжает убегать.       Запах вишни достигает рецепторов быстрее, нежели он ощущает, как кто-то останавливается позади стула и пронзительно глядит на него. Невесомая улыбка появляется всего на полсекунды быстрее нежели то, как теплые ладони Макса ложатся ему на скулы, пальцами щекоча подбородок, а любимые пухлые губы касаются его в мягком, смазанном, но медленном поцелуе, который больше обозначает приветствие из-за долгих трёх дней, которые они не виделись, нежели попытку придать какой-то другой окрас ситуации, намёк на нечто большее.       — Ты вновь не закрыл дверь, — шепчет Джордж, когда истинный всё же отрывается. Понемногу приоткрывает глаза и перевёрнуто глядит снизу-вверх на тепло улыбающегося голландца. Голубые глаза сверкают любимым детским озорством, мягкость улыбки заставляет что-то чувствовать, а сам факт присутствия даёт долгожданное успокоение.       — Да? Ну, бывает, — лукаво усмехается Макс, а после отходит и присаживается на кровать, которая находится справа от него. — Привет.       — Привет, — также тихо кивает Расселл, оборачиваясь к нему на стуле. — Как ты себя чувствуешь?       — Ты меня это уже трижды сегодня спрашивал в вотсапе, последний раз час назад, если ты думаешь, что с тех пор что-то изменилось, то нет, — добродушно отвечает Макс, а после наигранно цокает языком, хлопая себя по колену. — А ну да, прости! Забыл сказать: ну, витаминчик по графику выпил, который Люсиль выписала, — Джордж лишь с едва заметной улыбкой закатывает глаза, ведя взглядом немного в сторону на это паясничество истинного. Макс удовлетворённо улыбается, а после всё же вздыхает, осматривая британца. — А вот как ты? Выглядишь дерьмово.       — Нормально.       — Врёшь.       — Вру, — соглашается Джордж, позволяя себе мягкую улыбку. — Я бы ещё поспал. Нутро уже не настолько, но всё же ослаблено.       — Понимаю, — покачивает головой Ферстаппен. — Ещё и неделя такая дурацкая на события — никак не отдохнешь нормально.       — Это уж точно, — вздыхает Расселл, на мгновение отводя взгляд в окно.       Неделя не задалась с понедельника. Сначала осмотр и не слишком приятные результаты, которые заставили нервничать и его, и Макса, потом припадок того парня в супермаркете, и, как вишенка на торте, — первый кошмар с участием Ландо, выбивший, в целом, его из душевного равновесия.       К слову, насчёт результатов: сейчас относительно всё нормально — Макс вчера сдал дополнительные анализы (которые не то чтобы и хорошие, но и не такие плохие, как он волновался), и Люсиль выписала курс лечения, заверив, что всё будет хорошо. Хотя и сказала, что так быстро гормон и не стабилизируется, ведь обычно заметные улучшения могут наступить через несколько недель, но полная нормализация часто занимает три-шесть месяцев. Джордж два часа вчера вечером проговорил с Максом по видео-чату, чтобы отвлечь его от этой темы, ибо выглядел тот крайне убитым. Ферстаппен всё время хотел сказать, что это его вина, и возвращался к вопросу: «а вдруг ничего не стабилизируется и у них не будет из-за него ребёнка?». Расселл, естественно, пресекал и то, и то на корню, переубеждая, что всё будет хорошо и ему стоит сосредоточиться на своём здоровье. В какой-то момент Джордж даже пожалел, что пошёл на поводу у истинного и не поехал с ним на повторный приём из-за отдыха. Ведь Макс практически после него вылетел в Нидерланды, и увидеться лично они уже не смогли. Но, после созвона, он в который раз словил себя на глупой и мягкой мысли, что Макс такой типичный омега со всеми этими волнениями, переживаниями и самонакручиванием, когда в себе не давит животную половину. Действительно, греет сердце.       — Тебя тоже насчёт случая с припадком парня спрашивали? — как-то устало интересуется Макс, склоняя голову на бок. Британец дёргается, возвращаясь в реальность, и кивает:       — Да. Хотя их больше интересовало, почему это мы вместе оказались.       — То же самое.       — Но я им сказал то, о чём мы договорились: случайно встретились, попали в такую ситуацию, немного погеройствовали, и ты помог мне добраться домой, ибо моя рука болела, и мне было больно вести машину. Они были очень сильно разочарованы, ведь супермаркет реально находится в твоём районе и тему нашей истинности не подвяжешь.       Ферстаппен одобрительно кивает, размеренно втягивая воздух носом. Устремляет взгляд на уставшего, слегка бледного истинного и чувствует странную нежность по отношению к нему. Джордж уже пятый день не может прийти в себя, ибо поставил его комфорт выше своего — и это, правда, бесценно. Невольно глаза замечают небольшое красное пятно на коричневых штанах, и брови хмурятся.       — У тебя кровь? — негромко, с ощутимыми нотками беспокойства спрашивает Макс. Расселл недоумённо вздрагивает, вопросительно вскидывая бровью, а после ведёт взглядом туда, куда указывают глаза истинного. Чуть выше правого колена, с внешней стороны красуется небольшое пятно крови. Ответ, что это кровь Йоса, которую он, видимо, случайно стряхнул с рукава на штанину, приходит быстро. Но вряд ли такое можно рассказать Максу, взирая на то, что он нарушил своё обещание ничего не делать его отцу (несмотря на то, какой тот бездушный уёбок).       — Снимал пластырь и нарушил одну царапину — она слегка начала кровить. Но всё хорошо, они практически зажили, — беззаботно отмахивается Джордж, искренне надеясь, что эта отмазка сработает и не сыграет в волнение голландца. Тот недовольно хмурится, но не успевает ничего сказать.       Внезапно дверь открывается, и это заставляет парней одновременно обратить внимание в сторону непрошенного гостя, который даже не постучался. Вольфф выглядит подозрительно-лукавым, заглядывая в комнату лишь наполовину телом из-за стены.       — Как вы здесь? Щенков ещё не делали?       — Какая тебе разница?       — Да спрашиваю: готовиться ли к внукам, — крайне серьёзно отвечает на вопрос Джорджа Тото, внимательно оглядывая парней, между которыми добрых метра полтора: один на кровати подпирает стенку, второй — в кресле за столом, пытается поесть. — Ладно, не мешаю. Но не забывайте закрываться, если что.       И не давая что-то ответить, захлопывает дверь, исчезая, словно его здесь и не было. Что первый, что второй пару раз моргают, пытаясь осознать, что это только что было.       — Что это с ним? — глупо спрашивает Макс, искренне недоумевая с этого поведения Вольффа. Переводит взгляд со входа на профиль истинного, вновь подмечая все грани усталости. Такое чувство, словно эти дни спячки ему совсем не помогли. Хотя смотря на то, что у него был кошмар, когда он его почувствовал, вполне вероятно, что он был не один.       — У меня подозрение, что они с Хорнером поспорили, в каком из моторхоумов мы первее переспим, — устало выдыхает ответ Джордж, глядя на закрытую белую дверь.       — Вау, даже так, — ровно изрекает Ферстаппен, скрещивая руки на груди. А после, позволяя лукавой улыбке на мгновение появиться на лице, принимает серьёзный вид. — И в каком хочешь?       — Я хочу, чтобы они оба проиграли.       — Тогда Макларен?       — Тогда Макларен.       Тишина длится недолгие секунды три, а после комната наполняется негромким, но искренним смехом. Умиротворённым и синхронным. Кажется, они неосознанно уже отображают друг друга. Макс вновь замечает эту россыпь морщин у носа истинного, которые бывают лишь от искреннего смеха, и не может натешиться, что хоть в такие моменты он не закрывается и он настоящий с ним. Приятное тепло внутри заставляет нутро одобрительно мурчать, а после, в целом, затаиться, чтобы не нарушать баланс половин.       Расселл устало, но расслабленно откидывается на спинку стула и устремляет взгляд в потолок, наслаждаясь любимой вишней и присутствием истинного. То, что он его успокаивает — уже не вызывает столько шока. Лишь нервный смешок своим оксюмороном: подле Макса нутро готово беситься и рвать всех на куски, но только Макс может дать это возвышенное чувство спокойствия.       — Слушай, — внезапно прерывает умиротворённую тишину Ферстаппен, и это заставляет Джорджа невольно напрячься, — сегодня утром позвонила Виктория и пригласила к себе с Томом на ужин в субботу после квалы, — голландец нервно ведёт плечом, закусывая внутреннюю сторону щеки изнутри. — Я бы хотел, чтобы ты пошёл со мной. То есть, я не принуждаю, и всё нормально, если ты откажешься, но…       — Ты правда думаешь, что я могу отказаться? — мягко улыбается Расселл, рассматривая всю эту искреннюю неловкость на лице напротив. Господи, они уже третью неделю официально вместе и даже пережили жару, но Макс всё равно его смущается. То есть, да. Они всё ещё узнают друг друга, и это нормально. Но эта милая неловкость истинного делает что-то слишком странное с его чувствами и осознаниями: лепит из них бабочек и запускает в ту скрытую область в груди, заставляя чувствовать трепет и особую нежность по отношению к этой версии Макса.       — Ну, вдруг ты не хочешь? — спокойно отвечает Ферстаппен, устремляя на британца слишком открытый взгляд.       — А как же правило: «если я этого хочу, то мы хотим этого вместе?» — вскидывает бровью Джордж, добавляя улыбке ноток вызова.       — А кто сказал, что я хочу туда идти? — неожиданно изрекает Макс, поднимая вопросительный взгляд исподлобья на истинного.       — Тогда почему не отказался? — более серьёзно спрашивает Расселл, слегка склоняя голову набок. — Виктория тоже давит на тебя?       — Вик? Нет, — тут же честно отвечает Макс, не желая создавать в голове истинного ещё худший образ сестры, нежели есть на самом деле. — Просто у нас не такие хорошие отношения, которые могли бы быть. Я же тебе рассказывал, — голос ровный, но с нотками странного смирения. — После жары она посмотрела на отца другими глазами и стала более независима в своих взглядах, но это не отменяет того, что мне с ней не слишком комфортно, — он вскидывает плечами. — Хотя я люблю своих племянников, — внезапно с невесомой, тёплой улыбкой добавляет он, и Джордж ловит этот огонёк искреннего восторга и нежности, который вспыхивает в голубых глазах. — По большей мере, согласился, чтобы вновь их увидеть.       — Ну, племянники — это святое, — расплываясь в мягкой усмешке, кивает Расселл. — Да и Виктория последний человек из твоей семьи, с которым я так и не познакомился лично, поэтому буду только рад составить тебе компанию.       — Спасибо, — негромко отзывается Макс, позволяя глазам сверкнуть благодарной улыбкой.       Джордж ловит этот искренний блеск голубых глаз и вздыхает. Истинный такой мягкий и уютный сейчас, что даже не вериться, что такая версия Макса Ферстаппена, в целом, когда-нибудь могла существовать. (Он собственник, и ему хочется верить, что этой версии для кого-то другого — не существовало, и создалась она лишь для него после проявления связи). А ещё Джорджу до ужаса хочется вновь его поцеловать. Тянет руку навстречу и с небольшой улыбкой выдыхает:       — Иди сюда.       — Тебе надо — ты и иди, — устало отзывается Макс, всё же чувствуя себя крайне убитым после этого марафона видео для маркетинг-отдела. Глядит как-то снисходительно-отсутствующе на парня напротив, слегка склонив голову к подбородку. Он-то и не против немного поцеловаться, но этот день такой долгий и тяжёлый, что силы просто в упадке.       Джордж недовольно цокает языком.       — Ты такой грубый.       — У меня болит голова.       — Что-то слишком рано в наших отношениях у тебя начала болеть голова, — невозмутимо говорит Джордж и едва успевает перехватить летящую в него подушку. Видимо, Макс волнуется, чтобы его рефлексы были в порядке, раз так часто это проверяет.       — Ты идиот, Расселл, — измученно выдыхает голландец, поднимая глаза к потолку.       — Меня зовут Джордж.       — Ты идиот, Джордж.       — Так-то лучше.       — Реально идиот, — как-то недоверчиво шепчет себе под нос Макс, а после всё же предательская улыбка проявляется на губах. Взгляд устремляется на мягкого и уютного истинного, который глядит в ответ со странной тенью нежности. От этого внутри живота чёртовы бабочки митингуют, желая, чтобы это воспоминание отбилось навсегда в памяти, как стела, на которую они будут молиться. — Ладно, иду сюда.       Но встать и преодолеть то небольшое расстояние к Джорджу не даёт внезапный краткий стук в дверь и улыбчивое лицо Хэмилтона, которое парни видят первым. Расселл, как и Макс, внутренне взвывает, осознавая одно: в следующий раз он сам встанет и закроет нахрен этот замок.       — Льюис? — улыбается Джордж, замечая бывшего сокомандника. — Привет.       — Привет, парни, — добродушно кивает мужчина, проводя лукаво-недоумённую дугу от одного ко второму. — Это странно, но когда я собирался к тебе, Шарль попросил передать, что он ждёт Макса на обеде. Я ещё спросил, почему он должен быть там, но он лишь отмахнулся. Теперь же, видя, что Макс действительно тут, я понимаю, что нихера не понимаю, — честно и негромко издаёт Хэмилтон, рассматривая парней.       — У меня небольшая претензия к ФИА, а Джордж, как директор GPDA помогает мне, как правильно подать это заявление или прошение — мы ещё не дошли к обсуждению этого вопроса, — спокойно отвечает Ферстаппен, невольно подмечая, сколько раз эта отмазка уже их спасает. Универсальная вещь. Спасибо Джорджу за инициативность.       — И что за претензия?       — Конфиденциальность, Льюис, ты забыл? — опережая истинного, мягко отрезает интерес мужчины Расселл.       — Точно, забыл, — с неким осознающим лукавством хмыкает он. — Ладно, я чего пришёл? Ну, помимо того, чтобы передать слова Шарля…       — Кстати, тогда я пойду, — вставляет пять копеек Ферстаппен, поднимаясь на ноги. — Хороших интервью, друзья.       — Ага, — усмехается Льюис, едва смазывая по парню взглядом на прощание. — Это, Джордж… наш ежегодный запой в Квартале Фонарей в силе? У меня до сих пор есть номер тех прелестных девушек-омег…       На этом моменте Макс, который практически закрывает за собой дверь, останавливается и делает шаг назад в комнату Джорджа, утыкая крайне заинтересованно-выжидающий взгляд из-за спины Льюиса на истинного. Медленно, но показательно захлопывает дверь, всем своим видом давая понять, что Шарль подождёт.       Расселл выглядит слегка опешившим и незнающим, что делать. Хотя, в целом, выглядит загнанным в угол. Он за всем этим совсем забыл об этой небольшой традиции с бывшим сокомандником, которую они начали в его первый год в Мерседес. Хоть какое-то небольшое наставничество Хэмилтона, которого он так толком ему и не дал. Не такое, как он сейчас даёт Кими.       — Ежегодный? — любопытствует Ферстаппен, чем заставляет дёрнуться Льюиса, который думал, что тот ушёл. Он оглядывается через плечо и тут же встречается с милейшей улыбкой голландца. — У вас есть традиция?       — Да, мы уже три года после гран-при едем в центр Амстердама, берём травку, выпить и знакомимся с крайне приятными компаниями, — спокойно и без задней мысли объясняет Льюис, вскидывая плечами. Макс же с натянутой улыбкой глядит на Джорджа, который вроде бы как и понимает реакцию истинного, но вроде бы как это было до их связи. — Например, в том году, после его расставания с Кармен, его заприметили две невероятной красоты омеги. Господи, ты бы их видел, Макс! — Хэмилтон очень экспрессивно показывает свой восторг от красоты тех омег, пока Ферстаппен всё ещё прямым взглядом испепеляет смотрит на Джорджа. Тот лишь как-то мило и глупо улыбается в ответ. — Они полночи флиртовали, а после я и не успел понять, как эта троица испарилась. Но я не злюсь, надеюсь, это было хорошо, — Льюис подмигивает британцу, совсем не замечая накала атмосферы.       — Да ты что, вот это Джордж, конечно, даё-ё-ёт, — практически искренне тянет Макс, расплываясь в широкой улыбке. Не будь Хэмилтон под приятными воспоминаниями, то точно бы заметил эту тонкую грань иронии и наигранности, но он отдаётся грёзам, а Ферстаппен пронзает своими голубыми глазами истинного. — Дон Жуан прям.       — Макс, — как-то рвано, с некой мольбой почти что просит прекратить Джордж. — Льюис, прости, но я — пас. У меня есть истинная пара.       — Кармен тебя не останавливала.       — Ты изменял Кармен?! — изумлённо восклицает Макс, чувствуя, как это неожиданное открытие внезапно отдаёт в понимание того, что, если он не сможет дать ему ребёнка, Джордж спокойно сможет заделать его на стороне. Руки начинают подрагивать, а страх кроет волной.       — Господи, Макс, я никому не изменял. Я не изменщик — я презираю это, — честно и поспешно выдыхает Расселл, видя, как в голландской голове начинают крутиться не те шестерёнки. Да блядь. — Льюис имел в виду, что Кармен была с нами всегда.       — Это да, — спокойно соглашается Хэмилтон, с неким подозрением вновь проводя глазами дугу от одного парня к другому. Ферстаппен заметно успокаивается, но всё же равно стоит с какой-то гранью нервозности, погруженный в свои мысли. — Так, ладно, мне пора. Точно, пас? Не предложишь своей паре?       — Сомневаюсь, что бы она это оценила, — сдержанно отзывается Джордж, всё же отрывая взгляд от нечитаемого истинного и переводя его на бывшего сокомандника. — Возможно, в следующем году.       — Хорошо, как скажешь, — с разочарованными нотками вздыхает Хэмилтон, а после лукаво усмехается. — Впрочем, от тебя так несёт жарой, что я понимаю, почему ты пас, — и, подмигивая напоследок, он скрывается за дверью быстрее, нежели Джордж с Максом успевают осознать.       Тишина длится всего пару секунд. Но за эти пару секунд Макс успевает изумиться открывшимся фактам, зависнуть и успеть прервать себя на совсем не тех раздумьях. Он понимает, что на него давят проблемы с гормонами, что они всё ещё узнают друг друга и, главное, что Джордж моментами закрывается. А от этого и появляются блядская неуверенность в себе, непонимание того, как он может себя повести в различных ситуациях и то, что он может его потерять.       Блядь, этот грёбанный клубок мыслей…       — Но теперь, по крайней мере, я понял, откуда ты так осведомлён о личной жизни Льюиса…       — Макс, — устало выдыхает Джордж, слегка склоняя голову на бок.       — Да всё нормально, — сдержанно улыбается Ферстаппен. — Мне нужно идти, Шарль ждёт.       И не давая себе даже немного времени, чтобы осознать, поговорить и задать интересующие вопросы, Макс хватается за ручку двери, исчезая где-то в моторхоуме Мерседес, полностью задавленный очередным вихрем раздумий.       Джордж же ничего не сделал, чтобы чувствовать себя виноватым, но почему-то ощущает себя именно таким, а ещё понимает, что их ещё ждёт не один весёлый разговор насчёт прошлого.

***

      Суббота. Дом Виктории и Тома Ферстаппенов. Амстердам. Нидерланды.       18:21       — Если тебе что-то не понравится — ты говори, уйдём сразу же.       Джордж захлопывает пассажирскую дверь и удивлённо поднимает взгляд на Макса. Тот практически спокойный, не считая нечитаемого выражения лица, которое говорит об усталости и неком желании не отбывать этот вечер.       — Это скорее тебя касается, солнце, — мягко и подбадривающе улыбается Джордж, а после подходит ближе, оказываясь на расстоянии шага от Макса. Возвышается и как-то издалека заглядывает в его глаза сквозь свои солнцезащитные очки. Скользит взглядом по слегка потерянному истинному, а после дотрагивается пальцами его ладони, тем самым заставляя вздрогнуть. — Мы, кстати, как? Можем быть парой или как друзья?       — Виктория знает, что мы истинные, это уж точно, — переключается на важный вопрос Ферстаппен, уходя от волнения насчёт встречи, — поэтому, думаю, немного проявлений можно, — наконец-то пухлые вишнёвые губы расплываются в улыбке, и внутри Джорджа теплеет приятное успокоение, — но без фанатизма, — спешит добавить Макс, вскидывая указательным пальцем перед лицом британца, когда тот наклоняется, чтобы целомудренно чмокнуть его в губы. На мгновение сжимает, как извинение, его ладонь, сверкая лукавым смешком в голубых глазах, а после первым спешит к ступенькам, ведущим ко входу. Расселл добродушно закатывает глаза, но всё же направляется за истинным, в который раз радуясь этой детской непосредственности, которая присуща настоящему Максу.       Когда Джордж оказывается рядом на пороге, Ферстаппен уже успевает позвонить в дверной звонок и начать нервно перекатываться с пятки на носок.       — Кстати, это моя футболка? — негромко интересуется Расселл, косясь взглядом поверх очков на обычную белую футболку, которая входит в тот небольшой список вещей, которые неожиданно пропали перед поездкой в горы со стаей. Макс невольно расплывается в довольной улыбке, хотя до последнего пытается держать лицо серьёзным. — Всё, я понял. Можешь не отвечать.       — Я и не собирался, — усмехается Ферстаппен, наконец-то одаривая истинного лукавым взглядом. — Сам разрешил. Поэтому, что хочу, то и беру.       — Вообще-то, я разрешил…       Договорить Джорджу не удаётся. Дверь открывается довольно внезапно, ибо никаких шагов за ней не было слышно. Да и первые две секунды парни глупо смотрят прямо, пытаясь понять, как она, в целом, открылась, ибо за ней никого не оказывается. Но тут между стенкой и дверью показываются любопытные синие глазёнки, и мальчик, заприметив Макса, отпускает ручку и тут же влетает ему в колени, отчего тот, едва успевая сориентироваться, практически отшатывается назад. Умудряется устоять на ногах только из-за быстрой реакции Расселла, который уверенно и крепко выставляет ладонь позади его спины.       — Дядя Макс!       — Привет, Лио, — изумлённо-радостно выдыхает парень, а после в пару движений подхватывает племянника на руки. Тот широко улыбается и обвивает его шею, сжимая слишком крепко, как ребёнок, который хочет показать свои счастливые эмоции.       Джордж невольно улыбается, наблюдая за этой картиной. Макс такой мягкий, тёплый и открытый сейчас, что не хочется их прерывать. Бережно обнимает в ответ мальчика, поглаживая ладонью по спине. Только сейчас Расселл ловит себя на мысли, что никогда толком не имел возможности понаблюдать за взаимодействиями Макса и детей, не считая того небольшого мероприятия в детской больнице после проявления связи. Мирабель он не считает по одной простой причине: эта малышка по-странному его полюбила больше остальных, на что даже обиделся Шарль. Но сам факт того, что если он где-то в поле её зрения, а она не на руках у него — жди либо возмущений, либо истерику, отчего Макс даже не пытается её развлекать, лишь с крайне глупой улыбкой наблюдает за его взаимодействиями.       Макс аккуратно отрывается, с невесомой улыбкой оглядывая племянника, но не успевает ничего и сказать, как внезапный топот ног, точнее бег, заставляет взглянуть обратно в коридор. Мальчик лет шести и девочка лет двух показываются из-за угла дома и с громким воплем радости вновь влетают в его ноги, но в этот раз он успевает сгруппироваться.       — Дядя Макс! Дядя Макс! Дядя Макси-и-и-и! — практически в унисон орут дети, облепив парня, как пиявки. Если до этого на лице Джорджа была невольная, неосознанная усмешка, то сейчас — это полноценная широкая улыбка, которой также светятся и глаза.       — Привет, малые! Я тоже очень рад вас видеть, — кряхтя, как старый дед, он ставит Лио на пол, присаживается на одно колено и позволяет племянникам ухватиться за его шею руками. — Так, пацаны, а ну не задавите Хейли, — сквозь небольшой смех, шутливо приказывает он, машинально обвивая девочку рукой.       — Мы скучали! — серьёзно заявляет старший, когда наконец-то отрывается от плеча.       — Я тоже, мелкие, — искренне изрекает Макс, взлохмачивая ладонью волосы Луки. Выпрямляется, держа девочку на руках, отчего она, словно принцесса, обвивает его шею крохотной ручкой и с неким превосходством глядит на старших братьев. — Давайте я вас познакомлю со своим истинным, — Джордж внезапно вздрагивает, глупо моргает и тут же утыкается каким-то испуганным взглядом в Ферстаппена. Он произнёс это так просто и спокойно, словно это не секрет мирового масштаба. Даже без малейшей паузы или вздоха перед последним словом. Произнёс так, словно это правда. — Это Джордж, и он британец. Поэтому если вы иногда будете его не понимать — ничего страшного, я и сам его обычно не понимаю, — со смешком говорит голландец, указывая рукой на рядом стоящего Расселла.       — Очень смешно, Макс, — беззлобно закатывает глаза он, цокая языком, а после переводит взгляд вниз на заинтересованные глазёнки детей.       — А это Лука, Лио и Хейли, — поочерёдно кивая головой на каждого племянника и племянницу, представляет Ферстаппен, игнорируя напускное недовольство истинного. — Если что, они не всё всегда могут понимать, ибо обычно говорят на голландском. Особенно Хейли и Лио.       — А вы прям истинные-истинные? — изумлённо спрашивает Хейли, расширяя глаза, как могут делать это лишь дети.       — Да, прямо с именами на шее, — утвердительно кивает Макс и слегка склоняет голову на бок, показывая пластырь. — Но отрывать не нужно — как-нибудь в другой раз вам его покажу, хорошо?       — Хорошо, — радостно хлопает в ладоши девочка, но не успевает ещё что-то сказать, как из-за поворота дома показывается Виктория.       — Что, успели уже своего дядю заобнимать? — мягко улыбается девушка, рассматривая парней крайне пронзительно, но всё равно не без добрых ноток. Джордж невольно напрягается, вспоминая детали истории жары, что имея возможность, Виктория не остановила отца, оставив Макса одного с жарой в открытом море. Хуёво иметь предубеждение, но тут уже ничего не сделаешь. — Привет, Макс, — невесомо говорит она, как-то не решаясь первой обнять. Ферстаппен лишь кивает, продолжая удерживать племянницу на руках.       — Привет, — оставляя лишь едва заметную улыбку на лице, кивает парень. — Джорджа ты знаешь, но представляю тебе его, как своего истинного, — он с некой тенью гордости поворачивает голову к рядом стоящему британцу, который всё ещё не знает, как реагировать на то, что Макс решил очерчивать сразу же все границы. Это от желания чувствовать себя защищённым или же от того, что он просто искренне принимает их связь?       — Буду рада познакомиться ближе, Джордж, — едва приподняв уголки губ, сдержанно кивает Вик, а после отступает в сторону. — Проходите, будем ужинать… Так, ребятня, а ну руки мыть! — она на мгновение опускает строгий взгляд вниз. — Вас это тоже касается, если что, — со смешинкой добавляет девушка, смазывая глазами по парням.       Дети быстро убегают вперёд, за ними спешит Виктория. Макс делает глубокий вздох, а после невольно улыбается, когда Расселл на пару секунд сжимает его ладонь, словно напоминая, что он здесь и он рядом. Благодарно кивает и первым заходит в дом. Джордж идёт за ним, рассматривая семейные фотографии, которые висят на стенах коридора — от одного понимания присутствия Йоса на них хочется закатить глаза. Но вот фотография маленьких Макса и Виктории заставляет Джорджа невольно глупо улыбнуться.       Те лежат на животе, подпирают ладонями лица и смотрят в камеру. Максу может где-то восемь или девять, Виктории — пять или шесть. У обоих на голове причудливые рождественские уборы. У Макса — шапка с головой оленя, а у Вик — ободок с зелёными рогами (странно, однако). Но внимание Джорджа привлекает то, насколько беззаботно мягким выглядит маленький Макс. Глядит в камеру слегка свысока, но с некой гранью доверия и неразочарованости в этом мире. Искренне и так по-детски тепло. Господи, ну вот как можно было не любить этого ребёнка? Не видеть его прекрасности и пытаться её исправлять? Как, в целом, можно было пытаться перевоспитывать собственного сына, затыкая любые родительские инстинкты, и быть разочарованным уже только в том, что он омега, а не альфа? Джордж никогда этого не поймёт.       Он не успевает сориентироваться, как Макс внезапно останавливается в дверях гостиной, отчего невольно налетает и тут же машинально обвивает парня за талию, когда он поддаётся инерции и едва не падает. Выравнивает истинного и как-то не спешит убирать руки, несмотря на то, что тот уже твёрдо стоит на ногах. Чистит горло и пытается понять, что вызвало такую реакцию. Осматривает поверх плеча комнату, смазывая взглядом по красиво сервированному столу, а после ведёт влево, сталкиваясь глазами с холодными синими по ту сторону комнаты.       Йос. Крайне угрюмый и недовольный. Глядит на них нечитаемым взглядом. Но всё равно Джордж невольно приподнимает уголки губ, цепляясь взглядом за одну приятную особенность. Нос. Красный, припухший, слегка кривоватый и с небольшой медицинской накладкой. У него сломан нос. И его сломал Джордж. Это приятный вид.       — Рара́? — удивлённо моргает Макс, рассматривая своего отца. Теперь вопрос: почему тот не показался в моторхоуме, придя с очередными претензиями или же попытками «поговорить», отваливается. Он влез с кем-то в драку и наконец-то хоть немножко получил по своим заслугам? Хотя в четверг Юки говорил, что видел Йоса в паддоке. Странно.       — Здравствуй, Макс, — сдержанно кивает Ферстаппен-старший, игнорируя шок парня. Аккуратно ведёт глазами вниз, замечая британские ладони на талии своего сына, а после возвращается вверх, ведя немного левее. — Расселл, — голос становится ниже и начинает отдавать холодом.       — Герр Ферстаппен, — кивает парень, до отчаянного давя в себе улыбку, — прекрасно выглядите.       Макс аккуратно поворачивает к нему взгляд и слегка приподнимает брови в лёгком вопросе.       — Ты сразу с ссоры хочешь начать? — шепчет он, рассматривая, как искрится крайняя степень удовлетворения в серых глазах.       — Солнце, я продолжаю, — многозначительно отвечает Джордж в том же звуком диапазоне. — Но твой отец, действительно, прекрасно выглядит, разве нет?       На эту усмешку Макс ничего не успевает ответить, ибо племянники вновь влетают в ноги, а Виктория, которая ставит последнее блюдо на стол, негромко, но твердо говорит:       — Давайте все за стол!

***

      Суббота. Дом Виктории и Тома Ферстаппенов. Амстердам. Нидерланды.       18:59       На удивление ужин проходит спокойно. Ну, относительно. В целом, насколько это возможно.       Виктория, как хозяйка и альфа дома, сидит во главе стола, по левую руку — Том, как муж, а по правую — Макс, которого она усадила с искренним заявлением, что давно не виделись и нужно многое обговорить. Джордж долго не думал и упал на стул рядом, не позволяя себе бросить истинного одного или же позволить Йосу сесть там. К слову, Ферстаппен-старший оказывается сидящим напротив него, что не успокаивает и лишь бесит. Их стычка натянутой струной висит в воздухе, как незавершённое дело. Всё же Йос пообещал, что Джордж об этом пожалеет, и ему даже как-то хочется, чтобы старик вновь попытался что-то сделать, и у него было полное право сломать ему несколько костей.       Дети же сидят рядом. Точнее, Лука сидит подле Джорджа, а Лио — напротив брата. Хейли, маленькая омега, и, видимо, любимица матери сидит напротив неё, также во главе стола.       Темы нейтральные, и максимально не затрагивают природу или истинность. К слову, в их семье они, в целом, никогда не обговаривались. Потому что ни отец, ни мать истинными не были, Вик с Томом — тоже, у них первая любовь, которая перетекла в брак и троих детей, и лишь Максу удалось найти свою пару. Непреднамеренно, спустя девять лет после того, как он мог это сделать, но сам факт.       Джордж чувствует, как в воздухе его цветочная аура спокойно смешивается с другой цветочной аурой: Виктория пахнет дорогим сортом голландских тюльпанов, и это по-странному дополняет её мягкий образ. А вот аура Йоса — холодная и неприятно отзванивает в воздухе, хотя и не давит. Но в любом случае, между какими-то рядовыми ответами, Джордж невольно и крайне спокойно кладёт левую руку на спинку стула Макса, пальцами нежно смазывая по его плечу. Истинный, кажется, этого жеста очерчивания территории и не замечает, о чём-то рассказывая сестре, а вот Йос недовольно сжимает челюсти, видя эту картину. Кусок не лезет в горло. Расселла это потешает, но как-то злорадствовать и улыбаться он себе не позволяет, продолжая наслаждаться вкусным ужином, несмотря на неприятную компанию в виде перекошенного лица тестя напротив, так сказать.       Холод ноябрьского ветра чётче начинает играться в воздухе, пытаясь достать его залозу.       — Дедушка, ты давишь, — недовольно, но громко озвучивает мысли Джорджа, Лио, который от природы альфа. Недовольно смотрит на мужчину исподлобья и ждёт, чтобы он извинился. Расселл знает, что обычно люди, которые были плохими родителями, хорошо относятся к внукам, но с бедами в голове Йоса — ему мало в это верится. Хотя, вроде к Луке он нормально относится, несмотря на то, что тот омега.       — Рара́! — тут же возмущённо говорит Виктория, и Макс, непривыкший к тому, чтобы против отцовской ауры, в целом, кто-то шёл, удивлённо вскидывает брови, как-то пораженно глядя на сестру. — Прекрати. Мы об этом говорили.       Джордж лишь мило улыбается, замечая то, как искажается на полсекунды недовольно лицо мужчины, и лишь более заметно ведёт ладонью по плечу Макса, словно испытывая и добивая тем, что тот ничего не может сделать. Ферстаппен-младший наконец-то это замечает, на пару секунд слегка поворачивая голову к своему левому плечу, а после едва слышно цокает языком, кладя ладонь на колено Джорджа и несильно сжимая, словно прося прекратить и не доводить отца до инфаркта. Расселл, как бы ему не хотелось, послушно перестаёт гладить, но руку не убирает, всё ещё указывая территорию. Хотя, быть честным, и сам Макс не против этого жеста истинного.       — Простите, — сквозь зубы выдавливает из себя Йос, хватаясь за бокал вина.       — Кстати, рара́, ты так и не рассказал, что с тобой случилось? — спокойно, но с заметными нотками беспокойства спрашивает Виктория, разрезая ножичком мясо. Мужчина дёргается и как-то резко смотрит на напротив сидящего Джорджа. Тот с самым невинным выражением лица, которое откровенно отдаёт ехидством, глядит в ответ.       — Да, ничего, — сухо отзывается он. — Споткнулся и неудачно упал.       — Герр Ферстаппен, что же Вы себя не бережёте? — практически искренне взволнованно отзывается Расселл. — В вашем возрасте только под ноги и нужно смотреть, взирая на жизненный опыт, — Йос сильнее сжимает вилку руках, понимая эту двузначность. — Ну, Макс рассказывал, что Вы как-то сломали руку, упав, — всё также невинно добавляет Джордж, чтобы не вызывать подозрений у Виктории с Томом, которые лишь недоумённо переглядываются.       В момент Макс хмурится, различая все скрытые нотки интонаций. Аккуратно поворачивает голову к рядом сидящему истинному, всё ещё ощущая, как он невольно поглаживает большим пальцем его плечо, и как-то лукаво сверкает глазами, складывая все улики воедино. Джордж, несмотря на всю показную расслабленность, напряжён и это видно в том, насколько ровная его линия подбородка, у которой играют едва заметные желваки. А ещё он до ужаса доволен, и Макс, который вспоминает ту каплю крови на его штанине, всё прекрасно понимает. Нос отцу сломал Джордж. Прелесть. И с одной стороны он как бы даже рад, ведь за ту хуйню, которую он пережил, Йос должен хоть как-то получить по заслугам. Но с другой — это всё же его отец. Смешанные чувства, и Макс не знает за какие именно хвататься.       — Дядя Джордж! — внезапно улыбается Лука, прерывая эту напряжённую атмосферу. Тот вопросительно поднимает бровь, позволяя себе мягкую усмешку, когда аккуратно косится взглядом на рядом сидящего. — А у тебя большие клыки?       — Лука! — строго тут же отзывается Виктория, сощуривая глаза. — Это неприлично спрашивать.       — Да всё нормально, — отмахивается Расселл, а после слегка наклоняется к мальчику. — А ты хочешь увидеть?       — Ага!       — Тогда хорошо. Только не пугайся.       — Я уже взрослый, чтобы пугаться.       — Само собой, — примирительно кивает Джордж, а после позволяет своему нутру выйти наружу. В глазах загораются красные огоньки, а из-под губ сверкают большие, массивные клыки. Дети заворожённо наблюдают за этим, а после в момент хлопают в ладоши.       — Они даже больше, чем у мамы с дедушкой! — изумлённо произносит напротив сидящий Лио, рассматривая истинную суть Расселла.       — Потому что дедушка старый, и дядя Джордж сильнее него, — словно это самая очевидная вещь в мире, объясняет Лука.       Макс рядом давится водой и, уперев локоть в стол, быстро прикрывает ладонью рот, пытаясь не засмеяться. А вот Джордж расплывается в слишком широкой улыбке, отчего клыки кажутся ещё больше. Йос выглядит, если говорить откровенно, обосранным. Недовольно поджимает губы в тонкую линию и косится взглядом на дочь, которая выглядит до ужаса спокойной, будто бы её сказанное не задевает. Хотя так и есть, Виктории абсолютно по боку, у кого клыки больше, а у кого меньше, и кто старый, а кто нет.       — А я могу потрогать? — негромко интересуется Хейли, вставая на свой стульчик. Её маленькие глазёнки сверкают невероятным восторгом.       — Только аккуратно — они острые, — наклоняясь над столом, предупреждает Джордж, видя, как она уже протягивает пальчик, чтобы ткнуть в сверкающую белизну. Неуверенное прикосновение чувствуется слишком остро и словно щекотка. Всё же, когда они в расслабленном состоянии и ощущения не глушатся злостью и яростью, они по-странному имеют способность ощущаться. Расселл слегка морщится, ибо это приятно-невыносимые ощущения, и внезапно негромко рычит, чем только больше потешает детей.       — Дядя Макси, у тебя очень классный и сильный истинный! — искренне восклицает Лио с крайне горящими глазами. Джордж на это лишь довольно улыбается, смазывая по рядом сидящему парню взглядом, который так и говорит: «ну, видишь?». Ферстаппен-младший лишь слегка щурится на этот вид британца, а после вздыхает.       — Спасибо, Лио, сам этому радуюсь, — со смешком спокойно отзывается Макс, смотря на племянника. Взгляд влево даже не ведёт, ведь и без того ощущает, какими колючими глазами в его висок впивается отец. Виктория и Том лишь мягко переглядываются, потешаясь счастливым детям.       — Но если что, у меня тоже не менее классный и сильный истинный, малышня, — беззаботно улыбается Джордж, пряча свою суть. Как-то дурашливо улыбается и смотрит на Макса, который на эти слова лишь приподнимает уголки губ, чувствуя себя слегка неуютно. Всё же трудно соглашаться с этим, когда напротив сидит человек, который всю жизнь убеждал тебя в противоположном.       — Конечно! Он же чемпион, — беззаботно и словно это крайне очевидно говорит Хейли и хлопает в ладоши, а после, в целом, быстро слезает со своего стула и, подбегая к Максу, залезает на руки, тут же обнимая за шею. — Чемпионы не бывают слабыми.       — Именно так, — серьёзно соглашается Джордж, рассматривая эту картину. Макс всё ещё не знает, как себя вести, но это не мешает ему едва заметно улыбаться и с некой благодарностью глядеть в ответ.       — Что же, время десерта, я думаю, — мягко объявляет Вик и, смазывая каким-то радостным взглядом по брату и его истинному, уносится на кухню за суфле.

***

      Суббота. Дом Виктории и Тома Ферстаппенов. Амстердам. Нидерланды.       19:18       — Ты как? — негромкий вопрос заставляет Джорджа аккуратно повернуть голову к Максу, который, появившись из-за дверей дома, тут же направляется к нему. На его лице едва заметная мягкая улыбка и крайне сверкающий теплом взгляд.       — Да нормально, — спокойно отвечает британец и с неким приятным удивлением ощущает, как Ферстаппен, остановившись прямо перпендикулярно ему, уверенно, но как-то нежно переплетает пальцы своей руки с его, а свободной — накрывает их ладони с другой стороны. — Ты как? Всё нормально? — решая не акцентировать на этом внимание, как и на том, что всю эту картину видит Йос сквозь стеклянные двери (отчего Расселл едва сдерживается, чтобы не ткнуть ему средний палец, мол, выкуси, сука), спрашивает Джордж, приподнимая уголки губ в мягкой улыбке. — Ты комфортно себя чувствуешь?       — Атмосфера так себе, но с тобой — комфортно, — честно отвечает Макс, слегка раскачивая переплетённые руки. — Спасибо, что согласился пойти.       — Я бы тебя не оставил одного, ты же знаешь, — всё так же мягко говорит Джордж, чувствуя, как его висок уже горит от крайне пронзительного взгляда Ферстаппена-старшего. — Кстати, племянники у тебя прикольные. Мне понравились.       — Это просто потому, что они оценили твои клыки, — как-то снисходительно усмехается Макс, косясь в сторону детей, которые сейчас прыгают на батуте, стоящем в конце заднего двора.       — Нет, потому что они очень красиво попустили своего дедушку, — мягко исправляет Джордж и вновь косится взглядом чуть правее уха истинного, сталкиваясь с крайне нечитаемым видом Йоса.       — Но ты-то успел это сделать до этого, да? — с некой тёплой усмешкой интересуется Макс, всё ещё раскачивая их руки, как ребёнок в садике. Расселл на этот вопрос на мгновение замирает, а после расплывается в невинной улыбке, сверху-вниз глядя на истинного. Голубые глаза сверкают лукавством и выжиданием, и, кажется, в них нет ни капли злости или попытки пожалеть Йоса.       — В своё оправдание скажу, что он первый начал, — как-то по-детски отзывается Джордж, всем своим видом показывая, что он об этом ни капельки не жалеет. — Я честно держал данное тебе обещание, но он первый попытался меня задавить… А там сам знаешь… — он с некой украдкой тянет последнюю фразу, понемногу расплываясь в мягкой, нежной улыбке, не отпуская взгляда истинного, — нутру это не очень понравилось… А потом пошли не слишком хорошие угрозы, которые касались моего истинного, — Макс на мгновение хмурится, и уже хочет обернуться, чтобы посмотреть на отца через плечо, но Джордж придерживает его своей свободной рукой за талию, не понимая, входит это действие в «немного проявлений можно». — А когда дело касается моего истинного — я невольно зверею, — Расселл позволяет себе отпустить стан Макса и аккуратно провести ладонью по чёлке, убирая её со лба. И ему не нужно смотреть на Йоса, чтобы понимать, каким взглядом он наблюдает за этим всем. — И вообще ему нужно радоваться, что обошлось лишь носом, — перейдя в стадию принятия и агрессии, многозначно усмехается Джордж, невольно сверкая левым клыком, во всё ту же сторону Ферстаппена-старшего.       Макс лишь глупо улыбается, слушая всю эту тираду. Смотрит на Джорджа, как на восьмое чудо света, и не может понять, почему не злится. То есть, да. Отец должен давно был ощутить хоть какой-то отпор, но всё же он просил не лезть и дать ему время разобраться с этим самому. И, наверное, ещё месяц назад он бы начал ссориться с Расселлом из-за этого, но сейчас всё ощущается слишком правильно сумбурно, чтобы иметь хоть какие-то претензии.       — Он ведь смотрит на нас, так ведь?       — Скорее пытается испепелить меня взглядом, — мазнув глазами по силуэту мужчины в гостиной, честно изрекает Джордж. — Тебе некомфортно? — искренне интересуется он, вновь обращая всё внимание на истинного. Тот как-то лукаво щурит глаза, рассматривая его лицо. Это напрягает Расселла, который всё же думает о том, что он сейчас быстро отпустит его руку и сделает вид, что ничего не было и они не истинные.       Но внезапно Макс подаётся вперёд и мягко прикасается губами к устам Джорджа. Нежно, но уверенно сминает его нижнюю губу, чувствуя привкус кислого вина и шоколадного суфле, которое Виктория подавала на десерт, и улыбается. Невесомо, мягко и робко. Не отодвигаясь, несколько раз кратко и как-то целомудренно чмокает в уголок губ, что вызывает негромкий смешок у Джорджа, а после вновь затягивает в неторопливый и всё тот же нежный поцелуй. Расселл позволяет себе едва слышное мычание от вкуса такой любимой вишни, а после — всё же вернуть ладонь на талию истинного, невольно окутывая его лавандой, ведь ощущение холода ауры Йоса всё же доходит к ним.       — А это мой нокаут для рара́… — едва оторвавшись Макс, заговорщически шепчет в мягкие губы, встречаясь с серостью глаз.       — Ты такой чертёнок, Макс, — сквозь широкую и тёплую улыбку говорит Джордж, рассматривая это детское озорство в любимых глазах. Господи, как Йос посмел заставить это прятать своего сына? Настолько сломать, чтобы Макс прятал свою прекрасность и самого себя. В груди Расселла щемит от одной такой улыбки. А ещё от взгляда. Этого чистого, мягкого и светлого. Голубые обычно глаза сейчас блестят на солнце, отдавая зелёным отливом, и эта особенность чувствуется сейчас крайне остро. Она делает его невероятно прекрасным, а от осознания, что эта прекрасность принадлежит его человеку — делает что-то прекрасное с ним.       — Ты просил это не прятать, — беззаботно усмехается Макс, вскидывая плечами. Расселл лишь больше любуется этим видом истинного.       — И я рад, что ты это не прячешь.       — Стараюсь, хотя это и сложно, на самом деле.       — Но у тебя хорошо получается.       — Спасибо.       Джордж вновь невольно косит взгляд в сторону стеклянной стены и Йоса, который сейчас белее той стены, на фоне которой сидит, а после понимает, что больше стягивать его присутствие не сможет.       — Мне здесь надоело, — честно изрекает он, всё ещё ощущая этот привкус вишни на своих губах. — Поехали лучше на свидание.       — Свидание? — недоумённо спрашивает Макс, вопросительно вскидывая бровью.       — Да, небольшое, но уютное свидание, — подтверждает Расселл, слегка щурясь. — Туда, где мы будем одни, ты не будешь бояться быть собой, и что нас кто-то запалит.       — Ты про отельный номер? — с очередным озорством спрашивает Макс, нарочно медленно закусывая губу. Джордж не сдерживается и громко смеётся, запрокидывая голову назад. Чувствует, как и сам истинный держится на грани, чтобы не рассмеяться.       — Господи, что с тобой сегодня? У тебя слишком игривое настроение или это всё же попытки довести отца?       — Это, видимо, гормоны после жары ещё немного шалят. Хотя подле тебя они и до этого шалили, — невинно улыбается Ферстаппен, всё равно добавляя этой нотки неоднозначности и намёка. Расселл с неосознанной усмешкой рассматривает эти лукавые огоньки в голубых глазах. — Но да, отца довести тоже хочется. Если ты нанёс ему физические травмы, дай мне хотя бы моральные.       — Если что, я и мои губы всегда готовы помочь это сделать, — флиртующе усмехается Джордж, склоняясь ближе к лицу Макса. Тот бросает на них быстрый взгляд, а после сдерживает порыв, чтобы вновь затянуть его в поцелуй. Во-первых, его племянники по другую сторону двора, и он не уверен, что в этот раз он будет с оттенком целомудрия, а не чего-то большего, особенно смотря на то, что нутро податливо мурчит, подкидывая картинки с жары. А, во-вторых, отцовский инфаркт, как бы там ни было, пока что в его планы не входит.       — Буду иметь в виду, Расселл, — кивает Макс и, не давая ему возразить, что его зовут «Джордж», продолжает: — так куда мы поедем?       — Ну, я вообще-то думал куда-то на набережную или не хочешь?       — Я не против, — приподнимая уголки губ в мягкой улыбке, отвечает Макс. — Куда угодно, главное подальше отсюда и с тобой.       — Готов исполнить оба ваши требования, герр Ферстаппен, — торжественно говорит он, расплываясь в довольной улыбке. — Эй, малышня. Мы пойдём, рад был познакомиться! — машет он напоследок племянникам Макса, но те, услышав «идти», тут же вылезают из батута и стремглав бегут к ним, чтобы напоследок обняться. — Я вижу, ты их любимый родственник, — усмехается Расселл, изумляясь напору, с которым в его ноги влетает Лио. Подхватывает мальчика на руки, позволяя ему обвить свою шею.       — Могу заверить, что теперь их любимый родственник ты, дядя Джордж, а ещё твои клыки, — приподнимает уголки губ Макс в искренней улыбке, подхватывая на руки Хейли и Луку.       — Дядя Макс, а когда ты придёшь в следующий раз? — негромко пищит девочка, крепко обнимая его за шею. Парень мягко цокает языком, а потом прислоняется лбом к светлой макушке племянницы.       — Не знаю, но я буду звонить.       — Вместе с дядей Джорджем?       — Он вам настолько понравился? — серьёзно спрашивает Макс, переводя взгляд на Лио, задавшего вопрос. Расселл пытается сильно не лыбиться, но это трудно, взирая на то, как максовы племянники его полюбили.       — Он классный и рядом с ним ты больше улыбаешься, — невинно произносит Лука на голландском, и Макс, тут же устремляет пронзительный взгляд на самого старшего племянника. Он всегда был сообразительный, но никогда так прямо свои мысли в голос не озвучивал. Всё же растёт.       — И ты не так ссоришься с дедушкой, — добавляет Лио, тоже переходя на родной язык. Ферстаппен хмурит брови на это замечание мальчишки и как-то задумчиво хмыкает, игнорируя вопросительный взгляд Джорджа.       — А ещё он красивый, как принц, — вставляет свои пять копеек Хейли, чем в момент вызывает неописуемо громкий и искренний смех Макса. Он на пару секунд запрокидывает голову назад, а после всё же утыкается взглядом в ничего не понимающего Расселла, который с натянутой и недоумевающей улыбкой стоит рядом. Посмеивается, исследуя эту королевскую красоту своего истинного, и кивает, сверкая взглядом.       — Вот тут на все сто согласен, — отвечает он также на голландском, и всё же ставит детей на землю. Джордж машинально делает то же самое. — Ладно, постараюсь видеться чаще, малышня, — это уже говорит на английском. Племянники ещё раз напоследок сильно прижимаются к их с Расселлом ногам, а после убегают обратно к батутам.       — О чём вы говорили? — тут же спрашивает Джордж, сгорая от любопытства.       — Да ни о чём, не бери в голову, — сквозь невесомую улыбку произносит Макс, отмахиваясь.        Уверенно переплетает их с Джорджем руки под его очередное непонимающее выражение лица и, не давая истинному начать расспрашивать, быстро заходит обратно в дом. Наигранно недовольно-испепеляющий взгляд, который сменяется мягкой улыбкой и который утыкается ему между лопаток, он игнорирует.       — Вик, спасибо за всё, но мы пойдём, — мягко улыбается Макс, не позволяя Джорджу отпустить его руку. Йос глядит на это крайне недовольным, пронзающе-холодным взглядом, но всё же пытается держать свою ауру в границах допустимого.       — Спасибо, что пришли, — добродушно улыбается девушка и внезапно подходит, чтобы обнять. Макс слегка изумляется, но всё же обвивает свободной рукой в ответ, чувствуя то, как приятно запах голландских тюльпанов окутывает его залозу. Это заставляет невольно нахмуриться, но всё же расслабиться, не понимая такой теплоты момента и отношений. — Я рада за тебя, — только, чтобы услышал лишь брат, шёпотом добавляет Виктория ему на ухо. В момент крепче сжимает в своих объятиях, а после также резко отпускает, заглядывая в глаза.       — Спасибо, — в полголоса, слегка недоумённо отвечает Макс и позволяет себе приподнять уголки губ в ответной улыбке. Вик лишь кивает, словно давая обещание, что они о многом ещё поговорят. Переводит взгляд на Расселла, внимательно наблюдающего за этой практически трогательной (нет, он всё же крайне скептически настроен), картиной, и ведёт подбородком, игнорируя колючий и недовольный взгляд отца, восседающего всё на том же кресле в углу.       — Рада была более близкому знакомству, Джордж, — негромко роняет она, переминаясь с ноги на ногу, словно в неуверенности стоит ли его обнимать. Британец ловит себя на мысли, что не стоит и он этого бы не хотел, от того первым протягивает ладонь для рукопожатия.       — Взаимно, Вик, — сдержанно отзывается он на слова девушки, чувствуя, как мягко она пожимает его руку. Всё же дарит ей едва уловимую улыбку в виде приподнятого уголка губ. Может быть она и неплохая, но такие выводы не делаются после одного ужина и одной истории из прошлого. Джордж вздыхает, а после переводит взгляд на Тома с Хейли на руках позади неё, который уже прощается с Максом. Также быстро жмёт его руку и, игнорируя Йоса с его прощальным кивком сквозь скрипящие зубы, спешит за истинным, который всё ещё не отпускает его руки, чётко очерчивая границы их отношений перед своей семьёй.       Это заставляет чувствовать тепло.

***

      Суббота. Где-то за городом. Озеро Markermeer. Амстердам. Нидерланды.       20:02       — Итак, мистер романтик, — как-то торжественно начинает Макс, наблюдая за тем, как Джордж старательно расстилает плед и сверху кладёт ещё один, чтобы их королевские задницы не замёрзли на практически уже осенней земле, — откуда ты узнал об этом месте?       — Всё просто: телефон и интернет, а ещё искреннее желание не слушать Молли на брифинге с её гениальными пиар-компаниями.       — Ты запланировал это свидание ещё утром? — недоверчиво уточняет Ферстаппен, чувствуя смешанные чувства. То есть, да, он рад. Особенно, что Джордж думал и занимался их отношениями, игнорируя эту блядскую Молли (Макс знает, что между ними ничего нет, но частое упоминание её имени — бесит), но почему-то идея спонтанного свидания ему неожиданно понравилась. Хотя и планирование свидания, как запасного варианта, куда они сбегут от его родни, — тоже вызывает восторг.       Блядь, грёбанное омежье нутро с его эмоциональной составляющей. Нужно, видимо, немножечко притормозить в «настоящести», ибо за годы подавления Макс, в целом, забыл, как истинная суть бросает со стороны в сторону в плане эмоций и чувств. Эмоциональные качели — это круто лишь тогда, когда на них катается не он, а кто-то другой. Тот, которого обычного катает он. Например, Джордж. Это точно его любимое хобби. Если нет — Макс заставит полюбить.       — Ага, — спокойно отзывается Расселл, вытаскивая из багажника небольшую сумку для еды, — только не сегодня, а ещё вчера.       — А я уже подумал, что это спонтанно.       — Ты разочарован? — хмыкает Джордж, наконец-то смотря на Ферстаппена. Тот как стоял, облокотившись бёдрами о капот, так и стоит. Руки скрещены на груди, а взгляд время от времени убегает в сторону заката солнца, который оранжевыми и розовыми красками играет на водной глади озера.       — Не знаю, — честно отвечает Макс, чем непомерно удивляет истинного. Расселл замирает в полусогнутом состоянии, ставя сумку, и глядит исподлобья на голландца, не понимая, как реагировать на этот ответ. — Ну, то есть, это мило, но я уж подумал, что прекрасный принц меня спас из логова дракона, — пытаясь не смеяться от своих же слов и не вспоминать Хейли, практически серьёзно произносит Ферстаппен, видя, как чистое изумление в серых глазах сменяется потехой.       Хриплый британский смех звучит негромко, но заставляет сердце Макса стучать в ритм ему. Он всё же не сдерживается и сам тихонько хохочет, наблюдая за тем, как выравнивается истинный и с недоверчивым вздохом покачивает головой.       — Ты невероятен, честное слово, — в голосе всё ещё звучит улыбка. — Но если я принц, тогда ты принцесса?       — Шарль как-то назвал меня Меридой, — спокойно отвечает Макс, пожимая плечами.       — Но у неё не было принца, она всем отказала, — сощуривая глаза, отчего от них идёт россыпь морщин, с неким осознанием говорит Джордж.       — Да? Какая жалость, — всё тем же ровным тоном с едва уловимыми нотками лукавства, хмыкает Ферстаппен и первым присаживается на плед под пронзительным взглядом истинного.       Джордж лишь и может глупо и как-то тепло улыбаться, изучая Макса. Спокойного, невозмутимого, но вновь-таки ребяческого и открытого. В его футболке, с некой усталостью от происходящего и этого длинного дня. Крайне прекрасного и крайне его. Только его.       От этого осознания что-то жмёт в груди. Во всё том же неизведанном до этого участке. Полнится нежностью и теплом к человеку, с которым ещё три месяца назад едва мог заставить себя поздороваться. И это очень странно понимать и принимать. Может он всё-таки сошёл с ума, или это глюки его сознания, которое пытается вернуться в реальность после сильного крушения на трассе и на самом деле он сейчас лежит в реанимации, борясь за жизнь? Джорджу хочется верить, что нет. Пусть это будет прекрасная реальность, в которой он наконец-то в правильном месте с правильным человеком.       — Я, кстати, тебе кофту взял, — щёлкает пальцами Джордж и прежде, чем присесть рядом, открывает заднюю дверь машины, вытаскивая своё серое худи, которое давал Максу в прошлый раз, и ещё один дополнительный плед.       — Мне? Кофту? — хмурится Ферстаппен. — Зачем?       — Сейчас солнце зайдёт и поднимется ветер, и температура упадёт до плюс пятнадцати, а ты в одной футболке, — обводя рукой свою футболку на Максе (мысль о том, что тот в самом деле таскает его вещи, словно в этом нет ничего такого, заставляет не только нутро одобрительно мурчать, но и сердце слишком быстро биться). — Короче, мы уже это проходили в Австрии, и там тоже было озеро. Правда в горах, а не с выходом к Северному Ледовитому океану, но по температуре всё совпадает.       — Ты такой душный.       — Помнится, ты это назвал «заботой», — лукаво щурится Расселл. — Бери.       — Джордж… — устало вздыхает Макс, искренне не желая вновь показаться идиотом, который замёрзнет из-за своей памяти и глупости. Хотя, в своё оправдание, он толком и не знал, что они поедут на набережную за границы Амстердама — в столице всё же потеплее будет.       — Ты взял кофту? — внезапно поворачивает ситуацию в свою сторону Джордж, вскидывая бровью. Макс недовольно сжимает челюсти, шумно выдыхая воздух через нос.       — Нет.       — Вот и ответ, — спокойно улыбается британец, протягивая свою вещь истинному. — Надевай, чтобы не заболеть.       Ферстаппену ничего не остаётся, как резко выхватить кофту и в пару движений надеть на себя. Тот самый мягкий человеческий запах приятно ударяет по обонянию: стиральный порошок, чай с бергамотом и едва уловимый запах пота, а ещё примесь его ноток вишни. Складывается впечатление, что Джордж после Австрии и не стирал эту вещь. Либо его аура сразу же въелась в вещь истинного. В целом, это худи ощущается как-то по-особенному, смотря на то, что это первая вещь Джорджа, которая оказалась на нём. Непреднамеренно и случайно. И только сейчас он понимает, насколько это было… символически что ли?       — Спасибо, — недовольно-наигранно бормочет себе под нос Макс, игнорируя слишком довольный взгляд серых глаз, который впивается в висок. Джордж плюхается рядом и сгибает ноги в коленях, аккуратно откидывается спиной на машину, ощущая приятную, слегка покалывающую прохладу металла сквозь ткань.       Тишина вокруг успокаивает. И в ней нет какого-то напряжения, которое сквозило между ним с Максом в первый месяц, и точно уж нет неловкости, которая полнила их отношения во втором. Одно лишь спокойствие и умиротворение, которое, как оказалось, он искал всю жизнь и в котором нуждался.       Едва заметно и аккуратно поворачивает голову в сторону Макса, сидящего слева, и наблюдает. Скользит взглядом и изучает. Профиль истинного подсвечивается лучами закатного солнца и синевой озера, от которого оно отбивается. Линия подбородка острая, а щёки всё ещё немного впалые — организм до сих пор восстанавливается после жары. Хотя, быть может, такую тень даёт небрежная щетина, которая затемняет кое-где лицо. Пухлые губы сейчас насыщенно вишнёвые и выглядят сухими — всё же морской воздух делает своё. В голубых глазах отображаются блики заката, делая их по-странному сказочными своей причудливостью красок. Волосы развеваются при каждом несильном, но прохладном дуновение ветра. А плечи, несмотря на то, что ссутулены, отдают скорее расслаблением, нежели усталостью.       Но не это всё делает Макса невероятно прекрасным. То есть, да. Он красивый, он невероятно красивый — и это подтвердят множество людей по всему миру, пусть ему и не нравится понимание, что где-то кто-то может тихонько на его истинного дрочить (эта неприятная вторая сторона известности и славы). Но сейчас сердце Джорджа почему-то выбивает свой ритм лихорадки из-за прекрасности того, что Макс здесь, наедине с ним, в его вещах, и является собой.       — Что? — всё же не выдерживает и спрашивает голландец, уставая ощущать этот пронзительно-нечитаемый взгляд истинного. Оглядывается через плечо, сталкивается с ним глазами и вскидывает вопросительно бровь.       — Мне нравится, что ты реально таскаешь мои вещи, — честно изрекает Расселл, ни на секунду не задумавшись.       — Ну, у тебя реально классные вещи, — спокойно отвечает Ферстаппен, словно в этом нет ничего такого. Словно бы его версия трёхмесячной давности, увидь его сейчас (а ещё его боковой комод в гардеробной), не упала бы в обморок. — Особенно футболки. Штаны — такое.       — Ну, спасибо хоть на этом, герр-скинни, — ровно говорит Джордж, закатывая глаза. Кладёт предплечья на колени и сжимает ладони в замок между ними.       — Я там, кстати, одну куртку присмотрел, — игнорируя укол от истинного всё также размеренно продолжает Макс, вспоминая о чёрной брендированной вещи, которая ему, действительно, приглянулась. С такими темпами он на шопинг будет ходить не с Шарлем, который заставляет перемерить весь отдел мужской одежды, а в гардеробную Расселла. Ведь взирая на те объёмы одежды, которые покоятся там, ему на годы вперёд хватит.       — Ферстаппен, а ты слегка не обнаглел? — искренне интересуется Джордж, с одной стороны радуясь тому, что Макс сам подчёркивает его территорию этим, но с другой — искренне волнуясь за любимые вещи, которые могут в один прекрасный день пропасть.       — Тебе для меня жалко? — прямо спрашивает Макс, спокойно смотря на британца. Тот шумно вздыхает, цокая языком. Здесь есть только один правильный ответ:       — Да нет.       — Ну вот и заткнись, — резонирует Ферстаппен, также откидываясь спиной на дверцу машины. Вновь устремляет взгляд вдаль, рассматривая закат. — Дай мне какао.       — Какое какао? — недоумённо хмурится Джордж. — То есть, откуда ты узнал?       — Ты слишком предсказуемый, — с многозначительным вздохом отвечает Макс, а после усмехается. — Да и ты бы не вытаскивал сумку для еды, если бы ничего не взял. Я ставлю на какао и ничего из еды, ибо мы только с ужина.       — Не угадал, — машинально ведя глазами по сумке рядом, отзывается Расселл. Тянется правой рукой к молнии, открывает верх и достаёт два термоса. — Я взял мороженое.       — Мороженое? — с недоверчивым смешком фыркает Ферстаппен, резко устремляя взгляд на истинного. Тот выглядит недоумённым и невольно замедляется в своих уверенных действиях. — То есть, прочитать лекцию мне из-за надобности кофты, потому что похолодает, и в тоже время взять мороженое в место, которое имеет выход к Северном Ледовитому океану, — это логично?       — Это романтично, — парирует Джордж, наконец-то понимая причину изумления парня. Суёт ему в руки небольшой термос с логотипом Мерседес, и берётся за свой. Откручивает крышечку и наливает немного дымящейся жидкости. В этот раз тоже какао, взирая, что ему нужно легко заснуть перед гонкой. Хотя то, как устало он всё ещё себя чувствует, то вырубиться, как только дотронется щекой подушки. — Ты же это просил вернуть.       — Это Макс, у которого через два дня жара была, просил вернуть, а я…       — Так какой ты будешь вкус?       — Шоколад.       — Хорошо, — пытаясь сильно не улыбаться, чтобы не нарваться на недовольно-испепеляющий взгляд, отзывается Джордж, вытаскивая из холодильного отделения рожок с названным вкусом. Протягивает истинному и всё же приподнимает уголки губ в мягкой улыбке, которая сверкает чёткой гранью нежности.       Макс нарочно игнорирует, делая вид крайней увлечённости обёрткой, которую нужно снять. Хотя внутри искрится чувство детской непосредственности и желания напакостить. Ему одновременно нравится, как Джордж пытается его смутить и ловить на таких моментах, и нет. Ибо… ну он не привык к этому — к такому проявлению чувств. То есть, одно дело жара и бурлящие гормоны, а другое — вести себя так постоянно, ибо хочется. Господи, он становится щенком-подростком с первой влюблённостью подле Джорджа. Это не нормально… Или нормально? Какие отношения, в целом, являются нормальными? У него их никогда не было.        «Ты боишься не разочаровать Джорджа, а потерять…» — голос Шарля отзванивает эхом откуда-то из глубин сознания. Странно принимать эту мысль, ещё страннее осознавать, что она правдивая, а в связке с пониманием «ребёнка» — это, в целом, убийственное комбо, которое истощает своими раздумьями все силы Макса в последние дни. Но над всем этим звенит более важный вопрос, не дающий покоя — припадок Джорджа, который очевидно является его ахиллесовой пятой.       — Почему ты не воспользовался силой? — внезапно негромко спрашивает Макс, обращая внимание на парня. — Ну, в супермаркете с тем парнем. Ты бы задавил его. Да и он тогда бы не поцарапал бы тебя, — он ведёт взглядом к левому предплечью, которое скрыто мягкой тканью худи.       — А зачем? — искренне недоумевает Джордж, чувствуя, как сердце предательски начинает биться в более быстром ритме. — И так всё решилось.       — Но так ведь было бы проще. Ты мог…       — Пользоваться силой? — не давая договорить Ферстаппену, недоумевающе-неловко усмехается британец, слегка кивая головой. — Не думаю.       — Что у тебя за проблема с этим? — искренне интересуется Макс, немного подпрыгивая на месте, чтобы вполоборота сесть к истинному. Тот спокойный, словно выпил несколько таблеток успокоительного. Это и настораживает. Если бы Ферстаппен ещё не знал Джорджа так хорошо, как сейчас, то поверил бы на все сто процентов. Но он, который прошёл все его маски безэмоциональности и отстранённости, прекрасно замечает в этом очередную попытку сбежать и скрыться.       — Да нет никакой проблемы, — практически честно и искренне отвечает Расселл, рассматривая этот нечитаемый взгляд, которым уткнулся в него голландец. — Просто не вижу в этом смысла.       — Ты кому-то навредил? — в момент выпаливает Макс свои давно дозревшие догадки, и это заставляет Расселла замереть от неожиданности. Он глупо моргает, видя, как глаза напротив темнеют из-за практически спрятавшегося солнца и ярких красок, и это отдает неким давлением.       — Нет, с чего ты взял?       — Трудно об этом не думать, когда ты настолько закрываешься от прошлого и помешан на контроле, не признавая силу, которую имеешь, — негромким, но серьёзным тоном размеренно отвечает Макс, рассматривая, как в глубине серых зениц мелькают странные осознания и страхи. Косится взглядом вниз, видя, как сильнее перехватывает рожок истинный, пытаясь скрыть дрожание рук. Осознание того, что он давит на него, заставляет притупить свой напор. — Джордж, ты всегда можешь мне рассказать. Я уверен, что…       — Макс, — с украдкой, негромко прерывает его Расселл, пытаясь отогнать от себя тот блядский кошмар с Ландо, порезами и рукой, которая чувствовала плоть друга — потому что она когда-то чувствовала, — нечего рассказывать. В неком роде я даже не помню, что тогда было. И, быть честным, не хочу помнить.       — Ты от чего-то бежишь… — скорее утвердительно, нежели вопросительно произносит Макс едва слышным голосом, полным осознаний. Чувствует, как привычный цветочный запах сейчас отдаёт горечью и кислотой, что лишь больше подтверждает его догадки. — Ладно, хорошо, — лишь и произносит он, отворачиваясь от истинного и вновь утыкаясь взглядом в закат. Лениво кусает мороженое, которое совсем не лезет в рот, и не замечает, как дрожит от чувств Джордж.       Он пытается держать себя в руках, но та внутренняя стена ещё немного и точно даст трещину. И это пугает. Это очень сильно пугает в первую очередь тем, что он может потерять контроль и причинить кому-то боль. Особенно Максу.        Он монстр. Он ебучий монстр.       — Макс, послушай, я…       — Всё нормально, Джордж, — прерывает его истинный, пытаясь придушить то удушающее разочарование. Совет Шарля «дать время Расселлу» совсем не успокаивает животную половину, которая бесится, а ещё стопается в чувствах. Господи, в последнее время он не может думать о Джордже, не вспоминая о том, что он, сука, от него закрывается. Грёбаное омежье нутро, требующее большей и глубокой эмоциональной привязки. — Не нужно объясняться, — Макс хочет звучать искренне и спокойно, но отзвук серости и разочарования всё равно сквозит между слов. Джордж лишь вздыхает, прикрывая глаза. Проёбывается. Уже целых восемь лет. — Давай лучше поговорим о чём-нибудь другом. Или же просто помолчим.       — Нет, давай говорить, — всё же беря себя в руки, сквозь небольшую улыбку отзывается Джордж, замечая, что правая ладонь истинного лежит на слишком близком расстоянии к нему. Желание накрыть своей прерывается пониманием того, что его — сейчас дрожит, как осиновый лист, и это только больше подольёт масла в огонь догадок Ферстаппена. — Ты, правда, ревнуешь меня к прошлым отношениям?       Макс вновь кусает мороженное и хмурится, не понимая отчего этот вопрос. Всё же поворачивает голову и глядит поверх плеча на британца, видя его неподдельный интерес и некую грань то ли страха, то ли выжидания. Наконец-то осознание доходит до мозгов, и это заметно расслабляет. Расселл о той его и Льюиса традиции.       — Нет, Джордж, — с мягким насмешливым фырканьем отвечает он. — Я просто иногда осознаю, сколько я потерял всего из-за своего отца, и мне становится грустно, — голос спокойный, хотя взгляд говорит совсем обратное. — У других есть воспоминания, интересные опыты, молодость, а я как забитая собака.       — Я не могу сказать, что у меня много интересного опыта…       — Но, как минимум, был секс втроём.       — Кто тебе такое сказал? — искренне улыбается Джордж, слегка сводя брови к переносице. — Если ты сделал этот вывод из-за слов Льюиса, спешу разочаровать или порадовать — не знаю, как ты здесь среагируешь — но они оказались горе-мошенницами, которые спиздили мои единственные сто евро наличкой и полувыпитую бутылку Моргана, пока я отрубился на заднем сидении такси… Благо, я телефон в задний карман засунул, и они не решились меня двигать, чтобы его достать.       Макс несколько секунд недоумённо-недоверчиво глядит на истинного, а после заливается громким смехом, запрокидывая голову назад. Джордж лишь с широкой улыбкой наблюдает за тем, как расслабляется в этот момент истинный, совсем забывая об их предыдущей теме разговора. Быть честным, он и сам её отпускает, замечая, что тремор проходит.       — Погоди, — с неким осознанием, всё ещё посмеиваясь, тянет Ферстаппен, — но Льюис думает, что у тебя был секс втроём.       — Пусть думает — мне не жалко. Но я ему ничего не говорил и не плёл — это он сам такие выводы сделал, — беззаботно отвечает Расселл, вскидывая плечами. — А, в целом, что бы ты хотел попробовать из того, что ты считаешь у тебя никогда не было и не будет?       Макс задумчиво закусывает нижнюю губу.       — Блин, я не знаю… Такой же опыт и желания появляются в моменте… когда ты там… Ну, условно с компанией друзей, на веселе и тому подобное, — честно изрекает он, вскидывая плечами.       — Но всё равно, что-то для тебя является тем самым «интересным опытом», — мягко возражает Джордж. — Например, как тот же секс втроём.       — А я могу рассчитывать на секс втроём? — лукаво сверкает улыбкой Макс, видя, как лёгкость моментально слетает с лица Джорджа, уступая место маске недовольства.       — Нет. Я просто привёл пример.       — Абьюзер.       — Ахуеть, Макс, ты ничего не перепутал? — искренне изумляется на недовольство истинного Джордж, ведя рукой вправо и едва не упуская своё мороженное.       — Ты сам спросил, чтобы я хотел попробовать.       — Но в разумных границах.       — Ты этого не уточнял.       — Блядь, Ферстаппен.       — Меня зовут Макс.       — Господи…       Макс до боли закусывает нижнюю губу, в попытке не смеяться от недовольства и раздражения истинного, которого, быть честным, довёл специально. Джордж слишком милый, когда злой и бесится. Рвано сопит и слишком агрессивно откусывает мороженное. В момент оно, словно ставя финальную точку, медленно сползает по палочке и, разломавшись пополам, падает на Расселла, пачкая и штанину, и плед.       — Пиздец, — лишь и изрекает ровным тоном Джордж, рассматривая жирный и мокрый след, который оставляет пломбир. Машинально подхватывает десерт и выбрасывает в сторону на камни. Макс лишь с улыбкой за всем этим наблюдает, изучая эту открытость, которую истинный позволяет себе редко, ведь из-за той темы, выбирает закрываться.       — Ладно, — мягко вздыхает Ферстаппен. — Я бы не хотел секса втроём. Это стрёмно, считая мой скудный опыт. Опозорюсь ещё.       — Ну да, только из-за этого, — сухо и как-то отсутствующе отзывается Джордж, оттирая влажными салфетками пятно. — Ладно, прости. Проехали. Это была тупая перепалка.       — А мне понравилась. Такая себе… м-м-м… наша типичная динамика.       — Ферст… Макс, — со вздохом исправляется он, наконец-то устремляя взгляд на голландца. Видя эту неподдельную детскую лёгкость и озорство, всё же не сдерживается и мягко улыбается, не в силах как-то злиться или грустить. Господи, Макс невероятен. Причём во всех смыслах, которые только есть. — Реально нет ничего, чего у тебя не было, но чтобы ты хотел попробовать? В границах разумного и наших отношений, если что.       — Не знаю, я честно никогда об этом не думал, ибо всегда парился из-за анонимности… — вновь закусывает нижнюю губу и мнёт её, устремляет глаза в озеро и внезапно хмыкает. — Это глупо, но я никогда не купался ночью голышом.       — На самом деле, это не так прикольно, как все говорят.       — Ну, естественно, у тебя был такой опыт, — тоном, словно это ожидаемо, роняет Макс, хлопая себя ладошкой по колену. Джордж косится взглядом на сейчас темноволосую макушку, пытаясь понять, что в голове истинного, а после в который раз осознаёт, что воспитание Йоса забрало у Макса даже такую довольно базовую вещь, которую пробовал каждый если не второй, так третий школьник.       — Ну, скажем так, это не по собственному желанию. В целях выживания, — Ферстаппен недоумённо приподнимает бровь, смотря поверх плеча. — Мы с Алексом доебались до альф и нам нужно было съебаться.       — Разве вы тогда домой не убежали? — вспоминая, как нечто похожее рассказывал Албон, спрашивает Макс.       — Это другой случай был.       — А почему голые?       — Ты меня спрашиваешь? — искренне усмехается Джордж, кивая головой. — Солнце, во мне был алкоголь. Тогда нам это казалось логичным.       — Ну да, — насмешливо хмыкает голландец и откручивает крышечку термоса. — У тебя хобби к людям доёбываться? — вопрос звучит слишком искренне, как для попытки пошутить. — А ну да, я же по себе знаю за годы в формуле.       — Ха-ха, ты такой смешной, — закатывает глаза Расселл и сам тянется к своему напитку. Взгляда от истинного не отрывает, наслаждаясь этой искренней непосредственностью и тёплой улыбкой.       — Кстати, почему ты «солнце» начал называть? — внезапно спрашивает Макс, слегка поворачивая голову к Джорджу. Тот делает глоток какао и слегка щурит глаза.       — Тебе не нравится?       — Да нет, просто странно…       — А как нужно?       — Ну… — Макс делает паузу, как-то смущённо отводя взгляд в сторону, — «вишенка», взирая на твою романтичность.       — Это уже как-то по-извращенски, — со смешком отзывается Джордж. — Да и я привык важных мне людей называть так.       — Важных? — вопросительно вскидывает бровями Ферстаппен.       — Которые, как солнце, освещают мою жизнь, — спокойно и словно в этом нет ничего такого разъясняет британец.       — Понятно, вот и романтичность вылезла.       — Тебе же она нравится.       — Кто тебе такое сказал?       Джордж в ответ лишь понемногу расплывается в мягкой и нежной улыбке, позволяя взгляду сверкать огоньком чувств. Глядит прямым взглядом на Макса, видя всю эту его попытку сдержать невозмутимость и собранность, а после подаётся вперёд, сокращая расстояние до неприличных нескольких сантиметров. Кладёт подбородок на плечо опешившего истинного и рассматривает вблизи лицо. Прекрасно слышит, как быстро и сбито начинает стучать сердце Макса.       — Помнится, что ты, — шепчет Джордж, наблюдая за тем, как Ферстаппен аккуратно поворачивает к нему голову, минимизируя расстояние между их губами. Всё ещё пытается выглядеть спокойно, хотя прекрасно понимает, что залоза и сердце его выдают.       — Не помню такого, — честно изрекает голландец, медленно опуская глаза на эти мягкие британские уста. Ноги в позиции «по-турецки» уже затекают, и он спешит согнуть их в коленях, обвив руками.       — Ты меня бесишь, Макс Ферстаппен.       — Как хорошо, что хоть какое-то чувство в нас взаимно, Джордж Расселл, — едва слышно отзывается Макс и всё же подаётся слегка вперёд, чтобы смазать невесомым поцелуем.       Джордж удовлетворённо хмыкает и аккуратно обвивает левой рукой талию рядом сидящего истинного, который не спешит хоть как-то поменять свою позицию. Просто едва ли подаётся вперёд, всё также обнимая руками свои колени, и позволяет себе задавать тот мягкий и размеренный темп, вкладывая всю чувственность этого внезапного момента. Вишнёвый вкус и мягкость любимых губ для Расселла ощущается крайне правильно, как и то, что Макс — его. Господи, это приятное покалывание в груди отдаётся эйфорией по телу и спокойствием в мыслях от ощущения присутствия истинного. Даже нутро с момента, как они приехали сюда, не показывается, позволяя происходящему происходить.       Медленно они отрываются и как-то глупо, по-ребячески улыбаются, встречаясь взглядами.       Джордж рассматривает то, как в сумерках лицо истинного кажется куда бледнее, нежели есть на самом деле, и, не знай, что Макс чувствует себя хорошо, он бы запаниковал, что тот устал или заболел. Но с ним всё в порядке, и это радует. Успокаивает. В целом, понимание того, что Макс в безопасности, он открывается и ему с ним хорошо — делает крайне ужасно-прекрасные вещи с сознанием Джорджа, которые он и не особо и осознаёт.       — Что? — видя этот крайне пронзительный, но в то же время тёплый и сверкающий взгляд, негромко спрашивает Макс. Ему не по себе от того, как на него смотрит истинный и возникает впечатление, что с ним что-то не так.       — Ничего, — мягко отказывает Расселл. — Просто ты слишком прекрасный, когда являешься собой.       — Опять смущаешь?       — Нет, говорю правду, — спокойно отвечает Джордж, чувствуя крайне блядских бабочек в животе. Эта неописуемая, непередаваемая грань прекрасности, которой полнится Макс, слишком сильно давит на грудь пониманием, что этот человек — существует, и этот человек — его. Господи, его. Кажется, он никогда не привыкнет к этому осознанию. — Ты прекрасный, и я рад, что ты такой есть.       Макс ничего не отвечает. Он не знает, что отвечать. Лишь смущённо улыбается, чувствуя, как горят щёки. У него никогда не было отношений, и никогда не было общения дольше, нежели одна ночь, поэтому все вот эти моменты и чувства — для него в новинку, и он не знает, как на них реагировать. Поэтому и позволяет себе их просто проживать. Чувствовать и наслаждаться. Это, оказывается, невероятно. Действительно, невероятно.       В момент Джордж вздыхает и откидывается на дверцу машины, говоря:       — Что-то я разнежился с тобой.       — А мне нравится.       — Мне не нравится. Я всё же альфа: р-р-р-р-р…       — Прекрати, — со смешком несильно бьёт кулачком в плечо истинного Макс под его искренний смех. Джордж такой мягкий сейчас и не имеет даже малейшей тени сдержанности. Той зябкой и неприятной, когда тема заходит о прошлом и припадке. — Ты ручной волк. Мой ручной волк.       — Ферстаппен, — с некими предупреждающими нотками в голосе, отзывается Джордж, с угрозой наклоняясь ближе, — никому об этом только не говори, — быстро тараторит он и чмокает его в губы, ощущая этот мягкий вишнёвый вкус, сплетённый с шоколадным от мороженного.       Макс лишь посмеивается, слегка покачивая головой. Он невероятен, честное слово. Рассматривает, каким теплом сверкают серые глаза, что устремлены лишь на него, и не может не чувствовать что-то правильное и невесомое. Крайне приятное и мягкое, от которого нутро одобрительно мурчит, а сердце бьётся быстрее.       Смех стихает постепенно, но этот момент, что Джордж, что Макс упускают, как-то неосознанно утыкаясь взглядами в озеро перед собой. Рассматривают, как небольшие волны отбивают ночное небо, искажая в причудливых формах, и ощущают эту прохладу Севера.       — Последний раз мы так сидели в Австрии, — негромко изрекает Макс, обхватив свои колени руками. Расселл задумчиво хмыкает и обращает внимание на истинного. Тот глядит вперёд, рассматривая едва уловимые краски вдаль уходящего заката. — Я имею в виду на природе и вдали от всех… В любом случае, это было больше двух месяцев назад, и это так… — он слегка сводит брови к переносице, едва заметно качая головой, словно в неверии, — странно что ли?..       — Да… Всё слишком изменилось, — также в полголоса подтверждает Джордж, ловя каждый отблеск практически затухшего солнца в любимых голубых глазах. — Тогда я не понимал, куда всё идет. Точнее… — он запинается, на мгновение закусывая губу, — точнее, глубоко внутри понимал, как всё будет рано или поздно, но не думал, что так… быстро? — он морщится, словно не согласен с тем словом, которое подобрал, а после встряхивает головой. — Потерянность из-за происходящего и наши с тобой крайне непростые взаимоотношения — уж слишком давили. И мне казалось, что мы никогда с тобой не придём к чему-то.       — Мне тоже, — честно отзывается Макс. — Я совсем не понимал, как найти тебе место в своей жизни и среди отцовских установок, — взгляд цепляется за вдали летящую чайку. — Я ужасно был разочарован и не знал, что мне делать… Наша истинность воспринималась, как ещё одна шутка жизни, чтобы меня добить, — он опускает взгляд на свои руки, несильно их сжимая в кулаки. Джордж молчит, прекрасно понимая, почему Ферстаппен себя так чувствовал — и от этого хуёвее всего. — Но ты за первый месяц так филигранно разрушил все слова отца о себе, что загнал меня в ступор, и я больше ничего не понимал, — наконец-то Макс позволяет себе посмотреть на британца. Ловит его прямой и мягкий взгляд, ощущая, как от этого внутри всё обдаёт теплом. — Знал только одно: что нужно пытаться что-то делать.       — Да, это было единственное понимание тогда: хоть что-то делать, — в печальной усмешке приподнимает уголки губ Расселл. — Быть честным, весь вечер того дня, как проявилась связь — я просидел, пиля взглядом стенку и практически не двигался… Я не знал, что будет дальше и что, в целом, делать. Я ненавижу терять контроль над своей жизнью, а ты был самым внезапным обстоятельством, которое этот контроль похерило и на которое я не имел власти повлиять, — он глубоко и шумно вздыхает, а после спешит негромко добавить: — прекрасным обстоятельством, пусть тогда я так и не думал.       Макс невольно улыбается, чувствуя, как бабочки в животе сдыхают и в ту же секунду реинкарнируются, чтобы повторить цикл.       — Ты тоже, — щурясь лишь одним глазом, лукаво отзывается Ферстаппен. Рассматривает, как обычно серые глаза Джорджа сейчас отдают такой насыщенной голубизной, словно безоблачное вечернее небо с первой восходящей звездой. — В любом случае, мы здесь, — мягко улыбается Макс и склоняет голову налево, кладя на плечо и позволяя смотреть себе слишком открыто и слишком обнажённо.       — Мы здесь, — ещё тише подтверждает Джордж, ощущая этот странный трепет возвышения, который замечает в последнее время и который с каждым таким взглядом всё больше и больше возрастает в теплоте своих чувств.       Молчание, как самое правильное в этой ситуации. Как нечто привычное и спокойное для них. Своеобразная химия и ещё один язык любви отношений, который понимают лишь они оба. Их странная динамика и спокойствие.       — Макс, — негромко зовёт Джордж, рассматривая этот искренний блеск, — никогда больше это не прячь, хорошо?       — Что именно?       — Себя.       Пару мгновений Макс хмурится, осознавая ответ, а после неосознанно расплывается в улыбке. И сейчас она ощущается, как солнце после долгой недели дождей: тепло, светло и согревающе. И очень ценно. Это хочется отбить в своей памяти.       Впрочем, так и происходит: потайная коллекция-воспоминаний улыбок истинного пополняется ещё одной, и Джордж безвозвратно теряется среди них...