в мире наоборот

      Пятница. Номер Макса Ферстаппена. Отель. Баку. Азербайджан.       07:46       Первое, что ощущает Макс — это холод. Его рука невольно проводит по пустым простыням рядом и противное чувство сквозит внизу живота. Мысль о том, что Джордж всё же ушёл, заставляет вздрогнуть и лихорадочно раскрыть глаза. Свет пасмурного утра неприятно бьёт по глазам, и он морщится. И тут непонятно от чего: от одиночества или же блядского дня.       Макс хочет посмотреть, сколько сейчас, в целом, времени, но взгляд скользит с потолка по стене к окну, и сердце пропускает удар.       Он здесь.       Он рядом.       Несмотря ни на что.       Джордж стоит спиной. И первое, за что цепляется Макс — это её напряжённость: рельеф мышц чётко виднеется сквозь ткань футболки, плечи расправлены, словно кто-то вставляет в них вешалку. Стоит у окна, облокотившись правым боком о стену рядом. Руки скрещены на груди, а взгляд устремлён на что-то за границами их маленького мира, идущего по швам.       Он замечает, как играют напряжением желваки на скуле Расселла и как он едва ведёт подбородком в сторону. Как пульсирует его залоза, неприкрытая пластырем, и как блестят на солнце первые буквы его имени, видные с этого места. А ещё он замечает эту тень разбитости, усталости, которая пронзает его насквозь. Ранее Макс всегда видел лишь эту маску сдержанности и отстранённости, но теперь научился улавливать за ней что-то ещё. То скрытое от других, но искреннее для близких. Для него.       Макс понимает, что проебался. Блядски и с треском. Куда больше, нежели с правдой о ребёнке, соглашением или отцом. Он раскрыл миру Оскара с Ландо, как истинных, заставил Джорджа поссориться с ними, и нарушил своё обещание дать ему время. Нельзя сравнивать все эти проблемы, но последнее — самое хуёвое в понимании их отношений. Он не подумал о Джордже и его чувствах. Он позволил словам отца затмить здравый разум. В который раз. Он поддался на минутный порыв, который привёл к катастрофе. Сейчас Макс не понимает, какого чёрта он вообще решил спрашивать такие вещи у Ландо при всех в зоне прессы, но в тот момент это казалось невероятно правильным и нужным. Ему нужны были ответы. Впрочем, они и сейчас ему нужны. Но то, чтобы Джордж, невзирая на всё, был рядом — нужнее.       Макс боится пошевелиться. Боится показать, что проснулся. Боится столкнуться с серыми глазами и увидеть там пустоту. Ему хочется оттянуть момент разговора, как можно дальше. Убежать, не говорить. Просто хочется понимать, что Джордж рядом, что он ничего не испортил. Что у них до сих пор всё хорошо. Джордж его любит. Как и он его. Что он не «неправильный», что он подумал о своём любимом человеке, что он дал ему время. Что им не нужно с чем-то справляться.       Нутро нудит. Оно скулит, царапается и рвёт на куски изнутри от тоски, разбитости и осознания, что Макс разочаровал своего истинного альфу. В нём разочарованы. Он не справился, как омега. Он неправильный. Ферстаппен чувствует, как его слегка тошнит, а голова неприятно пульсирует. Понимает, что это от чувств и давления, которое будет, стоит ему выйти за границы своего номера. А ещё от давления собственных мыслей с осознанием проёба и пиздеца.       Но он пытается не думать об этом. Концентрируется на любимом силуэте перед собой и словно пытается запомнить каждый изгиб, мускул и наклон. Отбить в памяти, как тот момент спокойствия, к которому он будет возвращаться в поисках своего Джорджа. От осознания «своего» и любви к этому человеку вновь жмёт у сердца, а по телу проходит приятно-болезненная волна покалывания. Слова всё ещё застревают в горле. И в этот раз по большей мере из-за чёткой мысли, что его признание будет звучать, как попытки извиниться, как смягчающие обстоятельства, чтобы он не злился на него. Как блядская манипуляция.       — Ты проснулся? — Джордж оглядывается и от внезапности дёргается. — Доброе утро.       Голос звучит сухо. Глаза пустые, а на уставшем лице маска. Эта грёбанная отстранённая, практически безэмоциональная маска, которую Макс ненавидит всеми фибрами своей души. И всё ещё хочет отодрать пальцами вместе с кожей. Она так давно не искривляла лицо британца, что он и забыл, насколько та неприятно отзывается внутри него. Хотя трудно его в чём-то винить. Это способ Джорджа дистанцироваться от боли и негативных чувств. Закрыться и не позволять себе ещё большую грань страданий и мук, которые не только едят его, но и истощают нутро. Макс это не только выучил, но и старался делать всё, чтобы эта маска последний месяц — с той ссоры из-за отца — не появлялась на его лице. Получалось криво-косо, но получалось. А сейчас…       — Доброе… — негромко выдавливает голландец, боясь сделать лишнее движение. Лишь наблюдает, как Джордж медленно сглатывает и оборачивается к нему полностью. Переступает с ноги на ногу, и закусывает внутреннюю сторону щеки, глядя на него так, словно задаваясь вопросом: «ну вот что мне с тобой делать?». Причём, в негативном ключе. Омега внутри скулит. — Ты не ушёл.       — Я бы никогда не оставил тебя в таком состоянии, — ответ, как сухой факт. Чёткий, отдающий серостью ситуации, что висит над ними дамокловым мечом. Но даже эти слова заставляют Макса чувствовать, как тепло разливается внутри. Лаванда в воздухе фонит холодом и нотками горького перца. Разочарование, усталость, гнев. — Но я злюсь, Макс. Я очень злюсь, — тихо продолжает Джордж, понимая, что это нужно проговорить. Обозначить границы и дать понять, что он чувствует, что ситуация между ними всё та же, что и вчера. Просто без напора, криков и попыток задеть. — Ты поссорил меня с друзьями, Макс, — устало вздыхает он, глядя чуть левее Макса, ибо выдерживать этот виноватый и потерянный взгляд голландца — трудно. Если позволит себе посмотреть в ответ, то точно даст злости исчезнуть полностью, а негативным чувствам заглушиться. Макс — его ахиллесова пята, и он готов позволять уничтожать себя каждый раз, если Макс просто будет рядом.       Джордж делает несколько шагов навстречу и медленно опускается на край кровати у коленей Макса. Тот от этого как-то резко принимает сидящее положение, не зная — боясь — что говорить. Хотя тут особо ничего и не скажешь: он сам поссорился с Ландо и Оскаром, и подтолкнул к этому Джорджа, у которого они, в целом, лучшие друзья.       — Я воспользовался своей силой, чтобы задавить Оска… Защитить тебя, хотя ты не прав.       И это вызывает двоякие чувства. Эта отстранённая маска медленно сползает, позволяя Максу увидеть всё разочарование и отчаяние. Внутри противно тянет от этого вида истинного и понимания того, что к этому состоянию подводит он. В голове слишком много мыслей, но он не может зацепиться ни за какую. От чего губы издают лишь тихое:       — Прости.       Смешок с примесью истерики и неверия вылетает из груди Джорджа, и он недоверчиво покачивает головой, бросая взгляд куда-то в угол потолка.       Прости.       Как у Макса всё просто. То есть, да, другое тут и не скажешь. Но этим «прости» ничего сейчас не изменишь, не перекроешь и не исправишь. Это как подорожник положить на перелом. Впрочем, к душевным разочарованиям — тоже.       Джордж чувствует, как внутри всё ещё нудит от злости и разочарования, от чёткого факта, что Макс заварил всю эту кашу только из-за того, что не захотел давать ему время, несмотря на своё обещание. Он хотел узнать всё за его спиной, отправившись к Ландо. Впрочем, трудно винить Ферстаппена полноценно, помня его вчерашние слова-страхи, что он неправильный, ведь Джордж разговаривал с Ландо, а не с ним о своих проблемах. Зная весь прошлый опыт Ферстаппена и всё, что это для него в новинку, Джордж должен был подумать о том, как это скажется на истинном. Но трудно думать о таких вещах, когда пытаешься не дать крыше съехать.       Господи, как много глупых факторов и событий сложились в одну линию и подвели к этой точке, где они оказываются. Во вселенной точно сохранены таймлайны.       Расселл вновь медленно переводит взгляд на Макса и скользит внимательным, серым взглядом по нему. Уставшее, несмотря на пробуждение, опухшее лицо, потерявшее в момент все краски. До ужаса бледное. Голубые глаза, которые обычно сверкают теплом и детским озорством, сейчас красные и потухшие. Губы — искусанные до крови, и никакие просьбы «не делать этого» не помогли вчера этого избежать. В целом, как бы вечером Джордж не пытался успокоить Макса, шепча ему на ухо умиротворяющие слова, при этом крепко сжимая в своих объятиях, тот был словно в трансе, не слышал и продолжал бессвязно что-то бормотать себе под нос. Просто в какой-то момент от бессилия затихнул, а после и вовсе вырубился, и Расселлу не оставалось ничего, кроме как переместить истинного на кровать, укрыть одеялом и быть рядом.       Джордж практически не спал. Он лежал на боку на второй половине кровати и рассматривал, как неспокойно вздымается грудь Макса, как его лицо пронзает маска боли и странного несогласия, как невольно во сне он ладонями искал его, водя в нескольких сантиметрах от его тела. А ещё, как звал. Сначала британец принял это за галлюцинацию сонной психики, которой он не давал уснуть и отдохнуть, но когда шёпот повторился, понял, что это Макс. И это «Джордж» было тихое, сломленное, отчаянное. От него внутри Расселла всё сжалось до размера горошинки, нутро скулило. Потом Макс, словно чувствуя, потянулся рукой в его сторону и, нащупав плечо, быстро пододвинулся. Уткнулся в грудь лицом, как делал это всегда во время их совместного сна. Джордж, пытавшийся держать дистанцию, сдался, прикрывая глаза. Сбитое дыхание истинного понемногу выровнялось, морщина между бровей — разгладилась, но вот ладони крепко сжимали его футболку, не желая отпускать. Словно боясь, что Джордж исчезнет.       Ты единственный, с кем я чувствую себя в безопасности, Джорджи. Впервые за всю мою жизнь я чувствую себя в безопасности… Подле тебя. Только подле тебя.       Эта фраза вспомнилась невольно, но в тот момент заставила набежать волну слёз на серые глаза. Это было неправильно. Так не должно было быть. Не после того знания, что у него был припадок, а шанс упасть во второй — куда выше. Не после того, как он полез в стычку с Оскаром и долго не мог успокоиться. Макс не должен чувствовать около него защиту. Макс должен его бояться. Он монстр. Но то, что истинный всю ночь искал его присутствия, а после, найдя, не желал отпускать, прижимаясь во сне как можно ближе — ломало и до сих пор ломает его восприятие. Даже в момент после их ссоры, когда Макс знал, что Джордж злится, он всё равно во сне искал его. И самое ужасное, что Расселл заметил, что истинный успокоился лишь после того, как оказался в его объятиях.       Это обезоруживает. Понимание того, что он не заслуживает этого слепого, подсознательного доверия со стороны Макса из-за своей закрытости, из-за того, кого он из себя представляет. Вчера у него едва не случился второй припадок. Но вечером Ферстаппен всё равно жался к нему, словно он единственный, кому доверяет в этом мире. Нутро истинного ведь чувствует. Такие вещи всегда воспринимаются быстрее на подсознательном уровне. Как у него с искренней убеждённостью, что он не успеет Макса защитить.       Джордж понимает, что не хочет подвести это доверие. Так же, как и навредить Максу в порыве того, что природа возьмёт верх. Он не хочет, чтобы история повторилась, и вновь пострадал близкий ему человек. Любимый человек.       Он должен был закрыть этот гештальт ещё восемь лет назад, но из-за этой людской привычки «откладывать всё на потом» и глупой убеждённости, что ему и так хорошо и он вроде бы справляется, оказывается здесь. В этой точке, где весь происходящий пиздец, откровенно, из-за него.       Расселл негромко хмыкает себе под нос, понимая, что не хочет говорить вслух следующие слова. Озвучивать это решение, к которому пришёл ночью, пока Макс находился в его объятиях, безгранично доверяя свой сон и себя. Находит взглядом ладонь истинного, лежащую на сбитом одеяле подле него, и всё же не сдерживает этот порыв: на пару секунд берёт его за руку, переплетает пальцы и показывает, что рядом.       Макс вздрагивает, когда ощущает холод тела Джорджа. Глупо моргает и утыкается глазами в момент уставший профиль перед собой. Нутро тоскливо скулит и, кажется, понимает куда больше, нежели его только пробуждённый мозг. В момент британец шумно вздыхает, отчего его спина на мгновение вздымается, и наконец-то встречается с ним взглядами. В серых зеницах, словно всё бремя этого мира. И от этого больно.       Всё же Джордж прерывает тишину своим негромким, хриплым голосом:       — Мне нужно время.       Максу кажется, что ему послышалось. Он ожидал что угодно: криков, ссоры, обвинений, но не этого тихого надломленного признания или просьбы. Сказанное не желает доходить до мозга, отчего он всё же в полголоса спрашивает:       — То есть?       — Я хочу… — Джордж запинается, чувствуя, как противно скребётся животная половина на это решение. — Мне нужно побыть одному, Макс.       Слова звучат едва слышно, но для Ферстаппена, ощущаются, словно смертный приговор, который зачитывают прямо в ухо. Он глупо моргает, осознавая. Нутро несогласно царапается, требуя, что-то сделать.       — Я не отказываюсь от тебя или же нашей связи, но мне нужно побыть одному… Устаканить мысли, решить проблемы… Поговорить, примириться с друзьями.       — Джордж, но…       — Я практически потерял контроль, Макс, — внезапно признаётся Джордж, понимая, что продолжать ходить вокруг да около этой темы — глупо и уже привело к ужасным вещам. И этой ночью, за которую он не сомкнул и глаз, он дошёл к болезненным, но искренним осознаниям, что тут по большей мере и его вина. Если бы он не запустил эту цепочку блядских событий восемь лет назад — он бы не имел страха, что он не успеет защитить, и его нутро подсознательно ассоциации не проводило бы. — Вчера, когда я за тебя вступился, моё нутро было на грани припадка… — сказанное заставляет Макса изумлённо замереть, расширяя глаза. — Я долго не мог успокоиться. И тут нет твоей вины, потому что это всё мои загоны и триггеры, связанные с первым припадком. Но пока что наша связь мне… — Джордж запинается, опуская взгляд вниз, как нашкодивший щенок. Слегка покачивает головой в отрицательном жесте, пытаясь собраться с мыслями. Они слишком давят на виски своей неоднозначностью и осознаниями, которые он не позволял себе долгое время. — Она вредит мне, Макс, — наконец-то Расселл смотрит прямо и слишком открыто на истинного. — А я боюсь навредить тебе или же другим людям… Моё нутро слишком остро воспринимает всё, что касается тебя, отчего не даёт человеческой половине мыслить трезво. Но вновь-таки, Макс, это не твоя вина, а моя, что я до этого довёл, пытаясь игнорировать проблему, откровенно веря, что со мной всё хорошо.       Ферстаппен замечает, как серые глаза покрываются слёзной пеленой. Лаванда начинает фонить холодом и горьким перцем.       — Джордж… — негромко зовёт Макс. Медленно садится на колени подле истинного и тянется ладонью к той самой руке, чтобы накрыть. Кожа британца — холодная, сухая и заставляет тело покрыться рябью. — Ты ведь знаешь, что всегда можешь со мной поделиться.       — Макс, — устало вздыхает Джордж, рассматривая то, как пальцы Ферстаппена ласково потирают его костяшки, — у тебя есть другие проблемы, которые тебе предстоит разрулить. И я не буду тебя нагружать своими, взирая на то, что в неком роде, вся эта ситуация из-за меня и того, что я… — он запинается на «монстр», чувствуя, как становится зябко и противно от этой мысли, — что я закрывался. Я хочу тебе всё рассказать, но думаю, что сначала мне лучше пройти приём у терапевта и получить рецепт на успокоительные.       — То есть, ты продолжаешь закрываться от меня, — более резко и сухо подытоживает Макс, и от этой правды больно. Чувствует, как волна слёз подкатывает к глазам, но не позволяет ей показаться — душит на уровне горла. Медленно он отпускает ладонь Расселла, но тот спешит её придержать и виновато вздохнуть. Сам начинает невесомо поглаживать большим пальцем по коже руки истинного.       — Я хочу тебе рассказать, Макс, — негромко изрекает Джордж, собираясь с мыслями. — Но я, действительно, очень ослаблен из-за болезни, плюс вчерашнее вытянуло силы… а это очень трудные и тяжёлые для меня воспоминания, — картинки, которые не показывались со вчерашнего утра, вновь начинают мельтешить перед глазами, крики — звенеть в голове, а испуганный стук чужих сердец — заставляет вспоминать, что он монстр. — И будет правильно, если я восстановлюсь и начну курс лечения. Хотя бы получу таблетки прежде, чем вывалю это на тебя. Я не хочу тебя втягивать, не хочу навредить и я не хочу тебя… потерять, Макс.       — Ты не потеряешь меня, schatje, — тут же в полголоса, уверенно пресекает эти глупости Ферстаппен, подаваясь вперёд. Аккуратно берёт лицо Джорджа в свои ладони и рассматривает, как в серых глазах сменяются эмоции боли, усталости, потерянности и искреннего страха. А ещё разочарования. Это заметно в том, как опущены плечи и как бегает взгляд. — Я — твой. И всегда был.       — Но это не отменяет того, что я могу тебе навредить, — негромко напоминает Расселл, чувствуя, как от последних слов истинного сердце просто-таки болит. Как же хочется отменить свои слова и отмахнуться от своего решения. Но оно правильное. Хотя правильное не всегда значит приятное. — Вспомни того паренька в магазине — он не слышал свою пару. И если я упаду в припадок — я не услышу тебя, какая бы связь у нас не была. А я, правда, очень сильно боюсь тебе навредить. Боюсь потерять тебя, потому что… — Джордж спешит закусить губу, чувствуя, как голос хочет сорваться. Одна лишь мысль, что он подведёт это доверие и причинит Максу боль, заставляет глаза щипать. Слёзы стоят, словно ожидая сигнала, когда можно подвести к грани. — Потому что я люблю тебя, Макс. И я правда уже не понимаю, каким может быть моё будущее без тебя, — он сглатывает волну слёз, пытаясь держать себя в руках, но ужасные мысли, как и страхи, никуда не деваются, а лишь больше давят. Макс лишь судорожно вздыхает, чувствуя скулящее нутро и тупую боль у сердца. Я тебя тоже. — А если, не дай природа, я всё же упаду в припадок и тебе наврежу — я возненавижу себя. Я не смогу жить, зная, что причинил тебе боль…       — Джордж…       Но Расселл лишь отрицательно качает головой, аккуратно выпутываясь из ладоней истинного. Ведёт подбородком в сторону и прижимает большой и указательный пальцы к глазам, чтобы подавить свои эмоции. Он чувствует, как успокаивающие феромоны вишни начинают пульсировать в воздухе, играя с его рецепторами. Господи, даже сейчас Макс пытается его заземлить. Это, блядь, неправильно. Разочарование и обида на попытку узнать правду за его спиной развеиваются где-то между теплом тела истинного и ужасными представлениями, где он его теряет.       Макс сбито дышит, рассматривая, как Джордж пытается не сломаться в этот момент. И он ловит себя на мысли, что то давление и проблемы, которые его ожидают за границами комнаты, ничто по сравнению с тем, что происходит с ними. С Джорджем. С его Джорджем. Все обиды и ссора, которая пульсировала вчера в воздухе, сменяются отчаянием и потерянностью каждого из них. Одними и теми же, но крайне разными в своём понимании.       Ферстаппен чувствует, как слёзы подкатывают к глазам, стоит ему подумать о всей ситуации, в целом. Ещё больше кроет от понимания паузы, о которой просит Джордж. Он не хочет этого. Он до блядского, до боли в груди этого не хочет, но, к своему большому удивлению, впервые понимает истинного и его мотивы. Если его травма настолько большая, если он действительно едва не упал в припадок из-за их связи, то им правда нужно побыть раздельно.       Всё же, Джордж не отказывается от него или их связи. Джордж, несмотря на его откровенный проёб и не сдержанное обещание, всё ещё любит его. И Джордж не видит будущего без него. Как и он. Но чтобы его заиметь — нужно остановиться. Да, это не шаг назад, это просто остановка, чтобы подождать автобус, на котором к будущему доедешь быстрее. Откровенная глупость-параллель, но это невольно успокаивает голландца. Но не его нутро, которое рвёт на куски изнутри. Ему хочется к истинному. Хочется быть только подле него. Оно готово на признание чувств, на метку, на объявление истинности… Что угодно, лишь бы не пауза. Лишь бы не порознь.       — Я могу тебя обнять? — шмыгая носом, в попытке сдержать волну слёз, негромко спрашивает Макс, теряясь в неуверенности и непонимании, что будет правильным и той допустимой границей в их отношениях. В этой паузе.       Джордж дёргается. Тоже шмыгает носом и вновь глядит на парня. Едва заметно приподнимает уголки губ. Улыбается. Позволяет себе эту слабость, подпитываемую тоской от своего решения и несогласием нутра. Скользит внимательным взглядом по бледному лицу Макса, и ощущает блядскую вину — это он их всех к этому подвёл тем, что попытался задавить это всё в себе ещё тогда. Замечает, как пустеют любимые голубые глаза, а после понемногу наполняются слезами тоски и боли.       — Конечно, солнце, — негромко отвечает Джордж, а после аккуратно подаётся вперёд, чтобы обнять. Позволяет Максу уткнуться в своё плечо и крепко-крепко сжать в объятиях, словно показывая, что он его не оставляет. Это просто передышка перед долгим марафоном к их счастливому будущему. — Если тебе будет трудно, Макс. Ну, это всё давление и хейт, который сейчас на тебя несётся, ты поймешь, что не справляешься — пиши, звони, приходи. Я всегда рядом, даже если тебе кажется, что это не так… Ведь я тебя не оставляю, мне просто нужно немного устаканить свои мысли и стать тем, кто будет заслуживать твои слова о защите и безопасности.       Макс не сдерживается. Всё же позволяет слезам сорваться вниз по щекам и громко всхлипнуть. Крепко жмурится и утыкается носом во впадину у шеи истинного, практически в залозу, втягивая любимую лаванду и ощущая эту защиту, которую, как бы не думал Джордж, но он всё же даёт.       — Я тоже рядом, schatje.       Макс не говорит «но ты уже заслуживаешь», не говорит «я тебя люблю» и не просит Джорджа отменить решение. Роняет лишь то, что будет правильным в этом ситуации, как бы от этого не сжимало сердце и не рос дисбаланс внутри. Он уже раз проебался с обещанием дать время, поэтому в этот — позволит истинному прийти в себя. Да и главное, они всё ещё есть друг у друга. И всегда будут. Это просто такой период. Противный и тяжёлый.       Расселл аккуратно отодвигается и рассматривает заплаканное лицо Макса. Сквозь слёзную пелену на глазах это трудно делать, но уловить эти странные боль и смирение — удаётся. Всё же мягко и тоскливо-печально улыбается. Утирает костяшками пальцев правой руки слёзы на лице истинного, и чувствует, как нутро всё ещё не согласно воет. Ему не нравится эта пауза, но человеческая сторона душит любые протесты и мысли остаться. Джордж пытается держаться своего решения. Оно правильное, несмотря на то, что болезненное.       — Хорошего тебе дня и гоночного уик-энда.       От последнего обозначения сердце Макса ноет. Этот период, как минимум, не закончится к воскресенью. Блядь.       — И тебе.       Расселл дожидается негромкого ответа. Ещё раз ведёт ладонью по скуле истинного, пытаясь утереть остатки слёз. После медленно встаёт и, прикладывая необычайную силу, направляется к выходу из номера. Не сдерживается, всё же оборачивается прежде, чем скрыться в гостиной, и лишь после того, как он замечает картину перед собой, понимает, что это одна из больших ошибок в его жизни.       Ведь разбитый, потерянный Макс — это точно не то, что стоило увидеть прежде, чем окончательно очертить паузу. Это больно.

***

      Пятница. Пресс-зона. Баку. Азербайджан.       09:51       — Ты прочёл?       Хорнер появляется вновь неожиданно, тем самым заставляя Макса вздрогнуть и глупо моргнуть. Тот тут же как-то машинально утыкается взглядом в листок, который ему выдал по приезде в паддок ассистент главы отдела маркетинга, и пытается вспомнить, что там написано. Каждый раз, когда Макс пытался прочесть заготовленные ответы и ту легенду, которую Ред Булл Рейсинг разработали совместно с Макларен, его мозги отключались, а сам он невольно погружался в мысли, всё ещё пытаясь осознать тот масштаб пиздеца, который он сотворил.       Быть может, Макс принял бы это скорее, если бы позволил себе залезть в телефон, но он прекрасно понимает, что его там ждёт. Волны хейта, призывы к ненависти и пожелания смерти от фанатов Ландо и Оскара. И это невзирая на то, что парни вчера в свои сторис выставили чёрный фон с просьбами дать немного времени им всем, а ещё ни в коем случае никого не хейтить и они не разделяют весь негатив, что идёт на всех участников события, подразумевая именно Макса.       — Да, прочёл, — честно отвечает Ферстаппен и его голос настолько убитый, что заставляет Кристиана медленно перевести на него взгляд.       — Только вот таким тоном говорить не стоит, — резонно подмечает он, внимательно смазывая по парню. — Понимаю, что тебе сейчас трудно, ты проебался, но вы с парнями должны создать видимость, что между вами всё хорошо, и это всё неприятная случайность в моменте разговора.       — Никто из них на моё сообщение с вчерашнего утра не ответил, как мне создавать видимость того, что всё хорошо, не зная, как они?       — Честно? — внезапно спрашивает Хорнер, пододвигаясь ближе. Только сейчас Ферстаппен замечает, насколько уставшим он выглядит. Видимо, попытки исправить эту ситуацию с как можно меньшими репутационными убытками для него и их команды забирают много сил. — Меня не ебёт. Сам заварил это. Я вчера знаешь, сколько выслушал от Зака? И ничего противопоставить не сумел, ибо ну очевидно твой проёб. Поэтому сдержанно улыбаешься, показываешь дружбу и не говоришь лишнего.       Макс лишь шумно выдыхает носом, понимая, что это он и сделает. Но собраться трудно. В мыслях утренний разговор с Джорджем и фонящий факт паузы. Нутро тихо скребётся, не давая спокойствия, словно изнывая и наказывая за содеянное. За то, что он обидел и подвёл истинного своим нетерпением. Что между отцом и Джорджем — он всё ещё выбрал отца. Блядь.       Перед глазами возникает то изнеможённое, разбитое лицо Джорджа. Его серые потухшие глаза, покрытые слёзной пеленой, и сухие бледные губы. Потерянность и вина, которые он позволил ему увидеть, до сих пор жмёт у сердца пониманием, что Макс не может ему помочь. Потерял этот шанс, когда пошёл на поводу у своей нетерпеливости и Йоса, раскрыл истинность парней и практически подвёл Джорджа к новому припадку. Блядь, вот почему Ландо вчера прервал его попытку успокоить истинного: видимо, он знает эти сигналы Расселла. Наверное, видел в первый раз.       — Ты вообще как? — внезапно спрашивает Кристиан, прямым и безэмоциональным взглядом осматривая парня. Тот за две минуты моргнул лишь раз восемь, зависнув в своих мыслях. В целом, вид Макса одновременно желает лучшего и является куда более сносным, взирая на то, какое давление идёт на него. Лицо слегка припухшее, глаза красные, словно он много плакал, губы искусаны в кровь, пусть и намазаны бальзамом.       — Пойдёт, — безучастно отмахивается Ферстаппен, пытаясь проморгаться и дистанцироваться от потока мыслей. Хорнер лишь хмыкает, решая не лезть, но тут же улавливает странные ноты ауры в воздухе.       — От тебя кислотой вишни фонит. Ты не принял супресанты?       Это заставляет Макса резко повернуть голову к руководителю. Он принимал. Как и гормональные таблетки строго по графику, так и сыворотку колол в прошлую субботу. Но, видимо, на фоне стресса и происходящего нутро окончательно взбунтовалось. И это проблема, взирая на то, что его аура будет заметна.       — Принимал. Но похоже в этот раз сыворотка из-за этого всего… — «А ещё отсутствия Джорджа из-за паузы» — ехидно докидывает внутренний голос, но Макс решает это игнорировать. — Ну, она быстрее истощает свои свойства. Супресанты мне предстоит выпить лишь в субботу, поэтому нужно свести к минимуму моё появление в паддоке.       — Чудно, — сухо подытоживает Кристиан, понимая, что только этого ему не хватало. Если случайно вскроется суть Ферстаппена — можно смело выбрасываться из окна моторхоума. — А ты не можешь раньше выпить таблетки?       — Нет, — моментально ощетиниваясь, тут же резко отрезает Ферстаппен. Хорнер недоумённо сводит брови на такой напор, а потом поднимает руки вверх.       — Окей, я просто спросил. Просто раньше для тебя это было в порядке вещей и…       — А сейчас нет.       Факт своего слишком сильного напора Макс осознаёт уже после. Тема его здоровья, которую невольно задевает Кристиан своим вопросом и замечанием о его ауре, внезапно вновь выходит на передний план с чётким пониманием, что даже если будет стоять вопрос его раскрытия или же приёма супресантов, чтобы заглушить фон ауры, сейчас он выберет первое. Во-первых, присутствие Джорджа и его поддержка всё же перекрывают голос отца в голове (не всегда, но по большей части). А, во-вторых, его здоровье непосредственно связанно с возможностью иметь ребёнка в будущем, которого хочет он и которого хочет Джордж. И прерывать лечение, повышая риски, только из-за продолжения сокрытия правды, которую приучил прятать отец, — он не будет. Больше не будет. Он не подведёт истинного и, в целом, их в этом вопросе.       Из раздумий и этого неловкого момента вырывают шаги. Из-за дальнего поворота коридора показывается Зак, пресс-секретарь Макларен — Фрэнк, а за ними парни. Оскар, видимо, рефлекторно истощает давящую холодную ауру, словно в попытке сразу же очертить тот радиус, на который к ним лучше не подходить. Оберегает своего истинного, не желая, чтобы кто-то ещё причинил ему боль или заставил думать о плохом. Ландо идёт немного позади. Взгляд какой-то пустой, уставший, с нотками испуга и желания здесь не находиться. Сжимает лишь пальцами левую ладонь Пиастри, позволяя себе показывать эту едва уловимую слабину в тени своего альфы.       Макс непроизвольно вздрагивает, когда карий взгляд австралийца останавливается на нём. Холодный, колючий, с чётким посылом: не лезть и ничего не говорить. И это действительно убивает желание что-то сказать. Лишь неуверенно кивает в приветствии. Оскар несколько секунд глядит пронзительно, словно взвешивая все «за» и «против» ответного кивка, и всё же рвано ведёт подбородком вниз. Ландо, выглядывающий из-за его плеча, даже слабо улыбается, выразительно моргая. Это даёт надежду.       — Зак, — кратко кивает Хорнер, понимая, что протянуть ладонь для рукопожатия, сейчас будет лишним. Особенно после вчерашних долгих дискуссий.       — Кристиан, — в том же тоне отзывается руководитель Макларен. Кажется, ледяной воздух искрится.       Фрэнк нечитаемо обводит всех взглядами, а потом, не давая давящему молчанию настояться, открывает бриф на телефоне.       — Вы уже это слышали, но я повторю, — негромким, но серьёзным голосом начинает он. — Это была глупая случайность. Никакой ссоры или разногласия: пластырь уже отходил, а из-за слишком большой экспрессии разговора, случилось то, что случилось. Между вами нет напряжения, вы друзья, вы не злитесь на Ферстаппена из-за этого действия и никакого заявления писать не будете. Да, вы хотели бы, чтобы истинность открылась по-другому, но, видимо, сама судьба сказала, что пора. Вы не поддерживаете хейт и негатив, который идёт в сторону всех участников событий, и вы просите тишины и уважения к вашим отношениям, — чётко выговаривая каждое слово, напоминает пресс-секретарь Макларен, глядя в упор на пилотов Макларен. В момент переводит взгляд на Макса и добавляет: — А Вы — поддерживаете всё, что они говорят, а ещё публично извиняетесь, подчёркиваете, что ваши отношения — не изменились, и что Вы очень рады за то, что парни наконец-то могут быть собой, но всё же надеетесь и призываете фанатов дать время и пространство для всех нюансов, которые им нужно устаканить. Понятно?       — Мг, — едва слышно выдавливает Макс, кивая подбородком. От напряжения, сквозящего в воздухе, можно задохнуться.       — А вы? — переводя взгляд на стоящих в полутора метрах от него парней, спрашивает пресс-секретарь.       — Да, — хмуро отзывается Оскар, даже не смотря на Ферстаппена. Ландо также кивает в согласии, а после сильнее сжимает ладонь истинного, словно прося его сбавить обороты и попытаться расслабиться. Он бы окутал его феромонами, но знает, что Оск, который всё ещё не может принять то, что их истинность раскрыли, это воспримет в негативном ключе и в штыки, хотя это определённо его заземлит.       — Тогда, — мужчина глядит на наручные часы, — уже десять, пора пресс-конференции начаться, — со вздохом говорит он и смазывает нечитаемым взглядом по Хорнеру с Брауном. — Идите, но не отходите от легенды.       Он открывает дверь в зал, полный журналистов. Кристиан идёт первым, за ним Макс, а потом Ландо, Оскар и Зак — в целом, руководители команд — как подстраховка, которая в моменте сможет заткнуть ответ идущий не туда. В том же порядке они и присаживаются за стол, отчего Пиастри явно недоволен — ему хочется свести контакты с Ферстаппеном к минимуму, а Ландо, принявший эту ситуацию, словно буфер между яростью своего истинного и окружающим миром (Максом). Британец просто не знает, куда себя приткнуть, но, присаживаясь посреди длинного стола, выпрямляет спину и принимает самый спокойный вид, на который сейчас способен.       Шёпот, который полнил зал до момента, как они в него вошли, стихает, позволяя закрепиться выжидающе-напряжённой атмосфере. Радует то, что, невзирая на ожидание журналистами новых сенсаций, у них есть заготовленные ответы и объяснения, а вопросы, выходящие из их границ, позволяется игнорировать. В целом, сегодня никаких вопросов, лишь небольшие объявления.       Внезапно Макс, который до отчаяния хочет сбежать отсюда и закрыться в себе, ощущает чью-то мягкость взгляда среди этой большой толпы лиц. Серые глаза он находит слишком быстро и интуитивно, отчего нутро, к которому доходит сам факт присутствия истинного, наконец-то затихает, позволяя себе успокоиться на некоторое время.       Джордж стоит в конце зала у аварийного выхода вместе с Тото. Их практически не видно в тени ниши, да и, судя по всему, они не слишком горят желанием отсвечивать. А если кто-то их и заметит, то можно будет списать на интерес соперников, нежели какой-то личный мотив. Лица нечитаемые, в неком понимании — хмурые и недовольные. Позы закрытые: что первый, что второй — со скрещенными руками на груди. Расселл едва заметно ведёт подбородком в поддержке, когда истинный его замечает. Не позволяет себе улыбнуться или махнуть ладонью, но морщина между бровей разглаживается, и он просто кивает, словно напоминая Максу, что он не один.       И это заметно успокаивает Ферстаппена. Заземляет пониманием, что даже в эту их вынужденную паузу Джордж пришёл его поддержать. Пусть и на расстоянии. Пусть и не позволяя себе ничего лишнего. Но пришёл. А присутствие — уже многого стоит.       «Я всегда рядом, даже если тебе кажется, что это не так…»       «Теперь всегда буду рядом. Даже когда ты этого не захочешь, я всё равно буду рядом, солнце…»       Две фразы, два обещания, которые сказал Джордж в разное время, но в одинаково сложных ситуациях, моментально выныривают из памяти и заставляют чувствовать тепло внутри от одного понимания, что Расселл их держит. Даже в этот сложный период, даже имея большую обиду и разочарование в нём, он держит. Впервые в жизни его действительно не подводят. Господи, Джордж — идеальный. И он его не заслуживает. Совсем не заслуживает.       — Доброе утро всем. Спасибо, что пришли, — прерывает тишину Зак, пододвигаясь ближе к микрофону. — Хочу сразу же сказать и предупредить, что сегодня не будет длинной пресс-конференции, и все ваши вопросы прошу оставить при себе. Не забываем, что пятница — ещё и день практик, и парням нужно готовиться к соревнованиям. Но мы обязательно позже сделаем более глобальную пресс-конференцию, чтобы ответить на все интересующие вас моменты в границах разумного. Сегодня же пилоты просто дадут свои комментарии насчёт случившегося. Прошу тишины в зале и внимания.       Недовольное шушуканье от чёткого факта, что части с вопросами — не будет, стихает также быстро, как и появляется. Макс ловит тот момент, когда Тото наклоняется к Джорджу и что-то говорит, на что тот лишь рвано кивает, не меняя своего нечитаемого выражения лица.       — С вашего позволения я первым возьму слово, — не успевает Браун и уточнить, кто следующим будет говорить, подаётся вперёд Оскар. Выглядит и звучит всё равно резко, отчего Норрис под столом спешит сжать его руку в успокаивающем жесте. — Здравствуйте. Отрицать очевидное — глупо, поэтому да. Мы с Ландо действительно истинные, и предугадывая ваши гениальные вопросы: «сколько уже времени в этом статусе?», отвечаю, что сверьте по информации, когда мы начали носить пластыри…       — Оск… — едва слышно роняет Ландо, слегка наклоняясь в его сторону. — Сбавь обороты, пожалуйста, — в небольшое расстояние между ними добавляет он, и Пиастри рвано кивает. Звучат щелчки фотоаппаратов, и Макс чувствует, как к нему доходит та давящая от недовольства происходящего аура Оскара. Радиус небольшой, но его хватает, чтобы задеть его. Омега-нутро недовольно сипит на это и хочет к своему истинному. Впрочем, по тому, как нервно переступает с ноги на ногу Джордж в конце зала, становится понятно, что Расселл это чувствует.       — Мы не будем разглашать наши личные моменты и информацию, даже о том, сколько времени вместе. Главный ответ: да, мы пара. От того прошу отнестись с пониманием и чётким осознанием наших личных границ, — голос Оска становится немного мягче, и он, не глядя вниз, сам переплетает свои пальцы с пальцами Ландо.       Ферстаппен невольно вздрагивает, осознавая, как легко у британца получается заземлять своего альфу. Норрис такой естественный даже в этом подавленном состоянии, а он… Макс вновь находит глазами своего истинного, внимательно наблюдающего за ним, и гонит от себя мысли о «неправильности». Джордж сказал, что с ним всё хорошо, и тут вся проблема именно в нём самом, в Расселле. Но трудно настроиться на нужную волну, принять это, когда всю жизнь тебя заставляли себя подавлять, а при искренних попытках помочь своему истинному, как омега, принимая свою сторону, — получаешь стену. Факт есть факт: он не умеет быть омегой, что бы Джордж не говорил. И от этого тошно.       — Вчерашнее, а именно импульсивный разговор моего истинного с Максом, был глупым стечением обстоятельств, которое привело к тому, к чему привело. Наша истинность вскрыта, но хочу подчеркнуть, что мы не злимся на Макса. Он наш друг и не сделал этого специально. Между нами нет напряжения и недопониманий, мы не будем писать на него заявление, поэтому прошу прекратить все спекуляции насчёт этого.       Пиастри заканчивает свой монолог резко. Ставит точку, откидываясь на спинку стула, и одаривает всех безэмоциональным взглядом, скрещивая руки на груди. А когда замечает Джорджа в конце зала — едва сдерживается, чтобы не позволить глазам стать красными, полными предупреждения и охраны своей территории. Фрэнк, стоящий под стеной, недовольно поджимает губы, понимая, что этот вид пилота совсем не резонирует с тем, что он говорит. И этот дисбаланс прекрасно замечают журналисты. Зак едва ведёт подбородком в сторону, мол: «а я что сделаю?», Ландо упрямо продолжает пытаться заземлить истинного. В этот раз — положив ладошку ему на бедро.       Кристиан незаметно толкает Ферстаппена локтём в бок, тем самым давая понять, что время и ему вступать, чтобы не затягивать это мероприятие и не ощущать и без того странно-напряжённую атмосферу.       — Добрый день, — Макс запинается, чтобы прочистить горло и дать своим мыслям пару секунд встать в нужный ряд слов. Но указания пресс-секретаря забываются, как и то написанное на бумажке. — Не буду в который раз рассказывать о ситуации, которая сложилась, а просто ещё раз принесу, в этот раз свои публичные извинения за то, что раскрыл истинность своих друзей, Ландо и Оскара. Я не хотел этого, и это, правда, глупая случайность, которую я признаю, и беру за неё ответственность, — негромко и сдержанно произносит он, в момент наклоняясь ближе к микрофону. Видеть эти выжидающие лица перед собой, это как стоять перед стаей голодных псов, — они готовы наброситься за любой неправильный жест или слово. И Макс чувствует, что они лишь и ждут его оговорки или ошибки. На мгновение позволяет себе вновь посмотреть на Джорджа, а после расфокусировать взгляд поверх голов прессы. — И я прошу всех дать им время и пространство, чтобы принять открывшийся факт и решить все нюансы. Я прошу уважения к их личной жизни, — искренне проговаривает Ферстаппен, понимая, что это не только написанное отделом маркетинга, но и его внутреннее желание, чтобы друзьям дали спокойствие. Хотя на листике и в указаниях точно было что-то ещё. — Спасибо.       Макс выдавливает из себя корявую, мягкую улыбку и отодвигается назад, нервно перебирая пальцы одной руки второй. Давление ужасное, он всё ещё хочет отсюда сбежать. Но самое блядское то, что даже если он скроется из виду, то не скроется от своих мыслей, которые затихли лишь на этот небольшой перерыв, давая пространство и возможность мнимо собраться.       Внезапно, не давая недоумённому шёпоту распространиться по залу, Ландо наклоняется к микрофону и негромко, но чётко произносит:       — И мы с Оскаром очень сильно просим наших фанатов не писать те вещи, которые они пишут под постами Макса и всей команды Ред Булл Рейсинг. Мы не поддерживаем откровенный хейт и травлю, и они нас лишь больше расстраивают. Макс — наш друг, который сделал это не со зла, а случайно. Впрочем, мы и так планировали в скором времени предстать миру, как пара, поэтому Макс лишь слегка ускорил этот процесс, — под конец у Норриса на лице появляется мягкая, едва уловимая улыбка, говорящая об искренности, дающая надежду. Он аккуратно поворачивает голову к рядом сидящему Ферстаппену и дарит ему тёплый, подбадривающий взгляд. И это немного успокаивает Макса — понимание, что не всё потеряно, что всё можно исправить. — Да и Макс бы никогда не сделал подобного специально, имея свою тайну истинности, — спокойно добавляет он, а после в момент как-то ехидно-добродушно улыбается. — И знаете, что меня больше всего успокаивает? В неком роде я нахожусь в предвкушении вашего откровенного ахуя, — все тут же дёргаются, недоумённо косясь на Ландо, позволившего себе мат, — от того, когда Макс и его пара предстанут перед вами. Поверьте, такого крутого поворота не имеет ни один голливудский фильм.       Ферстаппен испуганно замирает, боясь, что Норрис сейчас с плеча рубанёт правду, чтобы отомстить. Хотя, впрочем, и этих слов хватает, чтобы докинуть несколько очков теории его истинности с Расселлом. Быстро находит взглядом Джорджа в конце зала, и замечает, как тот невольно напрягается, выпрямляясь. Впрочем, как и Вольфф подле него. Внутри всё обдаёт холодом и страхом, но снаружи Макс выдавливает из себя мягкую усмешку, показывая расслабление и что всё хорошо. Сердце, как и залоза, адски стучит.       Зак и Кристиан переглядываются, словно в немом вопросе, кто прервёт Ландо, а вот Оскар вздрагивает и быстро находит ладонь истинного под столом, чтобы сжать и уберечь от глупости, если такая залетела ему в голову. Как бы он не злился, но желать зла и подобного опыта друзьям всё же не хочет. Такого никто не заслуживает.       — В любом случае, пресс-конференция закончена. Спасибо за внимание. Без вопросов, — ставит жирную точку во всём этом Норрис, первым вставая из-за стола. Журналисты тут же подскакивают со своих мест и всё же пытаются задать волнующие их вопросы, словно факт, который озвучил в начале Зак и которым закончил Ландо, не имеет ценности.       Макс на автомате направляется за парнями, чувствуя, как его в спину подталкивает Кристиан. Охрана не позволяет прессе приблизиться к ним, что уже крайне радует, хоть это и не убирает давления, которое, словно с каждым ударом сердца лишь увеличивается внутри.       Прежде, чем вновь оказаться в коридоре, Ферстаппен успевает стрельнуть взглядом в сторону Джорджа. Но его за вставшими журналистами не видно. Нутро, осознавая, что истинный не рядом, вновь начинает набирать обороты: нудит и грызёт, утопая в укоризне.       — Ну, вроде всё прошло нормально, — сухо говорит Хорнер, устремляя взгляд на Зака и Фрэнка.       — Могло быть и лучше, — недовольно подчёркивает пресс-секретарь и упирается многозначительным взглядом в Оскара. Тот показательно делает вид, что этого не замечает. Впрочем, может и не показательно, ибо раздражённо тупится в стенку перед собой, совсем не контролируя властную и удушающую ауру. — В любом случае, нам предстоит ещё обговорить глобальную конференцию и…       — Никакой глобальной конференции, — чётко отрезает Пиастри, и последнее слово отдаёт рычанием. Ландо моментально подходит ближе и невесомо переплетает пальцы во всё тех же попытках заземлить. — Никаких вопросов о наших отношениях. Я не позволю копаться в нашем белье.       — Оски…       — Ландо, нет, — негромко, но тоном, который даёт понять, что вопрос не подлежит оспариванию, выдыхает Оскар. Норрису не остаётся ничего кроме, как податливо кивнуть. Макс неловко стоит сбоку, подле Хорнера, не зная, куда себя приткнуть и что ему делать. Не знает, даже как попрощаться, чтобы уйти готовиться к практикам.       — Ладно, — понимая, что сейчас точно не стоит обговаривать этот вопрос, кивает Фрэнк. — Зак, Кристиан, у меня ещё есть некие вопросы, но думаю, что нам лучше обсудить их отдельно, — намекая на то, на каком взводе Пиастри, спокойно добавляет он. Руководители кивают и, молча, направляются за удаляющимся по коридору мужчиной.       Макс остаётся наедине с парнями, искренне не зная, что говорить. Чувство вины всё ещё душит, как и понимание того, что все его сообщения были успешно проигнорированы. Он не знает ни их мыслей, ни того, в каком они, действительно, состоянии. И не может найти слов, которые могли бы передать и сотую часть укоризны и искреннего раскаяния, которые чувствует. Макс проебался.       — Ребят, простите. Я, правда…       — Ферстаппен, засунь свои извинения знаешь куда? — хмуро прерывает его Оскар, моментально расправляя плечи. Леденящая аура дешёвых сигарет давяще смазывает по рецепторам, заставляя Макса поморщиться. — Просто, блядь, нас не трогай. Ты…       — Оск, — мягко зовёт его Ландо. Сильнее сжимает ладонь и ловит его взгляд. Смотрит мягко, но с чётким оттенком давления прекратить. — Пожалуйста, не дави. Мы об этом уже говорили.       По Пиастри видно, что он хочет сказать что-то ещё язвительное и грубое, но не решается. Глядит безэмоционально в ответ на истинного, бегая карими глазами по его лицу, и всё же невольно затыкается. Не заземляется, не успокаивается. Просто затыкается, понимая, что Норрис против этого. Против его агрессии и попытки выплеснуть злость и ярость на другом омеге. Пусть и полностью виноватом в этой ситуации, в которой они все оказываются.       — Ладно, — всё ещё резко отзывается Оскар, сверкая предупредительными огоньками в сторону Макса. Тот с момента, как его заткнули, лишь неловко стоит за два метра от них, пытаясь бороться с ужасными мыслями, что давят хуже ауры австралийца. — Пойдём к нам? Нам нужно готовиться к практике.       — Да, пойдем, — едва заметно приподнимает уголки губ Ландо, слыша наконец-то мягкость в любимом голосе. — Но дай мне несколько минут, хорошо?       — Золотко…       — Оскар.       — Ладно, — сдаётся Пиастри, явно недовольный этой идеей истинного. Ландо позволяет себе лукаво цокнуть языком и, быстро наклонившись, чмокнуть парня в щёку, после чего быстро сокращает расстояние с Максом.       Ферстаппен как-то испуганно дёргается, когда осознаёт, что британец направляется к нему. Тот останавливается в двух шагах и глядит как-то нечитаемо. Слегка нахмурившись, но ясно. С нотками странного понимания и даже сочувствия. Хотя, казалось, эти эмоции должен испытывать он. Нет, Макс их и испытывает, просто уже и боится их проявлять, взирая на обоснованную агрессию Оскара по отношению к себе. Да и как-то в момент все мысли и слова извинений улетучиваются из-за этого шага Ландо навстречу.       — Выглядишь дерьмово, — негромко констатирует факт Норрис, понимая, что не хочет проторчать в тишине долго.       — Это лучше, чем я думал, — выдавливает из себя эту шутку Макс, но голос звучит крайне убито. Со стороны Ландо слышится краткое насмешливое хмыканье. Но попытка посмотреть Ландо в глаза не удаётся, ведь груз вины выносить сложно. Друг не должен меньше, чем через сутки после случившегося пиздеца быть таким… дружелюбным? Чёрт его знает, каким. Но Макса это одновременно радует и даёт понять, насколько он психически незрелый. — Я ещё раз искренне прошу прощения. Я понимаю, что они для вас пустой звук… — злобно-насмешливое фырканье Оскара со стороны, которое так и говорит: «как ты, блядь, догадался?», сбивает Ферстаппена с мысли. Всего на пару секунд, ведь внимательно слушающий Норрис аккуратно склоняет голову на бок и, кажется, добавляет огоньки подбадривания в свой взгляд. — Но я, правда, этого не хотел. И я не понимаю, почему я решил, что это хорошая идея. То есть… я понимаю. Это всё отец и его слова, а я… Блядь, неважно… Короче, это моя вина и мои загоны. Просто простите.       Брови Ландо на пару секунд сходятся на переносице, пока он слушает сбитое объяснение-извинение голландца, цепляется за слова «загоны» и «отец» и делает пометку подумать об этом позже, ибо всё звучит слишком странно.       — Макс, выдыхай, — не сухо, но близко к этому говорит Ландо, осознавая, что не чувствует такой злости к парню, как вчера. В целом, вся эта ситуация хоть и тяжёлая, но определённо не такая уж и страшная, какой казалась изначально. То есть, да, раскрытие истинности — это пиздец. Но быть откровенным, глубоко внутри Норриса есть небольшой радостный огонёк, что это случилось, ибо это реально то, чего он хотел с начала сезона. Конечно, хотелось без вынужденного аутинга, но всё равно спасибо Максу, что подтолкнул их с Оскаром к этому. Ведь Пиастри, несмотря на их договорённость, последний месяц отвергал все попытки Ландо поговорить о подготовке, и точно бы ещё долго тянул с этим, пока они не упёрлись бы в дедлайн договорённости.       — Я вроде нормально дышу, — хмурится Макс, не понимая сказанного.       — Я, в целом, о ситуации, — более мягко отзывается Норрис. — Всё же, давление там, — он кивает головой в сторону двери конференц-зала, — было сильное.       — Нормально, — не зная, что ещё отвечать на эту странную то ли заботу, то ли понимание со стороны Ландо, пожимает плечами Макс.       — Не нормально. Лично мне было не нормально, как омеге, — тут же возражает друг, позволяя «и тебе, как омеге, к слову, тоже» зависнуть в воздухе. — Я перевёл часть внимания с нас на тебя и догадки о твоём истинном, Макс. Конечно, в некотором понимании, это лишь добавило твёрдости теории о твоей истинности с Джорджем. Но я считаю, что мог это сделать на правах пострадавшего человека, — ровно и как-то отсутствующе всё же объясняет свой порыв Норрис, игнорируя настороженный взгляд Оскара. Тот терпеливо ждёт его, стоя за два метра от них. — Да и хейт на тебя уменьшится, лишь внимание к теориям возрастёт, — пожимает он плечами, рассматривая, как на лице Ферстаппена проступает понимание этой, действительно, гениальной многоходовки.       — Спасибо, — лишь и находить, что сказать Макс, всё ещё чувствуя, как изнутри его ест вина. — Надеюсь, вы сможете меня простить… Хотя бы когда-то.       Ландо измученно улыбается. Как-то с нотками печали, но чистого понимания. Ему бы, наверное, стоило злиться, ненавидеть и презирать голландца, но он не может. И тут не только дело в терапии, которую он когда-то прошёл и которая до сих пор помогает справляться с подобными ситуациями. Нет. Внутренний омега прекрасно понимает, почему у Макса был такой напор и почему он не реагировал на его слова. Против требований животной половины трудно идти, особенно, когда дело касается твоего истинного, который закрывается и не даёт ответов. Несмотря на то, что Джордж и собирался рассказать Максу обо всём, Норрис искренне волен считать, что это он довёл их всех к этому. Хотя, как человек, пострадавший в тех событиях и понимающий, что грызёт Расселла, в целом, не может злиться и винить кого-то. Он понимает каждого, но в тот же момент ставит себя и свои чувства на первое место. И это нормально. Нужно просто немного времени, чтобы всё это разгрести.       — Всё будет хорошо, Макс, — спустя недолгие полминуты негромко произносит Ландо, позволяя себе протянуть ладонь и некрепко сжать плечо друга. Тот от этого дёргается, на мгновение глупо смотря на это, а после быстро утыкается взглядом назад. — Давай просто переждём этот шторм, хорошо? Но если что, — он наклоняется ближе и опускает громкость голоса до крайнего шёпота, — я тебя понимаю.       И эти слова дают немалую надежду на то, что всё можно выправить. Ландо на него не злится. Быть может, немного. Но главное, что понимает.       — Хорошего тебе уик-энда, — слабая улыбка в виде приподнятых уголков губ и несильный хлопок по плечу.       — И тебе… вам… — выправляется на автомате Макс, ловя себя на неприятной мысли, что эту фразу он уже слышит второй раз за утро, и она ему не нравится. Точно станет триггерной. Проводит британца взглядом, всё ещё ощущая эту давящую ауру Оскара. Тот показательно недовольно хмыкает и протягивает руку навстречу истинному. Ландо тут же обхватывает её своей ладонью и позволяет парню себя уводить.       Ферстаппен наблюдает за этим с неким долгожданным расслаблением и болезненной тоской. Первое — ибо всё можно исправить, а дружбу вернуть. Второе — ибо ему до ужаса хочется к Джорджу и его защите.

***

      Воскресенье. Паддок. Баку. Азербайджан.       10:36       Шум паддока глушится собственными мыслями.       Максу никогда так не было всё равно на окружающий мир, как в этот момент. Впрочем, последние три дня. Ровно с того момента, как Джордж попросил о паузе — небольшой, но нужной — мир словно приглушили и убрали яркость. И мозгами он прекрасно понимает, зачем этот период. Но который день это ощущается, словно у него забирают возможность дышать. Нутро скулит. В груди горит адским пламенем. Не хочется ничего, кроме как исчезнуть. Или к Джорджу. Теперь всегда хочется к Джорджу.       До этого момента Макс никогда не задумывался о том, насколько истинный, в целом, успокаивает и дополняет его нутро. Та самая бухта умиротворения посреди этого хаоса. Даже в утро пятницы, когда за окном весь мир сходил с ума от новости об истинности Макларен, когда Джордж был зол и разочарован в нём, подле него было спокойно и тихо. Ибо он знал, что не один, что Джордж рядом, что всё равно есть поддержка. Да, Расселл не отказался от него, просто пауза, и сказал, если ему будет трудно — Макс может к нему прийти. Но всё равно это не то ощущение, которое было раньше. Ведь до случившегося Макс знал, что Джордж будет рад ему всегда, ведь между ними не было недоговорённостей и обид, а сейчас это словно нарушение просьбы о дистанции и паузе.       В целом, дни практик тянулись очень долго. Пятницу и субботу он старался лишний раз не отсвечивать в паддоке, и не только из-за фонящей ауры, но и из-за шёпота, который тут же появлялся позади. Юки, знающий его тайну, лишь подбадривающе улыбался и хлопал по плечу, молча суя в руки энергетики, как единственное, что могло успокоить сокомандника.       Стоило Максу оказаться в комнате с другими пилотами, где были и Макларен, все вопросительно замирали и проводили заинтересованную дугу от него к ним и наоборот. Шарль обычно тут же подхватывал его под руку и уводил в другой зал, а Оскар после этого недовольно рычал на всех, прямым текстом говоря заняться своими делами. Джордж в такие моменты напрягался, но, встречаясь взглядами с Максом, если тот ещё был с ними, сжимал руки в кулаки, пытаясь успокоиться.       Также Ферстаппен всё ещё игнорировал существования соцсетей и хоть чего-то, кроме вотсапа. И то заходил туда, чтобы отписывать краткое «ок» на указания Хорнера и отдела маркетинга, а также на сообщения Шарля, который проверял его самочувствие и спрашивал его местонахождение, чтобы каждую свободную минуту составить компанию и отгородить друга от того давления, травли и хейта, которые можно было услышать выйдя из паддока. А ещё Макс временами долго смотрел на чат с Джорджем, на зелёную точку у фотографии и последнее сообщение перед ссорой в четверг, но после случившегося.

20:24 [Джордж]:       

я буду через полчаса       

      Сухой факт, который сквозит раздражением и злостью. Поэтому обычно после этого он выключал телефон, хотя всё же позволял себе перед этим смазать по предыдущему сообщению — глупой фотографии Джорджа, которую тот скинул ему утром четверга. Там Расселл сидит недовольный на стуле в своей комнате с видом, словно сейчас блеванёт от салата, который ему выдал тренер. Кими сфотографировал по приколу, на память, как момент того, что старший, проиграв пари, давился и его порцией несъедобной херни. Но даже это недовольное лицо Макс находит крайне милым и родным. После таких мыслей нутро обычно противно и долго скулило.       Макс вздыхает и заворачивает в пролёт между моторхоумами Ред Булл Рейсинг и Макларен в надежде побыть в тишине. Это давление, люди, косые взгляды и шёпот настолько утомляют, что он не знает, куда спрятаться, отчего молча исследует паддок в поисках новых укромных мест. И это одно из них: небольшое, едва приметное с улицы и сюда редко кто заходит. Приваливается бёдрами к непонятным ящикам, стоящим под стенкой и ловит себя на мысли, что сигареты, однако, сейчас не хватает. Но он бросил, и это вредит здоровью, поэтому остаётся довольствоваться лишь свежим воздухом и попыткою скрыться от собственных мыслей.       — Макс.       Голос отца заставляет устало прикрыть глаза и моментально ощетиниться. После разговора в среду Йос старался особо с ними не пересекаться, лишь изучал издалека, словно наслаждаясь тем, как ему плохо.       — Рара́, оставь меня, — устало бросает Ферстаппен-младший, игнорируя то, как мужчина подходит со стороны прохода к заднему входу моторхоума Ред Булл Рейсинг, а не проходной улицы.       — Да я поговорить просто хочу и…       — Я не хочу.       — …поддержать.       Последнее слово заставляет Макса глупо моргнуть, уставившись на отца. Истерический смешок вырывается из груди. Поддержать? Серьёзно? После того, как сам подтолкнул его к тому, чтобы заварить всю кашу? Точнее, не так. Поддержать после того, как всю жизнь подавлял его и крутил его решениями, как было угодно ему? Поддержать, когда никогда этого не делал?       — Я хуй знает, что даже сказать, — сохраняя на лице недоверчиво-истерическую улыбку в виде приподнятых уголков губ, отвечает Макс. — А ещё хуй знает, как тебя послать нахуй, чтобы ты реально пошёл, — игнорируя настороженное, ослабленное нутро, которое держится на одних лишь супресантах, внезапно докидывает он, чувствуя, как чаша терпения переливается. В том, что он раскрыл истинность друзей — большая вина именно Йоса.       — Я твой отец, Макс.       — И?       — Не забывайся.       Макс лишь невесело фыркает, отрицательно покачивая головой. Отец. От этого слова лишь одно название. Он никогда не желал ему ничего хорошего, требуя взамен всё и даже больше. Быть послушным. Стать лучшим. Скрывать свою суть. Макс никогда не слышал добрых слов, не ощущал поддержки. Лишь запугивание, физическое насилие и давление. Йос разрушал его и его жизнь раз за разом. Укреплял его неуверенность в себе, развивал агрессию и приучил прятать настоящего себя. Макс даже не знает, какой он на самом деле. И от этой мысли страшно. Макс давно потерял себя и лишь начинает искать этот путь назад. Благодаря Джорджу. А ещё ребятам.       Но сейчас Йос практически разрушил его жизнь. В который раз.       На эту реакцию Ферстаппен-старший недовольно сжимает челюсти и сощуривает глаза, останавливаясь в полутора метрах от сына. Позволяет своей ауре фонить в воздухе, прощупывая почву, а когда замечает, как морщится недовольно сын, добавляет немного давления, словно в попытке наказать за эту его реакцию.       Макс ловит себя на неприятном, истерическом осознании, что отец не только знает, куда давить и что говорить, чтобы вывести его из равновесия, он ещё знает, когда парень не имеет защиты в лице истинного и сыворотки с его аурой. То есть, да. Джордж не отказался от него и защита — есть, но не в этот момент. Следующая мысль о том, что если Йос ему сейчас навредит, то Расселл точно озвереет, впервые пугает осознанием. Ибо это не о защите, которая ему нравится, а о припадке, который ужасен своим фактом.       — Блядь, отъебись от меня, хорошо? — как-то устало, но обозлённо произносит Макс, отчаянно стараясь не обращать внимания на отцовские феромоны, которые давят. — Ты постоянно отравляешь мою жизнь и делаешь её хуже. Ты — вина тому, что я такой неправильный. Ты подавлял меня и подвёл меня к этому моменту, где я не знаю, кто я, и меня ненавидит весь мир.       — О нет, это ты сам не сумел совладать с эмоциями. Это твоя слабость. Ты омега, сын.       — Да, я омега, — делая шаг навстречу, негромко, но уверенно произносит в голос Макс то, что говорил — признавал — от силы раз пять в своей жизни. — Да, я более эмоциональный от природы. Но это не слабость. Это привилегия — лучше чувствовать людей и своего партнёра. Это то, что ты никак не можешь найти в своей жизни, да? Не зря ведь уже третий брак и постоянные измены на стороне.       — Следи за словами, щенок, — внезапно в глубине голубых глаз загораются красные огоньки.       — А что? Я не прав? — измученно усмехается Макс. — Opa научил тебя презирать омег, но не научил, как тогда строить отношения и искать поддержку, ведь так? Тебе этого не хватает — любви, эмоций и чувств. Ты никогда не любил, потому что не знаешь, как это делается. И ты запрещал себе чувствовать, ибо всегда считал это слабостью. Только вот беда в том, что это не слабость, а искренность. То из чего состоит блядская жизнь — из моментов эмоциональности, которую ты себе позволяешь. И тут не проблема в том, омега, бета или альфа ты. Тут проблема в человечности, которой у тебя нет и никогда не было.       Свою тираду Макс произносит как на духу. Смотрит прямо на отца и чувствует, как чаша терпения не просто переливается, она переворачивается и разбивается на тысячи кусочков.       — Ты пытался меня исправить, потому что сам хотел чувствовать. Позволять себе это делать, потому что твой отец заглушил это в тебе. А ты пытался заглушить это во мне, ведь будь я альфой — это было бы сделать куда проще, да? Передал бы мне свои установки в наследство и радовался сыну-ублюдку, — голос Макса звучит крайне сломленно, но в тот же момент с невероятным напором, подпитываемым той волной злости и ненависти к отцу, подавляемой всю жизнь. Сейчас терять уже нечего, а осознание того, что сделал ему отец, лишь с каждым днём больше кроет своими ужасами. — Но я омега. Твоё полноценное разочарование, которого, если можно было и «сыном» не называл бы. Да, рара́, я раздвигаю ноги. Да, я буду рожать детей и, если понадобится, буду жить в тени своего альфы. Но всё равно у меня будет то, чего тебе никогда не ощутить — я буду любим, — человеческая половина искренне радуется освобождению от придушенных эмоций по отношению к отцу, а вот омега внутри протяжно скулит, чувствуя давление холодной ауры. Хочет к Джорджу. — Я уже любим. И я люблю, невзирая на то, что ты давил это во мне, — Макс чувствует, как волна слёз гнева подкатывает к глазам, застревая посреди горла. Он делает паузу всего на пару секунд, а после вновь глядит на отца, чувствуя крайнюю степень ненависти. — Да, я не умею это делать правильно, потому что ты не позволял мне этому учиться и никогда не показывал правильный пример. Но я научусь, потому что мой любимый человек рядом. Потому что меня любят и принимают таким, какой я есть. И я впервые за всю свою жизнь там, где хочу находиться, и с теми людьми, с которыми хочу.       Йос молчит. Его голубые глаза — уже красные, а челюсти сжимаются практически до скрежета. Аура давит. Этот неприятный, истощающий холод ноябрьского ветра и дождя, который пугал его с самого детства, всё ещё давит и он всё ещё не умеет ему противостоять, когда один. Он уязвим. Он слаб.       — Я ненавижу тебя, рара́. И я бы действительно хотел никогда не рождаться, нежели иметь такого отца, как ты, — голос Макс едва ощутимо дрожит от грёбанных чувств. Слёзы покрывают глаза, но он отчаянно не позволяет им сорваться вниз. Не при отце. Нельзя доставлять ему такое удовольствие. И плевать, что это о «слабости». Ведь это не о слабости — это о человечности. — И как только представится возможность, я, не раздумывая, отрекусь от твоей фамилии, чтобы не иметь ничего общего с тобой.       — О, ты уже о свадьбе думаешь? А Расселл в курсе о твоих розовых мечтах?       — Я думаю о своём будущем, где нет тебя, — негромко отвечает Ферстаппен-младший, чувствуя, как скопившаяся боль всех этих лет душит невозможностью ничего сделать. — Если бы я мог, я бы и кровь свою от твоей отчистил, чтобы не передавать это дальше. Не передавать своим детям.       Эти слова выбивают воздух из груди Йоса. Тот изумлённо приоткрывает рот и чувствует, как нутро по-особенному начинает беситься. Оно не просто не довольно. Оно взбешено. Эти слова — одно из худших, что можно сказать любому альфе. Факт, что его гены — плохие и от него отказываются. Это искреннее нежелание иметь что-то общее.       — Как ты смеешь такое говорить своему отцу, мелкий, слабый щенок?! — с каждым словом голос мужчины всё чётче и чётче отзванивает рычанием. Понемногу он наступает на сына, сжимая руки в кулаки. — Думаешь, если обзавёлся истинным, можно отца в грязь втаптывать?! Ты просто неблагодарный, блядский оме…       — Неблагодарный?! — истерически фыркает Макс, в момент ощущая странный прилив сил. Но так же, как он внезапно появляется, так же внезапно и исчезает. — А за что мне, блядь, быть благодарным? За то, что ты подавлял меня?! За то, что я потерял восемь лет со своим истинным? За то, что ты подвёл меня к падению?! За это мне быть благодарным?! Или за то, что в будущем я могу…       Внезапно напор стихает, и Ферстаппен запинается, чувствуя, как омега внутри протяжно воет, а комок слёз и чувств горле не даёт до конца сказать: «не иметь детей». Йосу не к чему это знать. Он будет только рад, а Максу сейчас хочется в последнюю очередь, чтобы отец радовался его неудачам и проблемам. Чтобы он в который раз доказывал то, что не может принять его, как сына. Господи, как столько лет Макс, действительно, мог позволять делать отцу все эти вещи? Всю эту откровенную хуйню? Впрочем, он был запуган, и у него не было кому его защитить. Он был один. Ни мама, ни Шарль не могли ничего противопоставить против его отца-альфы со связями.       А сейчас есть Джордж. Спасибо, что есть Джордж.       — Просто, оставь меня в покое. Сделай хоть это, как мой отец. Хотя и отцом после всего этого дерьма я тебя назвать не могу.       Йос недовольно рычит, слегка поворачивая подбородок в сторону. В момент хватает не ожидающего сына за грудки левой рукой. Правый кулак вздымается вверх для удара. Омега-нутро протяжно скулит и требует защиты. Оно хочет к Джорджу, к своему альфе. Да и Макс сам сейчас отчаянно желает оказаться в объятиях любимого человека. Боже, какую же хуйню он сделал, когда пошёл на поводу у отцовских манипуляций.       В момент запястье Ферстаппена-старшего перехватывает крепкая хватка бледной ладони, не давая дойти траектории до конца. Макс видит, как эта хватка резко дёргает мужчину на себя, заставляя от неожиданности издать глухое «о» и отлепить от костюма Макса вторую руку, а после отпихивает вперёд, отчего отец не просто отшатывается, а практически отлетает на полтора метра от него. На ногах ему удаётся устоять, но вот аура лишь больше ползёт температурой вниз в раздражении.       — Какого хера Вы делаете? — негромко, но давяще шипит парень, выступая немного вперёд к изумлённому голландцу. Прохлада, смешанная с сигаретным дымом, тут же ударяет по рецепторам, перебивая любые феромоны со стороны Ферстаппена-старшего. Макс с неким расслаблением выдыхает, понимая, что эта аура на него не давит, она направленна на отца.       — Пиастри, — недовольно выдыхает сквозь зубы Йос, опасливо наклоняя голову к правому плечу. — Иди куда шёл. Это вообще не твоё дело.       — Вы хотели ударить члена моей стаи. Это моё дело, — голос Оскара уверенный и едва слышен, но в нём отчетливо сквозят ноты предупреждения и холодной ярости. Макс наконец-то отрывает взгляд от отца и утыкается глазами в крайне напряжённую линию плеч австралийца. Что-то внутри до конца не осознаёт эту ситуацию. Он сделал откровенную херню по отношению к нему и Ландо, а он всё равно за него вступается.       — Ах да, как я мог забыть о вашей стае, — презрительно фыркает Ферстаппен-старший, смазывая взглядом с Пиастри на стоящего чуть позади сына. — А ты ведь только рад стараться за парнями прятаться? Самое смешное, что твой недоальфа как-то эту стаю возглавляет, скидывая всю грязную работёнку на него.       — Йос, не забывайтесь, — делая ещё один шаг навстречу, пытается держать свой голос ровным Оскар. Ярость и ненависть пульсирует телом. И тут уже неясно к кому: Максу или его отцу.       Он становится невольным свидетелем этой ссоры в попытке скрыться от удушающего многозначного перешёптывания в моторхоуме. И к счастью или же к сожалению, слышит практически большую часть разговора. И про подавление, и про восемь лет, которые они с Джорджем потеряли и про падение. Господи, Макс мог упасть, а виной тому его отец — и это какой-то фарс, сюрреализм. Родитель ведь не может желать такого своему ребёнку? Он не знает ситуации, не знает обстоятельств, и, в целом, не должен был знать этого факта, ибо это личное, но эта ссора Ферстаппенов будит в нём новые размышления и даёт некое понимание загонов Макса, в целом. Блядь, теперь их странный разговор на собрании перестаёт быть странным.       — Это ты не забывайся.       — Вы не только давите на омегу, что запрещено законом, но и хотели его ударить, что, как неожиданно, тоже запрещено законом, — игнорируя перевод стрелок, всё так же негромко, но чётко, позволяя себе ироническую ремарку, произносит Оскар, исподлобья глядя на мужчину. Тот всё ещё с красными огоньками вместо зениц, всё ещё оголяет свои клыки и всё ещё давит своей аурой на них. Хотя скорее на Макса. Нехотя, но Пиастри блокирует ауру Йоса своей, отчего Макс в момент ощущает желанное расслабление. — Поэтому успокойтесь и отъебитесь от своего сына.       — У тебя проблем мало, что ты в чужие влезаешь? Пиастри, повторяю: иди куда шёл.       — Это я повторяю: успокойтесь, иначе я помогу это сделать.       Оскар позволяет себе выпустить клыки и блеснуть красными огоньками. Желание въебать Ферстаппену пульсирует в висках с четверга, но сейчас оно размылось настолько, что уже и не важно, какому именно Ферстаппену въебать. А, взирая на открывшиеся детали, и то, что к этой хуйне на дне прессы, оказывается, подтолкнул Йос, как-то чаша весов в сторону мужчины уже перевешивает. Оскар обычно в драки не влезает и желания такого не имеет, но сейчас, узнав некоторую херню из жизни Макса, руки чешутся.       Йос глядит прямо на парня. Замечает его готовность к стычке и размышляет. Альфа-нутро рычит, но останавливается на грани — не решается проверять возможности более молодого и очевидно сильного альфы. Понемногу успокаивается: прячет клыки и возвращает голубой цвет глазам. Но плечи себе повесить не позволяет, продолжает стоять в боевой стойке, излучая решительность в своих действиях. Меланхолично переводит взгляд с напряжённого Пиастри на сына позади. Тот стоит, пытаясь показывать отсутствие страха и неуязвимую гордость тем, что его защищает другой, а не он сам себя. Но в голове Макса слишком много неопределённых мыслей и ноль понимания, за что хвататься и что думать.       — Мы не закончили, Макс…       — Нет, Вы закончили, Йос, — тут же с давлением прерывает его Оскар, делая пометку сказать Ландо, чтобы тот поставил в известность Джорджа об этой ситуации. Сам он всё ещё не в состоянии, чтобы давать другу возможность обговорить случившееся. Это рано, и его нутро всё ещё таит большую обиду на Расселла за удар по гордости и не только. — Макс Вам сказал отвалить, и Вы это и сделаете, — тон не подлежит оспариванию. — Не забывайте, он не один. И это не только об истинности, но и о стае.       Ферстаппен-старший открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но в моменте лишь раздражённо и озлобленно хмыкает. Ещё раз смазывает предупреждающим взглядом по сыну, сталкивается глазами с красным огоньком глаз австралийца и всё же отступает. Делает шаг назад, оборачивается на каблуках и уходит прочь в сторону моторхоума Ред Булл Рейсинг.       Оскар проводит его внимательным взглядом, пока силуэт мужчины не скрывается в здании, и позволяет себе выдохнуть. И этот выдох словно снимает всю эту уверенность и силу, оставляя лишь груз проблем и усталость, которая полнит его последние три дня. И это замечает Макс. Ловит этот момент, как из грозного альфы, готового к драке, Пиастри становится изнеможённым парнем, аура которого фонит горькостью и холодом. И в голове лишь одно понимание — он тому вина.       — Оскар… — как-то бегло срывается с губ Макса, когда Пиастри уже разворачивается и хочет уйти. Он даже неуверенно и несильно придерживает его за локоть в попытке остановить.       Парень замирает как-то нехотя, позволяя плечами устало опуститься и показать всю грань давления проблем. Ферстаппен видит, как Оскар всё же шумно выдыхает, слегка качает головой в отрицательном жесте и медленно оборачивается. Не полностью, но становится вполоборота. Взгляд карих глаз выжидающий, с некой надломленностью и произошедшими нотами озлобленности, что всё же играют в глубине зениц. Но он не давит. Да, по сравнению с четвергом, когда Оскар хотел выместить на нём всю злость, взгляд не давит и наоборот даёт некую уверенность, что всё можно выправить. Нужно лишь дать всем время.       При виде немого вопроса на лице напротив, Макс глубоко вздыхает, крепче сжимая руки в кулаки. Мысли слишком хаотичны и они слишком метаются, чтобы выстроиться в какой-то логический длинный ряд, что не сделает хуже. От того с губ слетает лишь негромкое:       — Спасибо.       Оскар неопределённо хмыкает себе под нос, нечитаемым взглядом карих глаз впиваясь в лицо голландца. Там искренняя неуверенная благодарность, а еще ощутимая тень серости и вины, которую тот пока не может озвучить. Признаёт, но теряется. Пиастри раздумывает над тем, что видел в паддоке за эти года в отношениях Ферстаппенов, вспоминает те урывки сплетен, которые приносил Ландо, прокручивает разговоры с Джорджем, осознаёт только что случившуюся ситуацию. Он зол на Макса, крайне зол. Но за всем этим есть одно и чёткое понимание: Йос Ферстаппен — крайний уёбок. И определённо корень всех проблем идёт именно оттуда.       Макс молчит. Внимательно наблюдает за малейшими изменениями эмоций на лице всегда сдержанного Пиастри и ждёт. Он боится следующих слов и боится действий. Они могут дать понять, что его ошибку откровенный проёб не исправишь. И он всё испортил собственноручно.       Но в момент Оскар едва заметно кивает. Будто в ответе: «пожалуйста». Смазывает лишь кратким нечитаемым взглядом, а после ведёт им немножечко правее от лица Макса, словно замечая что-то позади. Он видит, как карие глаза остаются такими же холодными, но в глубине загорается некая покорность.       Ферстаппен оборачивается. Сквозь небольшой пролёт, среди множества людей, что суетливо проходят мимо, он чётко цепляется глазами за до боли родной силуэт. Джордж стоит слегка правее на обочине в конце пролёта и глядит прямо на них. Точнее на него. Сдержанно, отстранённо. Точно так же, как в первый месяц обретения их связи. И от этого внутри Макса что-то ноет у сердца. Ему не хочется видеть эту сухость и хладнокровие. Особенно, когда он знает, каким может быть Джордж.       Омега-нутро скребётся, скулит. Он разочаровал истинного. Господи, блядь, как же он разочаровал. Проебался. С треском. Не сдержал своё обещание, пошёл на поводу у отца и открыл миру, что пилоты Макларен — истинные. Конечно, случайно, но это всё же из-за той ебучей травмы неправильности и попытки вытянуть из Джорджа правду.       И самое ужасное осознание, которое накрывает Макса, это то, что он не заслуживает всего этого. Ни Джорджа, ни Оскара, ни Ландо. Даже в этот момент откровенной натянутости, ссоры и его вины, они не отвернулись. Не отвергли в стычке с отцом. Он не знает, сколько времени Джордж стоит там, и свидетелем каких действий стал, но уверен, что если бы не Пиастри, то истинный точно бы вмешался и не позволил Йосу ему навредить. Джордж ведь чувствует его нутром. Просто Оск оказался ближе и быстрее среагировал. Он не разбил стаю. Они не выбрасывают его из неё и, несмотря на момент кризиса, всё равно помогают.       И Макс точно этого не заслуживает.       Но впервые за жизнь осознаёт, что такое дружба и поддержка от своих людей. Не только от Шарля.       — Хорошей тебе гонки, Макс, — сухо роняет Оскар. Ферстаппен дёргается, тут же возвращаясь в начальное положение, но успевает лишь заприметить спину друга, которая удаляется по небольшому проходу к заднему входу моторхоума Макларен.       — И тебе, — всё же негромко говорит Макс, а после вновь оборачивается в сторону улицы, в надежде увидеть Джорджа. Но того уже там нет. Лишь фантомное видение, как Расселл стоял у стены, с напряжением рассматривая его.       Странное ощущение того, что это та самая начальная точка пути, в конце которого всё наладится, заставляет приятное тепло разлиться внутри.

***

      Воскресенье. После гонки. Баку. Азербайджан.       16:11       Скорость — это та вещь, которая может вернуть душевное равновесие за несколько минут. По крайней мере, Максу. Грустно осознавать, что занятие, которое заставил полюбить отец, действительно, помогает отбросить мысли и заземлиться. Это то, что он делает лучше всего; то, в чём он хорош. Единственное, где он в себе уверен.       Когда Макс приезжает первым, то не особо спешит вылезать из кокпита, понимая, что опять придётся делать вид, что всё хорошо и игнорировать освистывание фанатов, которые слишком яро отстаивают своих кумиров в лице Оскара и Ландо. К слову, первый врезался в стену на первом повороте, а второй — приезжает седьмым. Макс более, чем уверен, что в твиттере считают его виноватым в таком их заезде. Хотя, быть откровенным, скорее всего он и виноват. Когда моральное состояние подорвано — делать что-то хорошо не получается. Это он такой один придурок, которого отец заставлял показывать результат, невзирая на самочувствие.       Стюарды указывают идти на взвешивание, и Макс, нехотя, всё же спешит к весам. Взвешивается, после чего подходит к стойке первого места, медленно расстёгивая ремни шлема и подголовника. Игнорирует крики фанатов, концентрируясь на том, как Джордж, который приезжает вторым, и сам проходит все процедуры у весов.       Расселл невольно сжимает челюсти, слыша не слишком приятные пожелания с трибун, которые касаются его истинного, но лишь шумно выдыхает, напоминая себе успокоиться. Это всё ожидаемо, и он тут ничего не сделает. Утыкает взгляд на ровную спину Ферстаппена, прекрасно замечая, как тот прикладывает невероятные усилия, чтобы казаться спокойным и сдержанным. Нутро болезненно воет, требуя обнять и поддержать истинного.       — Поздравляю, Макс, — всё же позволяет себе негромко выдохнуть Джордж, подходя к стойке второго места. Ферстаппен на пару секунд замирает, слыша этот родной и мягкий голос, который сейчас полнится ничем и всем одновременно, а после аккуратно поворачивает к нему голову. — Ты молодец, как и всегда.       Он ловит этот мягкий блеск в серых глазах и чувствует, как нутро впервые с четверга наконец-то не ноет, а податливо мурчит, ощущая такое нужное и любимое присутствие истинного.       — Спасибо, Джордж. Ты тоже, — не лукавя, негромко отвечает Макс, всё ещё замечая симптомы болезни. Видимо, из-за истощения животной половины выздоровление происходит куда дольше. Ферстаппен вновь чувствует этот укол укоризны, что даже в этом есть его вина — не вскрой он истинность ребят, Джорджу не пришлось бы вступаться за него перед Оском, и его бы силы были на месте.       Расселл рвано кивает, берёт полотенце и утирает шею от пота, раздумывая над утренним инцидентом. Он не видел большинства, пришёл на моменте, когда Оскар уже что-то выяснял с Йосом, а Макс как-то неловко — то ли устало, то ли испуганно — стоял позади. Ему тогда хотелось подойти и влезть, но здравый смысл, указывающий на бурлящее нутро, для которого Йос, как красная тряпка для быка, и которое вновь начинало разогреваться, заставил остановиться и тихо наблюдать. Впасть в припадок и случайно убить отца своего истинного, конечно, заманчивая идея, но всё же стоит обойтись без любви на расстоянии и сквозь решётку. Хотя, Макс, который носит ему передачки, это, однако, интересно.       В любом случае, несмотря на то, что он с Пиастри всё ещё в ссоре и Джордж откровенно виноват, тот, не раздумывая, вступился и указал Ферстаппену-старшему его место. И Расселл делает пометку, что за это нужно поблагодарить. В целом, несмотря на этот кризис в дружеских отношениях, он всё равно доверяет Оскару.       — Ты нормально? — всё же решает спросить Джордж, понимая, что незнание его будет истязать больше, нежели правда. Глядит одним глазом на Карлоса, который взвешивается, а после полностью уделяет внимание Максу. Тот недоумённо хмурится, не понимая к чему именно этот вопрос. Слишком много тем и факторов, к которым это можно приписать, и везде самый главный ответ: «Нет, не нормально. Без тебя не нормально.» — Что Йос хотел? Он ничего тебе не сделал?       — О, — глупо издаёт Ферстаппен, понимая, что волнует Джорджа. Чувствует, как нутро скулит, подталкивая рассказать правду. Практически просит довериться и поведать всё, чтобы вновь ощутить защиту и присутствие истинного. Но здравый смысл напоминает о паузе и её причинах. Макс вздыхает, решая не лукавить: — Он ничего не сделал.       Мысль о том, что Йос хотел ударить, он отгоняет, понимая, что свидетелем этого истинный, слава богу, не стал. Ему искренне не хочется, чтобы Джордж потерял контроль и навредил, в первую очередь, себе.       Господи, как же хочется его обнять.       — Как всегда пытался учить меня жизни и доказывал, что я слабый, — Ферстаппен неоднозначно вскидывает плечами. — Но всё нормально. Оскар помог. И он меня больше не трогает.       — Хорошо, — медленно и негромко изрекает Джордж, пытаясь успокоить нутро, которому не нравится сам факт, что Йос посмел что-то иметь к Максу, в целом. Ему казалось, что он доходчиво объяснил, почему ему стоит от своего сына отъебаться и, в целом, не отравлять их жизнь. — Но если что-то…       — Да, — не давая договорить, с тенью обещания кивает голландец, позволяя себе едва заметно улыбнуться. Он больше не будет таить подобное от Джорджа, ибо ни к чему хорошему это не приводит. Да и, быть честным, Макс сам чувствует, что устаёт от давления отца и стоит признать: он не справляется с ним в одиночку. Без сыворотки и поддержки истинного он уязвим. И это факт, который со скрипом, но он всё же пытается принять. Это ведь не слабость, правда? Нормально когда ты чего-то не можешь. Никто не всесильный. И Джордж в этом плане просто его дополняет.       Расселл рассматривает любимую радужку, которая отдаёт сейчас зелёным у ободка на солнце, и чувствует, как в груди жмёт от осознания любви к этому человеку. Макс сейчас для всех привычный: сдержанный, параллельный ко всему, закрытый, моментами в агрессию и свой напор. Но за всем этим Джордж видит эту усталость, этот испуг, эту сломленность и потерянность, которые он, как оказалось, всегда прятал. И нутро скребётся, требуя продолжать защищать. Быть ближе, нежели это «рядом». Не оставлять одного.       Обида на произошедшее и факт, что Макс попытался узнать правду в обход него, с каждым днём угасает. Всё же тут вина обоих. И трудно сказать, чья больше. Желание закончить паузу — лишь больше и больше пульсирует в висках, а выносить эту дистанцию — сложнее с каждым часом. Всё же истинность и связь, когда ты их принял, не слишком согласны на расстояние, даже если между вами всё сыпется.       Джордж замечает, как правый уголок любимых пухлых губ подпрыгивает в печальной усмешке. Он не хочет, чтобы эта негативная тень сквозила в истинном. Не хочет, чтобы он был расстроенным. Не хочет давления общественности на него и не хочет, чтобы Макс в который раз проходил тяжёлый период. Блядь. Наверное, не нормально столько думать об истинном и не думать о себе, но Джордж никогда настолько не любил человека и, быть может, это отдаёт блядским синдромом спасателя, но он правда готов идти на жертвы, чтобы только Макс был счастлив.       Альфа-нутро протяжно воет, медленно царапая и истязая, но он это игнорирует, заостряя внимание на человеке, который стоит в двух шагах. Как-то и крики фанатов, и вой окружающего мира просто отключаются, лишь отзвук стука сердца идёт в голову. Свободная рука едва заметно дёргается, чтобы всё же обнять, и Джордж спешит сжать её в кулак. А после чувствует горькое тепло у сердца, замечая, что Макс делает то же самое.       Нельзя. Не сейчас. Ещё пару дней.       — Макс, поздравляю!       Голос Карлоса прерывает эти, очевидно, палевные гляделки. Джордж дёргается и как-то неловко наблюдает за тем, как Сайнс жмёт руку голландцу. Они обмениваются дежурными фразами, а после тот обращает внимание и на него, отчего Расселл машинально приобнимает коллегу, вникая в какой-то глупый разговор.       Момент их связи исчерпывает себя — он упущен. Но тот мягкий взгляд, который Макс всё же дарит ему украдкой напоследок, заставляет сердце биться быстрее, а нутро податливо мурчать.       Он всё исправит. Всё примет. Отпустит. Расскажет.       Ради Макса.       И ради них.

***

      Понедельник. Частная больница для альф. Монте-Карло. Монако.       11:14       Джордж придавливает своё колено ладонью, когда замечает, что оно вновь начинает дрожать от нервов. Шумно вздыхает и косится взглядом на дверь кабинета своего терапевта. Обычно он бывает здесь всего четыре раза за год — каждый раз после периода, чтобы сверить уровень гормонов и убедиться, что всё хорошо. Медосмотр перед сезоном он, как и остальные пилоты, проходит на базе ФИА.       — Мистер Расселл, Вы можете входить. Доктор Дюваль готов Вас принять, — улыбается медсестра из уголка ресепшнена.       Джордж на пару секунд замирает, словно перед прыжком в бездну, а после рвано поднимается на ноги и всё же заходит в кабинет. Сегодня это делать куда страшнее, взирая на то, что это не обычный чек-ап здоровья, а признание проблемы, которую он избегал восемь лет.       Доктор Дюваль, мужчина лет тридцати пяти, сидит за своим столом и меланхолично заполняет бумаги. Светлые волосы взъерошены, взгляд острый, а само выражение лица строгое. Он поднимает голову на Расселла и мягко приподнимает уголок губ в приветствии.       — Здравствуйте.       — Рад видеть, Джордж. Как Вы? — добродушно, но с нотками профессиональной субординации, спрашивает он, и взглядом кивает на стул перед столом.       — Был бы хорошо, наверное, к вам не пришёл.       — Остроумно, мне всё ещё это нравится, — с некой сухостью усмехается мужчина, и откладывает ручку в сторону. Наблюдает за тем, как Джордж медленно опускается на стул, и изучает, пытаясь найти фальшь. Последние шесть лет он является ведущим терапевтом Расселла, и за это время тот ни разу не имел проблем с гормонами и остальным, что касается именно природы. В какой-то момент мужчина вообще думал о том, что не бывает таких идеальных результатов и пытался найти причины. Не нашёл. Но, как оказалось, искать нужно было не там. — Джордж, мне звонил мистер Вольфф, — решая сразу же вскрыть все карты, начинает доктор Дюваль, — он вкратце описал ситуацию, но я бы хотел услышать детали от Вас. И попрошу, без лукавства. Вы должны были поставить меня в известность ещё шесть лет назад, когда заключили со мной договор.       — Я чувствовал себя нормально и не счёл это важным, — оправдывается Джордж, чувствуя, как глупо на самом деле звучит это оправдание. Утыкается взглядом в ткань своих джинс и сильнее сжимает ладонь, лежащую на подлокотнике. Нервно елозит на стуле, словно пытаясь найти лучшую позицию, и не спешит поднимать глаза на доктора. Ему некомфортно, а это ещё даже не психотерапевт. А его отправят на терапию. Он точно это знает.       — Не сочли важным рассказать о припадке? — и вновь эта едва уловимая ирония, от которой Расселлу становится тошно. Это точно не то, о чём стоило молчать. — Джордж, это не стыдно пережить припадок. Особенно, взирая на обстоятельства и…       — Хорошо, ладно, — не желая обсуждать то, что к нему подвело, резко прерывает британец. Дюваль оценивающе хмыкает, тут же делая пометку, и Расселл, видящий это, лишь прикрывает глаза, вздыхая. Он может не рассказывать о причинах произошедшего. Хватит одного лишь факта и того, что сейчас чувствует. Он не на приёме у психотерапевта. Пока что. — Я впал в припадок после своего первого периода под воздействием окружающей среды и не успокоившихся гормонов. Я навредил людям, три месяца принимал курс успокоительных. Наблюдался во время следующего периода своим бывшим терапевтом, что было крайне унизительно, — быстро тараторит Джордж, наконец-то сталкиваясь взглядами с доктором, — и отбыл два сеанса у психотерапевта.       — Почему только два? Обычно курс терапии — минимум пятнадцать.       Джордж цокает языком и ведёт подбородком в сторону, утыкаясь на дипломы и курсы квалификации, которые висят на стенке. Говорить об этом не хочется, как и находиться здесь. Но вечно прятаться не получится, а допустимое давно вышло за грань контроля. А ещё он ужасно хочет к Максу. К своему Максу.       — Мой прошлый терапевт не слишком горел желанием мне помогать. То есть, ну есть там себе такой пациент и есть. Дал мне направление к психотерапевтке, которая оказалась слегка невменяемой, ибо вместо того, чтобы меня выслушать, она читала мне лекции, почему быть альфой — опасно и какой вред мы приносим окружающему миру. А под конец второй сессии и в общем намекнула, что я сам виноват в своём припадке.       Джордж ожидает, что эта информация удивит врача, но тот лишь сдержанно и внимательно его слушает, не выказывая никаких эмоций. Не сказать, что мистер Дюваль обычно весёлый, но хотя бы мягкость во взгляде себе позволяет. Некое добродушие.       — Она была альфой, к слову, — словно желая вытянуть хоть какое-то изумление из мужчины, добавляет Джордж. Тот не ведёт и бровью, и лишь тихо отзывается:       — Но это ведь не так.       — Что?       — Но это ведь не так, — чётко и спокойно произносит доктор Дюваль, едва склоняя голову к плечу. Мистер Вольфф отправил ему закрытое дело, чтобы он ознакомился с деталями, и, быть честным, вины Расселла там нет, не считая увечий другим, но всё оправдано внешними факторами и обстоятельствами. Причём, представителями закона. — Вы не виноваты.       — Но благодаря ей я убеждён, что это так. Я монстр, — словно в этом нет ничего такого, спокойно произносит Джордж, видя, как задумчиво щурится взгляд доктора и как он вновь что-то пишет на листке. Нутро скулит на эти слова, которые он привык считать правдой за эти года. Настолько глубоко закопал это в себе, позволив упрёкам той псхотерапевтки лишь с каждым годом всё чётче и чётче отбиваться в сознании. Впрочем, каждый раз, глядя на шрамы Ландо и то, как тот порой болезненно морщится от резкого поворота телом, Джордж лишь больше убеждается в своей вине и этом утверждении.       — Хорошо, — словно говоря, что с этим будет разбираться другой специалист, роняет мужчина. Расселл дёргается, исподлобья глядя на него. — Почему Вы не попросили сменить психотерапевта?       — Повторю: моему прошлому врачу было всё равно. После первого припадка мой педиатр направил меня к дежурному терапевту, потому что по месту, где я отбывал первый период — а это родительский дом — был только он. Я по возращению в Монако должен был перейти к другому, но не успел, — голос Джорджа какой-то горький, меланхоличный и отзванивает пустотой. — Тот собирался уходить и не слишком заботился о своих пациентах, а из-за случившегося я не мог сменить его, ибо был как бы под его наблюдением — сами знаете эту процедуру. И я ему говорил, что хотел бы сменить психотерапевтку, но он просто отмахнулся, чтобы я не слишком выдумывал и вёл себя спокойней, взирая на то, что наблюдаюсь. Поэтому я просто перестал ходить, — его плечи подлетают в неоднозначном жесте, мол: «а что ещё оставалось делать?». — К моему большому удивлению, никто и глазом не моргнул. Я пообещал себе, что как только всё устаканится, я вернусь в терапию, но со временем воспоминания притупились, а я развил хороший самоконтроль, чтобы чувствовать себя отлично. Знаете, это людское: «мне нормально — зачем что-то менять?», — доктор лишь понимающе кивает, совсем не выказывая какого-то осуждения. Так действительно делают много людей и не только в этой теме. — Поэтому и отсрочил это до сегодня.       — Но Вы стриггерились.       — Да.       — И что послужило триггером?       Джорджу хочется исчезнуть. Признавать причину всего — неприятно. Ибо, фактически, это одна из самых прекрасных вещей, которая наполнила его жизнь в последнее время. Но эта давно заложенная бомба медленного действия внутри него добавила серого окраса и привела не к одной проблеме и не только у него.       Улыбчивое, мягкое лицо Макса, которое всплывает перед глазами, заставляет сердце сжаться практически до боли, а нутро тоскливо заскулить. Ещё немного.       — Истинность, — негромко признаёт Джордж, и слишком усталый, виноватый, шумный вздох. — Моё нутро крайне остро реагирует на любой вред, даже косвенный моему истинному, и в прошлый четверг случился апогей, ибо я не смог совладать с собой, подрался с другом, который имел полное право злиться на мою пару, и мне пришлось уколоть успокоительное. Правда, обычное, ибо рецептурное я оставил в машине. В любом случае я долго не мог обуздать нутро: оно нагревалось, требовало большего и по ощущениям отдавало в то состояние, которое я ощущал перед припадком.       Расселл спешит сжать руки в кулаки, чувствуя раздражение животной половины и не слишком приятное ощущение внизу живота. Доктор Дюваль вновь лишь косится на это взглядом и делает пометку. И, быть честным, это начинает уже раздражать. Он словно подопытный кролик, за которым ведётся наблюдение.       — А как Вы чувствовали себя в последующие дни?       — Сносно, — честно отвечает Джордж, пряча взгляд в бумагах на столе. — Я решил, дистанцироваться от своего истинного до нашего приёма, чтобы не раздражать нутро, ибо я реально… Я теряю контроль, — наконец-то признаёт в голос то, от чего он бежал долгое время. И это крайне больно и трудно делать. Сложно принимать факт своего бессилия в том, в чём был хорош последние восемь лет. Контроль — как защита от внешнего мира, и которого больше нет. — Но если нужно дольше — будет дольше.       — Дольше не нужно, но это было правильное решение, — спокойно отвергает это предположение доктор, и Джордж чувствует, как внутри что-то отлегает. Желание увидеть Макса и наконец-то с ним поговорить, тлеет внутри с пятницы, ровно с того момента, как он покинул его номер. Он хочет к нему. — Кстати, у Вас в конце месяца должен быть период, Вы готовитесь к нему со своей парой? — как бы между прочим спрашивает Дюваль, внимательным взглядом утыкаясь в экран ноутбука.       — Мне ещё не приходило оповещение, всё же ещё две недели, поэтому пока не готовимся, — сухо отвечает Джордж, понимая, что только этого ему не хватало для полной картины проблем. Господи, почему всё и в один момент?       — Ладно, пока что это вторичные проблемы. Вернёмся к припадку и всё же лечению, — отмахивается Дюваль. — Я направляю Вас на терапию. Это один из наших лучших психотерапевтов, но если что-то будет не так — обязательно мне говорите. Думаю, что одного раза в неделю будет достаточно, но доктор Пемброк это Вам точнее скажет уже после первого сеанса, — мужчина что-то печатает, слегка щурясь. В момент переводит взгляд на Джорджа и негромко, но чётко продолжает, чтобы всё сказанное точно дошло до сознания: — Выписываю Вам курс успокоительных. Пока что слабых, но после того, как Вы сдадите все анализы на гормоны, могу увеличить дозировку и их вид, если понадобится. Витамины выпишу тогда же.       — Сколько примерно займёт… — Расселл запинается, не желая говорить «лечение». Признавать себя больным, причём не в физическом плане, а ментальном — это ужасно. Он ведь нормальный. Пока нутро не желает кого-то прикончить за Макса, а после нудит от одной мысли, что причинит вред и ему.       — Трудно сказать, — честно отвечает Дюваль, понимая, что имеет в виду парень. — Всё будет зависеть от Вашего взаимодействия с психотерапевтом и то, как Вы будете принимать прошлое. Насчёт гормонов… Ну, последние анализы, датированные июлем этого года после летнего периода, в порядке, поэтому если их фон не изменился, то обычный курс успокоительных и витаминов — два-три месяца. Если анализы что-то покажут — тогда и буду говорить точнее.       — Хорошо, я понял, — кивает Джордж, осмысливая сказанное. Если кратко: то всё в его руках и его желании привести голову в порядок. — Я могу идти?       — Да, — протягивая рецепт на временное успокоительное, кивает мистер Дюваль. — Джордж, — внезапно зовёт он, чем заставляет британца, практически дошедшего до дверей, остановиться. — Вы не виноваты. И ваша истинность — это начало исцеления, а не триггер.       Расселл пару секунд глядит в ответ пустым взглядом, а после медленно и как-то неуверенно кивает. Едва приподнимает уголки губ в благодарной улыбке и нажимает на ручку, чтобы выйти.       Исцеление.       Макс — его исцеление.       Как и он — его.

***

      Понедельник. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       14:01       — Выпей.       Макс, слегка приподнимаясь, косится взглядом на протянутый бокал с водой и чем-то шипящим в руке Шарля, и лишь устало приваливается головой обратно к подушке, игнорируя искреннюю заботу друга. Леклер закатывает глаза, ставит стакан на прикроватную тумбочку, а после хватается двумя руками за одеяло и стягивает с голландца, оставляя того без своей мнимой защиты от окружающего мира.       — Бля, Шарль, отвали, — пассивно отзывается Макс, не успевая перехватить одеяло. Цокает языком и утыкается лицом в подушку, скрючиваясь в позу эмбриона, словно желая исчезнуть. — Дай мне побыть одному.       — Знаю я твои приколы с «побыть одному». Ничем хорошим не заканчивалось, — с едва уловимыми нотками волнения и раздражения, тут же парирует монегаск. — Ты эти дни серее стенки и практически ничего не рассказываешь. И я волнуюсь, потому что знаю, как ты умеешь закапываться в мыслях и самоугрызении.       Шарль скользит взглядом по спине друга, замечая, что тот одет в серое худи Расселла. Даже капюшон на голову накинул, отчего складывается впечатление, что Леклер говорит с кучей одежды, а не человеком.       В целом, когда он только зашёл в дом Макса двадцать минут назад, тот встретил его необычайной тишиной. Даже Сесси, которая всегда агрессивно на него реагирует, лишь меланхолично посмотрела и, мяукнув, словно указала идти за собой. Она привела его к закрытой двери спальни, которая оказалась закрыта не на ключ, но питомцы, которые столпились вокруг монегаска, не могли в неё попасть и судя по сиплым голосам, даже их серенады под дверьми не особо помогли. Ферстаппен не реагировал.       Зайдя в спальню, Шарль увидел большое, белое нечто из одеял, из которого меланхолично-устало глядело лицо друга. Макс едва пробормотал приветствие, практически не отреагировав на его приход, и нахмурился, когда коты тут же запрыгнули на кровать, облепив. Гакс, который всё ещё не постигнул умение красиво и изящно залезать на высокую мебель, отчего едва не упал, зацепившись когтями за постель, последним подбежал к хозяину и ткнулся мордочкой в его нос. Леклер с понимающим вздохом наблюдал за тем, как глаза Макса наполнялись пониманием, болью и грустью, а губы сжались в тонкую линию. Сложилось впечатление, что ещё немного и он заревёт, но всё же лишь шмыгнул носом и накрылся одеялом с головой, словно прячась от всех.       Решая отложить разговор, Шарль поспешил покормить питомцев, которые, заслышав шуршание мисок, тут же оказались на кухне, растворить немного витаминов и успокоительного в стакане воды и заказать еду, ибо что-то ему подсказывало, что Макс не только сегодня не ел.       — Давай поговорим, Макс, — мягко предлагает Шарль, но тут же в наглую садится на край и задницей подбивает друга двигаться. Тот устало цокает языком, но всё же перекатывается немного дальше, давая место. А ещё пользуется моментом и тянет одеяло обратно на себя, зарываясь в него так, что виднеются лишь нос и глаза.       Леклер, который успевает усесться и опереться спиной о спинку кровати, лишь как-то насмешливо хмыкает. Господи, Макс никогда не был склонен к подобным действиям, но сейчас это выглядит так… естественно? Он не знает, как объяснить это чувство и понимание, но даже вот эта усталость и попытка друга от всех скрыться, чтобы предаться страданиям и безмолвному уничтожению себя, словно как один из признаков того, что он позволяет быть себе собой. Омегой. И слегка не нормально подмечать такое в момент кризиса в жизни лучшего друга, но факт остаётся фактом. Расселл даже своей паузой заставляет Макс невольно и неосознанно дальше принимать себя, и делать то, что тот никогда не делал.       — Я не хочу говорить.       — Я тоже. Но нужно.       — Почему?       — Чтобы тебе стало легче.       В ответ лишь фырканье и какой-то невесёлый стон. Макс на мгновение смазывает взглядом по монегаску перед собой и вновь зарывается носом в подушку, окончательно пряча своё лицо.       Шарль, глядя на всё это, лишь обессилено опускает плечи. Он знает, что случилось в моторхоуме Макларен после того, как Ферстаппен случайно вскрыл истинность ребят; знает и об утреннем разговоре в номере друга; знает о паузе и о том, как Оскар вступился за Макса перед Йосом. Он знает это всё, отчего все эти дни отчаянно пытался не оставлять парня одного надолго и по возможности составлять компанию. И не только через хейт и неприятные крики, которые сопровождали Макса, стоило ему покинуть паддок по направлению к парковке, но и из-за его склонности закрываться в себе и своих мыслях. Шарлю не хочется, чтобы тот путь осознаний, которые друг проделал за эти месяцы, сделал откат.       Пытается по-дружески пошевелить подушку, в которую Макс зарылся лицом, но тут же слышит недовольное рычание и нервное копошение. Цокает языком, закатывая глаза, и спешит забрать руку. Но внезапно цепляется ей за нечто, спрятанное между подушками.       — О господи, — в момент как-то изумлённо восклицает Шарль, вытягивая ткань перед собой, чтобы рассмотреть, — это футболка Расселла?       — Скажи спасибо, что не трусы, — ощетиниваясь, бурчит себе под нос Макс, а после быстро хватает ладонью вещь, которую держит друг, и забирает к себе в одеяло. И это было бы крайне комично, и Шарль мог бы в который раз подумать о том, какой Ферстаппен — омега, но, глядя на его бледное, безжизненное лицо, об этом как-то не думается. Лучший друг сейчас познаёт все прелести истинности во время вынужденной паузы. — Нутро бесится, а запах Джорджа его немного успокаивает, поэтому я инстинктивно распихал его одежду по кровати, словно… Блядь, я реально это сделал, — с осознанием пристыженно стонет Макс, накрываясь одеялом с головой. Попытки держаться на виду у всех не распространяются на то, как он ведёт себя дома, где он может быть собой. Не облегчает задачу и то, что аура Джорджа в последнее время отчетливей фонит здесь, ибо они преимущественно проводили время именно у него, а не у Расселла.       Шарль с неким неисчезающим изумлением бегло осматривает кровать, словно ища ещё улики мнимого гнезда лучшего друга, осознавая, что если Макс позволил своим инстинктам взять верх, то он только что нарушил правило и зашёл в его безопасную зону без спроса. Как реагировать на это всё — он не знает. Застывает, глупо моргает и вновь косится на Ферстаппена, негромко спрашивая:       — А сыворотка?       — Сыворотку лишь в четверг колоть по графику нужно.       Леклер понимающе кивает, словно Макс это видит, а не прячется от окружающей среды. Внутренний омега неприятно скребётся, подталкивая помочь другу, когда в момент и без того кислый запах вишни начинает фонить резкостью. Видимо, мысли о сыворотке и то, что Джордж не рядом, заставляют животную половину Макса вновь скорбеть из-за этого факта.       В целом, Шарль не понимает, как другу удавалось скрывать свою ауру последние дни лишь благодаря одним супресантам, особенно взирая на то, что их дозировку Люсиль уменьшила. Конечно, не сказать, что Ферстаппен прямо находился на людях, выбирая прятаться в своём моторхоуме и в укромных местах паддока. Но ведь пресс-конференции после гонок были. Внезапный ответ, что Джордж был рядом и невольно глушил его фон, чтобы истинная суть Макса не всплыла, ибо знает, что для того это катастрофа, заставляет хмыкнуть.       Глядя сейчас на убитое моральное состояние лучшего друга, ему хочется верить, что эта пауза Джорджа ради его попытки привести себя в норму — не затянется, иначе Шарль реально завалится к Расселлу домой и открутит ему то, что помогает потомству появляться. Он, конечно, рад, что Джордж — истинный Макса, что тот показывает ему адекватное отношения, заботится, даёт пространство и, действительно, любит. Лучшего для Макса и представить сложно. Но вот эта противоположная сторона, где травма Расселла доводит его лучшего друга к этому состоянию — угнетает. То есть, да. Тут есть и вина Макса, который не удержал своё слово, но всё очевидно началось куда раньше.       — Я вот одного не могу понять, почему ты послушал отца? Джордж ведь пообещал тебе рассказать, — искренне спрашивает Шарль куда-то в сторону, скорее риторически, нежели с каким-то ожиданием услышать ответ. Макс нервно шевелится, перебирая в голове мысли, а после всё же негромко отвечает:       — Потому что я неправильный.       — Что?       — Я неправильный омега. Я не умею заботиться, я не могу чувствовать и я не понимаю, что нужно делать, чтобы твой альфа тебе открывался… — Макс запинается, чувствуя себя крайне ужасно от этого факта. Глядит прямо на штаны друга в районе бёдер и прокручивает в голове события последнего месяца. — А ещё у меня нет такой эмоциональный связи с Джорджем, как у него с Ландо. На этом и сыграл отец. Но я, правда, просто хотел узнать, как я могу помочь, и на эмоциях сделал то, что сделал.       — Блядь, — лишь цокает языком Шарль, в момент осознавая, что в этом состоянии друга, в его искреннем убеждении есть и его часть вины. Это он последние две недели говорил об «уроках омежества», и пытался как-то подчеркнуть эту тему. Но он искренне хотел помочь Максу быстрее себя принять, а не загнаться в себе и убеждениях, что с ним что-то не так. — Макс, да нормальный ты. Честно. Это я дебил, что своими действиями заставил тебя думать обратное. Почему-то мне думалось, что если я буду концентрировать твоё внимание на каких-то омежьих моментах, ты быстрее их примешь. Но я забыл, что мы разные и у нас разный бэкграунд.       — Шарли, ты ни в чём не виноват, я действительно не умею быть омегой, и я неправ…       — «Не уметь» и «неправильный» — это разные вещи, — уверенным, но негромким тоном прерывает Леклер. — Но даже тут нужно разобраться, что ты не умеешь. Ты различаешь эмоции Джорджа? — голландец молчит, не слишком понимая, что от него хотят услышать. Нутро без остановки нудит, заставляя лишь больше скрючиваться в позе эмбриона, желая исчезнуть или же наконец-то оказаться подле истинного. — Макс.       — Не все.       — Но различаешь ведь, — более уверенно подтверждает Шарль, пытаясь в этом комке одеял рассмотреть лицо лучшего друга. Макс на этот факт лишь несогласно морщится. — Ты даёшь ему поддержку?       — Не ту, какую бы хотелось.       — Но даёшь.       — Вроде.       — Ты чувствуешь его?       — Временами. Когда у меня срабатывает связь.       — Я бы мог сказать, что это самый главный показатель того, что ты правильный, ведь у остальных такой функции нет.       — Это про связь, а не про моего внутреннего омегу, — с возражением бормочет Макс, и Шарль недовольно закатывает глаза от этого безразличного тона.       — А Джордж говорил, что с тобой что-то не так?       Финальный вопрос звучит как тот, ради которого всё это задумывалось. Ферстаппен тревожно двигается, отчего эта куча одеял содрогается, словно лавина. Мысли невольно прокручивают в голове все разговоры с истинным на эту тему. Джордж никогда не позволял этому его убеждению укорениться, всегда опровергал и напоминал, что с ним всё хорошо, он правильный и это лишь стереотипы. Но трудно верить в это, когда ты видишь обратное. И не в плане отношения Расселла к нему, а в плане того, что он сам не знает, что ему делать и как поступать. Действует на интуиции, словно идя по минному полю.       — Макс, — зовёт Леклер, замечая, как между нахмуренных бровей друга пролегает морщина.       — Нет, он говорил, что со мной всё нормально, — негромко выдыхает себе под нос Макс. — Что я правильный.       — Ну вот, — мягко говорит Шарль, хлопая ладонью по постели подле колена. — Я думаю, что в этом вопросе ты должен доверять именно своему истинному, а не другу, который искренне радуется, что ты перестал быть его проблемой.       — Ты придурок, Леклер, — недовольно отзывается голландец, не желая углубляться в эту тему.       В спальне вновь воцаряется тишина.       Макс чувствует успокаивающие феромоны друга и лишь устало вздыхает, понимая, что они, ожидаемо, никакого эффекта не него не производят. Но всё равно становится немного спокойней и приятно тем пониманием, что он не один. Всегда был и есть Шарль.       Мысли вновь уносят к событиям последних дней, а ещё чёткому противному факту паузы. Они с Джорджем уже пятый день порознь, и чем дальше — тем неприятней это чувствуется. И тут вопрос не в нутре, которое едва слышно скулит и воет, давая отдых лишь во сне. Тут вопрос в самом понимании, что ему не хватает Джорджа, как близкого, любимого человека, который бы бесил своей романтикой, разговорами и попытками его смутить.       За последний месяц его присутствие в жизни стало восприниматься не просто, как что-то обычное, а как обязательное. Волей-неволей, они стали проводить время вместе, и не только со стаей, но и наедине. Джордж мог спокойно приехать к нему с пакетом чего-то съедобного, и они бы вместе что-то смотрели, играли в настолки и обязательно много говорили. Временами ссорились, не без этого. Если бы они провели день без препираний — это было бы чудо. И скучно. А Максу не нравится, когда скучно. Джордж говорил, что он приверженец стабильности, но ведь разве стабильность не в том, чтобы они вечно ссорились? В целом, если они даже не виделись день, всё равно находили время на тупые переписки и звонки.       Макс шмыгает носом, вспоминая, какой хриплый и приятный у Джорджа смех, как блестят его глаза в свете заката и насколько глупа его привычка выпячивать губы перед каждым ответом на внезапный вопрос, где нужно подумать. А ещё как он любит утыкаться ему в залозу носом и мычать что-то про диффузор. В такие моменты Макс реально чувствует себя зарядкой, но готов прощать это уже лишь за те тёплые и крепкие объятия, в которых Расселл его держит. Он любит, когда Джордж делает вид мученика при каждом каверзном вопросе, любит с ним препираться и любит, когда тот пытается его поцеловать, когда он как бы обижается. Раньше он не понимал, когда Шарль рассказывал, что омеги в куда лучшей позиции в отношениях из-за своих маленьких хитростей, заставляющих альф напрягаться. Но с Джорджем понял, что ему это нравится: временами заставлять его нервничать простым: «нет», отчего тот весь последующий день пытается выяснить, что не так. Конечно, Макс всё же знает грань и как Шарль до пиздеца не доводит. Ведь всё же одно дело милые попытки истинного угодить и расспросы, а другое — его подорванная психика и нервы.       Ещё Макс понял, что ему нравится спать с кем-то. Точнее, не с кем-то. С Джорджем. В обнимку, утыкаясь носом куда-то в плечо или грудь, и не думать, что нужно будет вставать в шесть утра и по тихой свалить. Ощущать тепло его тела, любимую лаванду и защиту. Даже во сне. Ему нравится, когда Расселл невольно обхватывает его рукой за талию и прижимает к себе, словно боясь, что его реально украдут. Эта глупая шутка сказанная тогда на яхте — была не шуткой, а правдой, которая ему нравится. Ещё полгода назад Макс лишь бы ощетинился и предупреждающе зарычал на любую мысль о том, что он ему нужна защита, и он реально готов её принимать. Но сейчас, когда Джордж рядом, он не против перестать об этом думать. Особенно в проблемах, связанных с отцом. Макс не осознавал, насколько устал носить маску силы, и он благодарен истинному, что тот волей-неволей, но заставляет её снимать. Хотя бы с ним и с парнями.       А ещё Макс любит Джорджа за то, что может быть собой. Подле него всегда хочется быть собой.       — Я люблю его, Шарль, — внезапно тихо признаётся Ферстаппен, и в его голосе сквозит уставшее смирение и горечь. — Я осознал это в прошлый понедельник, но не сумел сказать ему в ответ, потому что нутро не позволило. Попытка выстроить эмоциональный баланс несла за собой и надежду, что я смогу ему признаться, — с каждым словом голос становится всё тише и тише. Глаза наполняются слезами, а животная половина, скулящая все эти дни, затаивается, чувствуя странную вину за свой порыв узнать правду от Норриса. — Я хотел признаться в пятницу утром, но посчитал, что это будет манипуляцией. Сейчас я понимаю, что я должен был это сказать. Я бы хотел, чтобы он знал…       Шарль замечает, как сжимает Макс губы в попытке не разреветься, быстро моргает, сдерживая слёзы. Когда их взгляды сталкиваются, Ферстаппен шмыгает носом и быстро вновь накрывается одеялом, чтобы скрыть своё состояние. Леклер понимающе вздыхает, склоняя голову на бок. Он никогда не думал, что доживет до этого момента в своей жизни. Впервые влюбленный друг, который действительно признаёт свои чувства.       — Я уверен, что он если не знает, то чувствует это, — честно отвечает монегаск, склоняясь ближе к другу.       — Но что если нет? Что если он поймет, что…       — Что он поймёт? — не давая договорить другу глупости и залезть куда глубже в своём самонакручивании, уверенно спрашивает Шарль. — Макс, — негромко зовёт Шарль и позволяет себе протянуть руку, чтобы убрать с лица друга одеяло. Тот испуганно вздрагивает, когда света становится больше, и глупо моргает, поднимая взгляд на монегаска. Голубые глаза покрыты слезами и в них играет не только разбитость, но и чёткое убеждение, что он всё испортил. — Всё наладится. Джордж тебя не оставил, а просто попросил немного времени. Он любит тебя. Как и ты его. Да и будем честны, я планирую ещё ваших детей французскому мату научить, и я знаю, что я это сделаю.       — Да иди ты, — с неким устало-печальным смешком выдыхает Макс, но всё же позволяет уголкам губ подняться в едва уловимой улыбке. Леклер заметно расслабляется, чувствуя, как кислота вишни понемногу уменьшается.       — Ну ладно, не буду, а то ещё Расселл меня сожрёт заживо.       — Джордж не успеет, ибо первым к тебе доберусь я.       Эта реплика наконец-то заставляет Шарля улыбнуться. Невесомо и искренне. Макс глядит устало, но всё с наиграно-недовольными нотками, отдающими в предупреждение. Слова друга, действительно, немного успокаивают и заставляют выдохнуть. Мысль, что Джордж его любит, и он от него не отказался, отдаётся едва ощутимым теплом в сердце, а ещё заставляет нутро протяжно выть в ожидании, когда всё наладится. А вот внезапные представления о будущих детях заставляют внизу живота завязаться тугой узел трепета.       — Поживём-увидим, кто из вас быстрее бегает… Спойлер — я, — лукаво щурясь говорит Леклер. Потом тянется рукой за стаканом воды с успокоительным и витаминами, и тычет под нос другу. — А сейчас пей. Тебе нужны силы.       Макс пару секунд глядит на протянутый напиток, а после всё же послушно выползает из своего домика в виде кокона из одеяла, чтобы исполнить указание друга. Монегаск довольно улыбается, что-то говорит о доставке еды и убегает на кухню. Макс медленно, но нехотя пьёт. Отставляет стакан назад и тут же тупым взглядом глядит на плюшевого волка, лежащего на кресле, вспоминая горящие серые глаза и искреннюю улыбку, когда Джордж его ему дарил после того ужасного кошмара. Несмотря на то, между ними был тот инцидент и всё ещё отчаянные попытки истинного сбежать от осознаний и правды, сам момент был мягким и тёплым. А трепет от первого неожиданного подарка, в целом, отбился слишком ярко, отчего сейчас нудит фантомными ощущениями внизу живота.       Макс вздыхает, опускает подбородок ниже и сильнее зарывается в кофту Расселла, обхватывая себя руками. Ощущает этот успокаивающий аромат лаванды, стирального порошка, чая с бергамотом и едва уловимый человеческий. Джорджа. Его Джорджа. И невозможно описать словами какой он, кроме как: родной.       Этот запах родной.       Джордж тоже.

***

      Вторник. Дом Ландо Норриса. Монте-Карло. Монако.       12:01       Как бы Макс не готовился морально, но всё же дёргается, когда входная дверь открывается и измученный взгляд зелёных глаз утыкается в него слишком безэмоционально и ровно. Впрочем, весь вид Ландо желает лучшего. Одетый в старые, растянутые серые штаны и одну из самых мягких толстовок, которые стянул у Оскара, он выглядит как трудный подросток с наклонностью к селфхарму и депрессии. Кудри торчат в разные стороны, на лице двухдневная щетина, а глаза — крайне красные, что лишь говорит о том, что Норрис много и долго плакал. В целом, от него всё ещё исходит аура гнили и кислоты.       — Выглядишь дерьмово, — наконец-то прерывает молчание Ландо, сильнее сжимая ладонью дверь. Ведёт пассивным взглядом по Максу, подмечая, что тот бледнее стенки слева. Его щёки — впалые, словно он несколько дней не ел, да и сам он словно уменьшился в два раза, скукожился, будто в попытке исчезнуть. Вишня отдаёт кислым.       — Спасибо, — неопределённым тоном отзывается Ферстаппен, — ты тоже.       Норрис хмыкает. Позволяет себе едва уловимую усмешку на эту реплику. И этот жест — уже как тот луч надежды для Макса, что всё можно исправить. Впрочем, не зря же Ландо сам написал ему прийти на разговор, если тот хочет. Ферстаппен, быть честным, не особо хотел вылезать из своей скорлупы закрытости и самоугрызений, желая утонуть в этой вине и чувствах, но исправлять ошибки нужно. Всё же он взрослый человек, а взрослые люди — стараются всё исправлять.       — Проходи, — негромко говорит Норрис, отступая в сторону и сильнее приоткрывая двери. Макс смотрит неуверенно и только открывает рот, чтобы спросить, как британец добавляет: — Оск поехал в магазин и в аптеку, поэтому не волнуйся.       — Мг, — кивает Макс и всё же заходит в дом, который за эти три месяца собраний стаи стал по-особому родным.       Каждая комната и каждое место здесь полнится воспоминаниями и приятными моментами, которые ещё полгода назад он и не думал получить. Джордж и парни показали ему, что такое спокойствие и что такое быть среди своих людей. Они дали ему эту возможность — впервые за всю жизнь ощутить себя частью чего-то большего: тёплого и уютного. У него никогда не было семьи, точнее, он никогда не ощущал и не понимал, что это такое. Но, оказавшись в стае, осознал, что родными могут быть не только по крови.       — Как ты? — всё же понимая, что должен начать этот разговор, невзирая на приглашение Ландо, негромко спрашивает Макс, идя за другом. Тот быстро направляется на второй этаж в свою комнату, и уже за два метра от дверей Ферстаппен улавливает эту насыщенную ауру холода и апельсинов Пиастри, которая, как сигнал охраны территории и границ, за которые не стоит заходить. Видимо, парни провели всё время с момента возвращения в этой комнате и Оскар намеренно наполнил атмосферу своей аурой, чтобы защитить и заземлить своего истинного. Это слегка пугает, но Ландо слишком уверенно ныряет внутрь, оставляя дверь открытой, как приглашение.       Когда Макс всё же оказывается в спальне, то тут же замечает гнездо. Точнее, большую кровать, заваленную вещами Оскара по кругу. Слишком хаотично, но с чётким очерчиванием безопасной территории. Сбоку на прикроватных тумбочках — бутылки воды с мятой, носовые платки и три книги. Джордж как-то вскользь упомянул, что Оскар часто читает Ландо вслух, когда у того кошмары, на вопрос: «что за кошмары?», Расселл отмахнулся и быстро перевёл тему. Впрочем, как всегда.       — Нормально, — глухо отзывается Ландо. Тут же забирается на кровать, садится посреди гнезда в позе лотоса и накидывает на плечи тёплый, мягкий плед. Выжидающе глядит на Макса, не знающего, что ему делать. — Ты можешь сесть рядом.       — Ты позволяешь мне залезть в твоё гнездо?       — Бля, Макс, у нас не XVIII век, чтобы я шипел на другого омегу в своём гнезде. Я его сделал, ибо оно меня успокаивает, когда Оскара нет рядом. Сам понимаешь — это давление трудно выносить.       Макс понимает. Нечто похожее он сам инстинктивно сделал дома в спальне из-за нехватки Джорджа в своей жизни. Господи, он никогда не думал, что реально позволит сути и природе проявляться. Это звучит как исполнение той самой детской мечты, о которой он грезил в глубокой ночной тишине, боясь, что отец узнает.       — Прости, — тут же машинально говорит Ферстаппен, всё ещё стоя на одном месте у дверей. Норрис тяжело вздыхает и бросает крайне усталый и пронзительный взгляд на голландца.       — Макс, если бы я тебя не простил, хуй бы тебе написал. Да и будем объективны, тут виноваты все, — голос спокойный, с чётким посылом расслабиться и не искать подвох. — Кроме Оскара. Он, в целом, ничего не знает, — Ландо устало вздыхает, когда мысли начинают крутиться вокруг истинного, который оказался посреди пиздеца, сам того не желая и искренне ничего не понимая. Но с другой стороны, как бы это ужасно не звучало, но хорошие люди всегда страдают больше всех. Он уже не раз становился свидетелем такого. — Хотя и ты тоже.       Макс невольно напрягается и утыкает глупый взгляд голубых глаз на друга. Тот сильнее заматывается в плед, словно его знобит.       — Ты садиться будешь или нет?       — Да, прости.       Ферстаппен за пару шагов подходит к кровати, всё же на несколько секунд зависая, сомневаясь в правильности этого действия. Чужое гнездо, насквозь пропитанное аурой Оскара, который его не жалует и точно будет не в восторге, что он зашёл на его территорию. С другой стороны — Ландо разрешил и терпеливо ждёт, когда он сядет. Впрочем, окажись они с Джорджем в подобной ситуации, то Расселл бы на километр никого к нему и его гнезду не подпустил, а перед этим, наверняка, разнёс бы пол паддока за вскрытую истинность. От этих мыслей приятное тепло моментально изменяется тоской и осознанием их паузы. Макс до блядского хочет к Джорджу.       Медленно и неуверенно он всё же садится на краю кровати, подгибая под себя ноги. Это даже неуютно — находиться в чужом гнезде. Нутро недовольно шипит на феромоны другого альфы, человеческая половина — терпеливо ждёт, когда они подойдут к предстоящему разговору.       — Что у вас с Джорджем? — внезапно вместо насущной темы интересуется Ландо, глядя как-то выжидающе на Ферстаппена. Тот хмуро сводит брови, словно не услышал, а после издает глупое «о».       — Ну… — Макс чувствует, как внутри вновь всё противится происходящему, а ощущение безысходности и крайнего желания оказаться подле своего любимого человека, давит на виски. — У нас небольшая пауза, чтобы каждый сумел разобраться со своими проблемами.       — То есть, этот придурок дал заднюю, — тоном, словно это было ожидаемо, но всё равно с нотками ощутимого разочарования подытоживает Норрис.       — Нет, просто… — тут же спешит возразить голландец, понимая, что Джордж не дал заднюю. Это неправильное обозначение происходящего. Он взял перерыв. — Просто он сказал, что боится потерять меня… навредить мне и ему нужно немного времени со всем этим разобраться.       — Боится потерять, но просит паузу… Гениально, — с сухим сарказмом бормочет себе под нос Ландо. — Вот он вроде такой весь умный, но моментами мне кажется, что мозгов у него ноль, — Макс лишь наблюдает за искренним негодованием Норриса. — Но, в любом случае, причину всего так не рассказал, правильно? — негромко и скорее утвердительно, нежели вопросительно докидывает он. Потухший взгляд Макса, который тот пытается спрятать где-то в стороне, лишь подтверждает его слова. Британец обречённо цокает языком и отрицательно покачивает головой. — В неком роде, это наша с Алексом вина.       — Что? — хмурится Ферстаппен, пытаясь понять, как можно связать травму Джорджа насчёт припадка и его лучших друзей. — О чём ты гово…       Договорить не даёт слишком агрессивный хлопок входной двери. Он заставляет Макса замереть и сразу же осознать, что это Оскар. Его удушающая аура холода дешёвых сигарет, от которой хочется закашляться, моментально остро пульсирует в воздухе. Ландо выглядит невозмутимым, словно это не его истинный злой направляется — практически летит — к ним.       — Золотце, я получил твоё сообщение и… — Пиастри останавливается в дверях, как вкопанный. — Какого хрена ты здесь делаешь? — голос Оскара моментально становится низким, с нотками предупреждения и недовольства. Макс застывает, боясь шелохнуться. Холодная аура австралийца тут же смазывает по его рецепторам, но не давит. Лишь замирает, словно ожидая дальнейшей реакции. — Что ты делаешь в гнезде?       — Оск, это я его позвал и сам позволил сесть ко мне, — чётко, практически мягким тоном отвечает Ландо, рассматривая то, как плечи его расправляются, а он сам занимает оборонительную позицию. Он прекрасно понимает, что внутренний альфа истинного спешит оберегать его, спешит уберечь от всего этого негатива, который, очевидно, расстраивает. Проблема только в том, что Оскар порой не понимает, где Норрису уже абсолютно всё равно на происходящее, где оно его не задевает, и где он пытается двигаться вперёд. — Я хочу вам двоим кое-что рассказать.       — Нам двоим? На пальчиках нас заставишь помириться? — сухо спрашивает Пиастри, и в его голосе звучит язвительность.       — Утконосик, — устало зовёт британец, склоняя голову к подбородку и бросая крайне пронзительный взгляд. Макс невольно замирает, впервые слыша ласковое обращение, которое срывается по отношению к Оскару. — Пожалуйста, успокойся.       Пиастри пронзительно глядит в ответ, пытаясь найти хоть малейшую нотку нервозности или того, что истинному неприятная компания Макса. Но этого нет. Лишь явная тень усталости и искренняя просьба расслабиться, сбросить обороты и послушать, что он хочет рассказать.       — Ладно, — ведёт подбородком, но волком смотреть не перестаёт. Даже мельтешащие красные огоньки в глубине карих глаз не убирает. Медленно подходит к кровати-гнезду со второй стороны и аккуратно присаживается, настороженно рассматривая застывшего Ферстаппена.       — Погоди, ты специально попросил Оска вернуться? — нахмуренно и всё ещё с опасениями глядя на австралийца, уточняет Макс, прокучивая в голове последнюю минуту.       — Мне пришлось это сделать, ибо ты бы не согласился приехать, если бы тут был Оск, а Оск не позволил бы тебе переступить порог дома.       Парни нечитаемо переглядываются, совсем не собираясь устраивать перемирие (точнее, именно Пиастри, Максу остаётся лишь повиноваться), и вновь утыкают свои взгляды в невозмутимого Ландо, который пошёл на эту хитрость, чтобы их свести.       — Окей, неважно, — отмахивается Ферстаппен, понимая, что это точно не та тема, из-за которой стоит терпеть феромоны другого альфы. — Что ты хочешь нам обоим рассказать?       Норрис глубоко вздыхает, утыкая взгляд перед собой. То прошлое, которое действительно прошлое, не истязает, но болит, когда нажимаешь. Терапия помогла отпустить большинство триггеров, но не избавиться от всего груза, который он несёт внутри. Редко, когда это может произойти полноценно. В любом случае, Ландо сумел стать прежним — от части, относительно, но сумел. Переступил через ужасный опыт, который ему пришлось пройти.       — Как бы не бежал от этого Джордж и как бы не говорил, что так будет лучше, я понимаю, что вы должны знать, и оттягивать дальше — будет глупостью. Я понимаю, почему он не хочет это признать — всё же нам с Алексом стоило его додавить, но в моменте это делало лишь хуже, — негромко начинает говорить Норрис, но это звучит как непонятный набор слов. Макс невольно напрягается, слыша имя истинного, Оскар искренне ничего не понимает. Его напряжение лишь острее отзванивает в ауре.       — О чём ты, золотко?       Ландо вздыхает. Крепче обхватывает себя руками, прижимая колени к груди, словно его знобит. Взгляд моментально становится потерянным, полным боли. Он закусывает нижнюю губу в попытке сдержать подкатившую к глазам волну слёз. Макс чётко ощущает запахи гнилой папайи и горького перца, которые переплетаются в воздухе и ненамеренно, но всё же бьют по его рецепторам. Внутренний омега скулит, желая помочь другу.       — Эти шрамы, которые у меня на рёбрах, оставил Джордж, — негромкое признание виснет странной трелью отзвука. Макс шумно втягивает носом воздух и сводит брови на переносице, совсем не ожидая услышать такой правды. Руки начинают подрагивать, и он спешит их сжать в кулаки. Теперь все пазлики присутствуют, остаётся — расставить по своим местам, чтобы картина стала яснее. По крайней мере, вот кому навредил Джордж.       — Что? — шумно издаёт Оскар, первым отходя от шока правды. Он заметно напрягается и позволяет своему альфе красными огоньками вновь показаться в глубине глаз. — Я его уб…       — Погоди, всё не так, — обрывает его Норрис, наконец-то переводя пустой взгляд с вещей гнезда на истинного. Тянет к нему руку, словно ребёнок, требующий объятий матери. — Обними меня, пожалуйста.       — Конечно, золотко, иди сюда, — негромко выдыхает Пиастри, пытаясь убрать напряжение в мышцах, чтобы создать чувство защиты, а не раздражения.       Макс молчит. Наблюдает, как Оскар пододвигается к истинному, как аккуратно обхватывает сжавшегося Ландо, и как затягивает в мягкие объятия, полные защиты и попытки отгородить от всего. Тот лишь шмыгает носом и прижимается щекой к груди любимого человека, слушая его умиротворяющий ритм сердца и залозы. Позволяет себе успокоиться, и с неким спокойствием выдыхает, когда Оскар аккуратно кладёт подбородок на его макушку.       От этой картины в груди Ферстаппена что-то сжимается. Болезненно и противно. Ему до ужаса хочется и самому ощутить эту поддержку и защиту. Оказаться в объятиях Джорджа и сбросить ебучую маску силы, которую всё ещё приходится надевать на виду у всех. Господи, он до боли в сердце, до блядского хочет к Джорджу, к своему истинному, к своему альфе. К человеку, которого любит.       — Ты знаешь эту историю, Оск, но не полностью, — негромко всё же начинает Ландо, и эти нотки разбитости заставляют вздрогнуть обоих парней. — Когда у меня случилась первая жара, я был не дома… И, в принципе, как и все, был не готов, ибо всё же трудно угадать с этим, — его голос тихий, можно сказать, пустой, не прерывающий болезненной атмосферы спальни. Британец прижимается к Оскару и как-то лихорадочно сжимает его толстовку, словно боясь, что он исчезнет. Но истинный лишь ласково гладит по плечу, заземляя и поддерживая. Он понимает, что это за история, но искренне не может осознать, каким боком тут Джордж — думать о самом ужасном развитии событий, Оск себе не позволяет. — Мы с парнями с формулы-2 сняли дом, чтобы отдохнуть во время зимнего перерыва. Нас было немного, да и все друг друга знали, если так подумать…       Ландо запинается, чувствуя, как волна слёз давит. Голос становится неровным, а взгляд понемногу покрывается слезливой пеленой. Год терапии сумел убрать лишь ПТСР и триггеры, но не сумел стереть ужасные воспоминания. Их не сумело придавить даже время, ведь каждый раз, стоит ему заглянуть глубже в себя, Ландо видит испуганного и сломленного восемнадцатилетнего себя, который столкнулся с несправедливостью и ужасами мира. Ощутил бессилие своего вида и уебанство устаревших взглядов.       Ферстаппен чувствует тревогу. Она нарастает внутри, с каждый ударом сердца и от неё хочется куда-то деться, чтобы не осознавать. Чтобы не прокручивать ужасные сценарии развития того, о чём хочет поведать Норрис. А они пока очень тёмные и ужасные. В сторону не только осознаний увечий в припадке, но и насилия. И ему, действительно, страшно, что он может узнать о Джордже и его травме. Что Расселла пугает и почему он боится его потерять.       Желание закрыться от этих мыслей, а ещё разбитый вид друга заставляет негромко и неуверенно подать голос:       — Ты можешь не рассказывать, если…       — Нет, я хочу, чтобы вы понимали, за что себя корит Джордж и до сих пор не может простить, — прерывает попытку Макса что-то сказать Норрис, а после и вовсе переводит на него взгляд, позволяя узреть всю боль в глубине зениц. — Чтобы ты понимал.       Ферстаппен лишь кивает, сильнее сжимая простынь в кулаке. Страх того, что он может услышать, заглушается здравым смыслом, который говорит, что он уже знает часть правды. По крайней мере, должен. У Джорджа был припадок и он поранил Ландо. Не более. Никакого, блядь, насилия.       — Джорджа тогда не было, — это сразу же дарует странную волну успокоения Максу, но напряжение никуда не девается. Недоумение растёт. — У него как раз был первый период, но мы договорились встретиться на следующей неделе на карте, чтобы немного побеситься, — Ландо грустно усмехается, поджимая губы в тонкую линию. Первые слёзы давно набегают на глаза. — Из нашей троицы был только я, ведь у Алекса в последнюю минуту слегла бабушка, и ему срочно нужно было лететь к ней, чтобы проститься. Точнее… кхм… на тот момент ещё увидеться. Она умерла через три дня.       Оскар слегка покачивается, словно убаюкивая и тем самым уберегая истинного в попытках сдержать плохие воспоминания. Он уже слышал эту историю. После первой жары, которую Норрис отказался провести с ним, точнее отмахнулся от его помощи, он искренне испугался, что Ландо его боится и попытался поговорить. Тот лишь прервал тему и сказал, что дело в нём, а не в Оскаре, и ему нужно время. От этого австралиец два периода подряд терпел боль, не позволяя истинному помочь, ведь понимал, что травма Ландо, очевидно, связана с близостью. Он давал это время, пока Норрис едва не плакал от того, что ему больно. Всё же после второго периода, когда истинный пришёл немного в себя, а риск упасть в припадок — приблизился к нулю, Ландо всё рассказал. Это было потрясением, и Пиастри, не позволяющий себе лишних эмоций, обнимал истинного весь вечер, позволяя тому выплакаться (как и себе тоже).       — Так вот, — британец судорожно выдыхает и закусывает нижнюю губу до крови. — Всё было хорошо, пока я не понял, что мне жарко, и я возбуждаюсь. Я был напуган и не знал, что делать, а моё сознание практически сразу начало от меня ускользать, — он сдавленно сглатывает, а после всё же зажмуривается, когда первые слёзы хотят сорваться вниз по щекам. Успокаивающая аура апельсинов понемногу окутывает атмосферу комнаты и доходит до рецепторов Макса. Напряжённым началом рассказа и тем, к чему всё идёт, он не сразу дёргается от осознания, что это за запах и откуда. Утыкается взглядом в Оскара, который всеми силами пытается не дать упасть своему истинному в эмоциональную яму. — Там было двое альф, которые как раз перешли из формулы-3… Мы не были особо знакомы, и по факту их имена я узнал уже после… кхм… случившегося.       — Боже… — убегая от осознания, что пережил Ландо, с ужасом выдыхает Макс. Его нутро моментально прячется, отдавая право принимать всё случившееся именно человеческой половине. Но, быть честным, и она испугана предстоящими осознаниями ужасов.       — Они спрятали мой телефон, как потом оказалось, и решили помочь, — он показывает кавычки в воздухе. — На территории этого дома был дом прислуги и они, воспользовавшись тем, что я ничего не соображаю, уволокли меня туда…       Оскар чувствует, как его рука, которой он успокаивающе гладит истинного по спине, начинает дрожать от злости и ненависти, но заставляет себя успокоиться и выдохнуть. Несмотря на ужасы, которые пережил Ландо, он должен быть якорем, который его заземлит, а не ещё одним комком негативных чувств. Оставляет невесомый поцелуй на темноволосой макушке и прижимается подбородком. Он сейчас рядом, и он не позволит ужасам прошлого повториться. Он не позволит, чтобы ему, в целом, причинили боль.       — Я практически ничего не помню, на самом деле, — спустя некоторое время прерывает тишину Норрис, мня свою нижнюю губу. — Ты ведь знаешь, в первую жару ты не особо контролируешь себя и своё «желание», — обращаясь именно к Максу, горько усмехается он, правой рукой показывая кавычки в воздухе. — Я не могу сказать, что я прямо хотел… м-м… секса, но моя природа всё сделала за меня. Моё тело откликалось, невзирая на сознание и мои мысли, — Ландо стихает, чувствуя, как первая слеза тихонько скатывается из уголка глаз. — «Течная сука» — так они меня называли... Я пытался противиться и отбиваться, но…       Британец шмыгает носом и на пару секунд утыкается лицом в грудь истинного, словно доверяя свои эмоции лишь ему одному.       — Я не знаю, сколько это длилось, но в один момент я пришёл в себя от того, что Оливер приехал за мной. Это было утро следующего дня, и я не хочу описывать состояние, в котором он меня нашёл, — болезненная улыбка на мгновение пронзает лицо и он шмыгает носом, левой рукой утирая слёзы. — Мне было страшно, и я попросил его никому не рассказывать. Он всю дорогу домой пытался меня переубедить, но когда шок произошедшего давит на тебя, ты в первую очередь винишь себя, а не кого-то… Типа: «почему я пошёл один?», «почему не позвонил кому-то?», «почему позволил феромонам пульсировать в воздухе?», «почему вообще согласился на эту тусовку?»… И вся тому подобная хуйня. В любом случае, брат хотел рассказать — я же запретил ему это делать, ибо… Ну, ты боишься и этим всё сказано.       Макс ловит тот момент, как глаза Оскара вспыхивают красным, а после покрываются слёзной пеленой. Он бережно и невесомо целует Ландо в макушку и вновь прижимается щекой, крепче перехватывая в своих объятиях. Едва заметно раскачивает истинного в объятиях, словно пытаясь успокоить ребёнка.       — Я всегда говорил тебе, Оск, что эти шрамы я получил от того, что пытался отбиться, — внезапно вновь начинает говорить Норрис, и с каждым словом его голос становится всё тише и тише, — но это не так. Это версия, которую мы согласовали с Джорджем, — Макс чувствует, как тревога медленно, но уверенно ползёт вверх по трахее. — Когда я не вышел на связь и не приехал на встречу, Джорджи и Ал приехали ко мне и начали расспрашивать, что случилось, — Норрис вновь грустно усмехается и утирает костяшками слёзы со щек. — Я думал, что буду врать до последнего, но меня не хватило и на первое предложение, как я разревелся и рассказал правду. Этого было достаточно, чтобы Джордж озверел. Точнее, не в тот момент… Он настолько быстро вылетел из моей комнаты, что мы с Алексом едва успели за ним, чтобы сесть в одну машину. Он доехал до академии Мерседес, в которой те парни тоже числились, слишком быстро, нарушая все правила. До сих пор не понимаю, как нас пропустили, но в моменте, когда он нашёл их подле дальнего гаража за разговором, не сумел сдержаться, — Ландо шумно втягивает носом воздух и на пару секунд прячет лицо в груди Оскара, позволяя нескольким рыданиям вырваться из груди. Макс и сам чувствует, как холод от правды веет внутри, а слёзы покрывают глаза. Она оказывается слишком страшной. — Джордж был только после первого периода, и гормоны, естественно, ещё бурлили… И он… Он упал в припадок. Он практически начал их рвать на куски… Одному сломал руку, второму несколько рёбер… Обоим испортил лицо… Кровь была везде и… — Ландо шмыгает носом, а после закусывает нижнюю губу, взглядом утыкаясь подле ноги Ферстаппена. — Свидетелей не было, но, несмотря на всю хуйню, что они мне сделали, я не хотел, чтобы Джорджа притянули к уголовной ответственности за избиение или куда хуже убийство, — Ландо на мгновение встречается взглядом с Максом, — а он бы это сделал. Я видел это, — от этой стальной уверенности у Ферстаппена идут мурашки по телу. — Мы с Алексом попытались его оттянуть. Но что такое бета и омега против альфы в ярости?.. Не соображая, он схватил меня рукой за правый бок и когтями распорол кожу на рёбрах, когда запустил мной по стенду с зеркалами заднего вида. Я влетел в стеллаж и кроме глубоких порезов получил множество осколков в бок и спину… Один из них зашёл слишком глубоко, практически к хребту, но тогда я этого ещё не знал.       Голубые глаза Макса лишь расширяются от осознания, за что себя корит и винит Джордж. Слёзы пощипывают, а омега, который спрятался ещё на начале рассказа, внезапно тоскливо воет от желания утешить и друга, и истинного. С одной стороны — он сделал ужасное, но с другой — на него ведь повлияли обстоятельства и он не хотел. И он точно не монстр. Господи, Джордж не монстр.       — Боже, Лан… — практически неслышно выдыхает Макс, не зная, что ещё говорить. Слишком много противоречивых мыслей, которые угнетают и не дают мыслить трезво. И среди них одно: оказаться подле Джорджа и потушить его внутренний пожар.       Оскар лишь молчит, позволяя правде доходить до его мозга. Джордж упал в припадок, ибо хотел защитить друга. Он не соображал, когда ранил Ландо, и он точно этого бы не сделал в сознании.       — Следующее, что я помню, это шум скорой и дневной свет в глаза в палате, — Ландо сдавлено сглатывает, а после утыкается взглядом в Ферстаппена. — Как мне рассказал Алекс потом, когда я отключился, мимо гаража как раз проходил Вольфф и сумел сдержать Джорджа, пока прибежал штатный медик с успокаивающим… По факту Тото и сделал так, чтобы никто не узнал об этом инциденте: тех парней по-тихому исключили из академии, полностью перекрыв хоть какой-то шанс насчёт карьеры в формуле. Заявление на Джорджа они не подавали при условии, что этого не сделаю я. Все причастные подписали NDA, и Вольфф полноценно взял Джорджа под своё крыло. Конечно, это не отменяет того, что ему пришлось пройти процедуру, и в его досье это указано — за ним даже наблюдали, но Тото сделал так, что его дело внесли в высший уровень доступа, поэтому и утечки за эти восемь лет не было.       Макс наклоняется вперёд и берёт бутылку воды на прикроватной тумбочке, открывает крышечку и даёт её Ландо, чтобы немного заглушить эмоции, которыми он практически давится. Делает это на автомате, ибо чувствует, как внутри всё бурлит от чувств и открывшейся правды.       — Мои травмы были не тяжёлыми, кроме осколка, который задел нерв. Из-за этого до сих пор иногда меня мучают спинные боли, но жить можно. Даже гонять, — наконец-то хоть какая-то улыбка пронзает лицо его лицо. Пусть и на пару секунд. В который раз шмыгает носом и утирает рукавом. — Джордж долго не мог себя простить. Сначала даже недели три не мог себя заставить подойти ко мне ближе, нежели на два метра и всегда, чтобы кто-то обязательно был рядом. Несмотря на то, что я говорил ему, что не злюсь, и что в этом нет его вины. Он закрылся в себе и полностью изменился…       Голос Ландо становится чуть громче и твёрже. Британец чувствует, как Оскар ласково гладит его по плечу и невольно улыбается, радуясь тому, что у него теперь есть истинный и любимый человек, который всегда поддерживает, несмотря на все недопонимания, которые в них были.       Оскар от этой правды замирает, осознавая то, насколько загнался за эти года Джордж, как альфа. Каждый адекватный представитель его вида крайне остро воспринимает даже мысль, чтобы навредить кому-то. Если это случается взаправду — шанс отвергнуть реальность и загнуться под гнётом своих мыслей и самоугрызений очень велик. Особенно, если это такой совестливый человек, как Расселл. То есть, да. Его вина в том, что он навредил Ландо — неоспорима. Но тут ведь нужно и обстоятельства учитывать. Как бы они не ссорились, но Пиастри знает, что Джордж скорее отгрызёт себе руку, нежели навредит кому-то из близких намеренно.       — Помню, как в один из вечеров, когда Джордж помогал мне поставить обезболивающее, я издал непроизвольный стон боли, ведь это, блядь, было больно… Он никак не отреагировал в тот момент, но Алекс потом мне сказал, что он полночи рыдал в душе, думая, что его никто не слышит.       Макс замирает. Чувствует, как одна-единственная слеза, которую он позволяет себе показать перед друзьями, срывается вниз, отчего и спешит её утереть. Внутри всё болит за истинного. За его ошибку, которая совсем не его ошибка. За его мысли, в которых он закопался за эти годы. И за то, что он искренне считает себя монстром. Он совсем не монстр. Это просто блядская и крайне глупая череда обстоятельств. Точно такая же, как и сейчас.       — Джордж наблюдался у терапевта, участкового и приятной женщины из отдела полиции — ну вы знаете, что я имею в виду, — спустя некоторое время, когда всхлипы сходят на нет, вновь продолжает Ландо свой рассказ. — Но у него попалась крайне конченная психотерапевтка, которая рассказывала, что он сам во всём виноват и альфы — это зло, — грустный смешок срывается в воздух. Оскар чувствует, как весь пыл и раздражение к Расселлу отодвигается попыткой осознать весь пиздец, который он проживал параллельно ужасам Ландо. Макс же молчит, пытаясь стойко выносить пронзительный вой нутра. — Он попросил своего терапевта поменять ему специалиста, но тот лишь отмахнулся, сказав, что ему нужно меньше требовать, взирая на то, что он под наблюдением…       — Вот сука, — внезапно позволяет себе отозваться Пиастри на этот факт. Дискриминация к омегам — это распространённое явление, но порой эта вещь встречается и к альфам. Причём, по закону подлости, именно к тем, которые заслуживают этого меньше всего.       — Джордж просто перестал ходить на сеансы, начал сам искать различную информацию по типу дыхательных практик, успокоительных на травах и вся эта херь, которая не работает, — Ландо как-то недоверчиво хохочет, словно вспоминая какой-то весёлый эпизод из жизни. — Нихрена не работает, ибо вместо обычного и нормального лучшего друга — мы с Алексом получили механическую оболочку, которая развивала контроль. Первое время он вообще перестал себя показывать: ни шутить, ни говорить лишний раз. Лишь молчал, наблюдая, что выглядело и ощущалось крайне крипово, — он делает глоток воды, которую ещё минуты две назад протянул Макс, и смотрит на голландца. — Я тогда уже был в терапии, и поделился этим со своей докторшей, и она сказала, что это защитный механизм, который вряд ли доведёт до чего-то хорошего. И мы пытались с Алексом завести разговор о возобновлении терапии, но Джордж лишь отмахивался и просто окончательно закрылся. Порой, даже слегка агрессивно на это реагировал, и мы решили, что дружба важнее, нежели попытки что-то доказать… — Ландо смолкает, поднимая устало уголок губ вверх. Парни лишь понимающе кивают. — Мы виноваты, что не додавили, но мне кажется, что если бы мы начали угрожать разрывом дружбы, если он не вернётся в терапию, это бы окончательно его сломало.       — Джордж сильный, — словно недоумевая, говорит Пиастри, всё ещё не в силах осознать рассказ и правду. Он всегда восхищался выдержкой Расселла, искренне завидуя, что тому так повезло с природой, на что британец лишь отмахивался, уклончиво отвечая про тренировки. Это, к слову, раздражало Оскара, который реально думал, что друг приписывает себе заслуги генетики. Как оказывается, это не так.       — Нет, Оск, он сломлен. Уже восемь лет, и он не позволяет никому туда лезть, — как горький факт со вздохом устало отвечает Ландо, а после смотрит на притихшего Ферстаппена, для которого вся эта история — не меньшее потрясение. — Хотя ваша истинность сумела растормошить то, что не сумел ни я, ни Ал. Конечно, ты сделал это ненамеренно, Макс. Но факт остаётся фактом: тебе это удалось. И это не плохо. Это нужно.       — Я бы хотел, чтобы он мне просто рассказал, — честно роняет голландец, позволяя себе крайне нагой взгляд боли за истинного и искреннее раздражения, что этот британский мудак смолчал. Хотя его можно понять. Трудно представить насколько он загнался в своих мыслях за это время. Настолько закопался в вине и угрызениях, что навредил лучшему другу.       — Даже если откинуть то, что он альфа, Джордж не привык с кем-то делиться своими переживаниями… Ну, кроме Оска, но он присоединился всего три года назад к нам, и до этого тот справлялся в одиночку. Такая уж вавка в его голове, — Ландо вскидывает плечами, мол: «а что тут ещё скажешь». — Кроме этого он ещё успевал решать наши проблемы и обижался, если мы молчали, — Макс ловит себя на слишком лихой мысли, что это такой типичный Расселл. Но от этого нутро протяжно скулить не перестаёт. Оно всё ещё требует прямо сейчас оказаться подле истинного и поговорить с ним. Утешить и попытаться что-то сдвинуть в его голове. — Кстати, спустя полгода после случившегося, когда я пришёл в норму, а Джордж всё ещё продолжал искать действенное самолечение, он предложил идею стаи, чтобы хотя бы так обезопасить меня и Алекса, но при условии, что все в ней будут равны. Как я понимаю, это пунктик связан с тем, что он не хотел никакого напоминания своей силы и то, к чему она может привести. А вот когда появился Оск, то мнимо согласился иметь равные права главы с ним, хотя все всегда понимали, что главой является он. Это понял даже ты на первом собрании.       Макс поднимает взгляд чуть выше, на Пиастри, который нечитаемо глядит куда-то в район его ключицы. В момент всё же сталкивается глазами, и впервые с четверга карий цвет полнится каким-то пониманием и сожалением, а не злостью и предупреждением не лезть. Оскар словно не знает, какую эмоцию сейчас правильно выражать, и ищет ответ на лице голландца.       — Сказать честно, — когда тишина настаивается до грани очередного напряжения, начинает Макс, — я не знаю, что говорить. Это просто пиздец то, что ты пережил и… Я, правда, сочувствую… Ты очень сильный, Лан.       — Спасибо, Макс, — негромко отзывается британец, рукавом кофты утирая остатки слёз. Печальная улыбка отображается на его лице и шумно втягивает носом воздух, словно пытаясь выдавить из себя все негативные эмоции и воспоминания. Прийти в себя. — На самом деле, мы все. У каждого есть своя история.       Ферстаппен уверен, что эта фраза звучит с чётким намёком на него самого. Мысль, что Джордж рассказал о его травме друзьям, прерывается Оскаром, который скорее всего слышал его тираду, обращённую к отцу. И он слышал о его практически падении.       Макс молчит. Он не знает, что говорить. Лишь чувствует, как нутро тихонько скулит. И тут непонятно из-за чего: из-за правды, из-за Ландо, из-за Джорджа или же из-за его травмы. Кажется, будто за всё и сразу. Ему не нравится, в целом, период и момент, в котором он оказывается. Который должен проживать.       — Ладно, — вновь прерывает тишину Норрис, замечая, как загрузил друга и истинного информацией. — Я бы хотел отдохнуть, на самом деле. Чувствую себя ещё более побитым, нежели был.       — Конечно, золотко, — мягко выдыхает Оскар и вновь ласково прикасается губами к виску. — Ты ложись, отдыхай, а я сейчас проведу Макса и вернусь.       Ландо отодвигается. Пронзительно-предупреждающим взглядом глядит на истинного, а после, словно убедившись, что тот глупости не скажет и не сделает, едва уловимо согласно ведёт подбородком.       — Хорошо, — он оборачивается к Максу и, замечая эту потерянность мыслей, дарит ему небольшую подбадривающую улыбку. И это крайне поражает, даже восхищает Ферстаппена. Это понимание, что человек, который только что пропустил через себя ужасные воспоминания, переступил и поделился, даже пытается утешать его. Всё должно быть наоборот. Быть честным, он никогда и не задумывался, что Ландо может быть настолько сильным, взирая на его излишнюю эмоциональность. — Спасибо, что пришёл. Увидимся позже, Макс.       — Спасибо, что позвал и… рассказал. Я ценю это, — не зная, что говорить, неловко кивает Ферстаппен. — Отдыхай.       — Ты тоже.       Макс лишь неловко улыбается, не зная, что на это отвечать. Он знает, что походит на живого мертвеца и всё происходящее очень сильно сказывается на его виде. Шарль вчера пошутил, что ему нужно было не грим несколько лет назад в паддоке на лицо наносить, а просто чужую истинность раскрыть. Шутку Макс не оценил и запустил в лучшего друга чашкой. Слегка грубо и опасно, но Леклер хоть херню говорить к вечеру перестал. И, к сожалению, по нему не попало.       Под внимательным взглядом Оскара, он аккуратно встаёт на ноги, пытаясь не порушить те границы гнезда, состоящие из вещей Пиастри, и быстрым шагом выходит первым в коридор. Тяжёлый взгляд друга он чувствует затылком. Но не спешит оборачиваться. Как-то вновь оказаться наедине с альфой, который хотел тебя задавить — не очень, да и нутро настороженно за всем наблюдает. Хотя, этот самый альфа вступился за него перед отцом, чего Макс всё ещё, быть честным, не осознаёт. Это сложно принять и понимать, когда за всю жизнь у тебя был только один друг. То есть, это норма, что даже в ссоре люди не оставляют в беде?       Останавливается у входной двери и наконец-то оборачивается. Оскар глядит спокойно, можно сказать, безэмоционально. Глаза меланхоличные и слегка блестят из-за влаги, которая проступила на моменте рассказа Ландо. Тишина, на удивление, не давящая, но и дружелюбной её назвать сложно. Неловко переступает с ноги на ногу, а после всё же начинает:       — Оскар, прости, что пришёл, как оказалось, в тихую. Я не знал, а Лан…       — Макс, всё нормально, — более мягким, но всё тем же сдержанным голосом прерывает его Пиастри. Ловит своим взглядом глаза друга и молчит. Ферстаппен понимает, что это тот самый шанс извиниться, который Оскар даёт впервые за пять дней.       — Прости за то, что я вскрыл вашу истинность. Я, правда, не хотел. Это получилось на эмоциях и…       — …и под влиянием отца? — негромко и скорее утвердительно, нежели вопросительно произносит австралиец, а когда замечает, как Макс вздрагивает, замирая в немом незнании, что ответить, невесело хмыкает. Теперь переживания и искреннее волнение Джорджа с его рассказами о Йосе, наполняются серыми и тёмными красками. Ферстаппен-старший действительно всё ещё отравляет жизнь не только сыну, но и окружающему миру. — На самом деле, я скорее злюсь, Макс, не на тебя, а на себя. За то, что отстрочил это событие так на долго, и это тоже стало фактом. И тут уже играют мои загоны, которые я не хочу объяснять, — уголки губ едва дёргаются в уставшей усмешке. — В любом случае, всё нормально. Эта хуйня прошла и, кажется, с каждым днём всё лишь больше устаканивается.       — Мне правда жаль, — искренне добавляет Ферстаппен на всю эту тираду друга. Оскар недолго глядит на него нечитаемым взглядом и всё же издаёт:       — Мне тоже.       Макс принимает это за добрый знак. Неуверенно протягивает ладонь для рукопожатия, а после позволяет себе опустить плечи, когда Пиастри некрепко её жмет.       — Хорошего дня.       — Тебе тоже.       Ферстаппен улыбается. Невесомо, искренне и заметно. Впервые за долгие пять дней груз вины исчезает, оставляя за собой лишь понимание, что всё понемногу становится на свои места. Друзья не злятся.       И они всё ещё его друзья.

***

      Вторник. Дом Ландо Норриса. Монте-Карло. Монако.       15:48       Джордж крепче сжимает руль и глядит на дом. Понимание всего пиздеца ситуации давит, и ему хочется куда-то сбежать. Нутро нудит. Оно бесится и царапается из-за понимания того, что ему нужно будет столкнуться с другим альфой и извиниться. Несмотря на то, что человеческая половина понимает, что Расселл не должен был этого делать, животная убеждена, что она имела право защитить своего истинного. Никто не имеет права давить на Макса, не говоря уже о причинении вреда.       Три приёма успокоительных уже позади, завтра он сдаст анализы, чтобы получить более сильные на следующей неделе, и казалось, что идея извиниться, действительно, хорошая. До этого момента. Джордж чувствует, как не показывающееся нутро с момента приёма у врача, словно спускают с цепей. И его рука уже практически тянется к ключу зажигания, чтобы развернуться и уехать, как входная дверь дома открывается и безэмоциональное выражение лица Оскара утыкается в него сквозь лобовое стекло. Ну, впрочем, было бы странно его не заметить, взирая на то, что он уже пять минут, как заехал во двор Ландо, но свою небольшую крепость покидать не спешит.       Что же, теперь в любом случае свалить будет глупостью.       Джордж глубоко вздыхает и всё же выходит из машины, понимая, что рано или поздно поговорить с другом пришлось бы. Пытается приглушить нутро, которое лишь бесится на всё это, а ещё на успокоительное, которым его пытаются присадить, но ничего сделать не может. Альфа внутри раздражён и хоть не разогреваться, но заставляет напрягаться. Но даже без былого контроля Расселл не позволяет ему брать верх.       Британец чувствует каким внимательным и пронзительным взглядом на него смотрит Оскар. Не давящим, просто выжидающим. Также ощущает эту холодную ауру, отдающую апельсинами, но она просто очерчивает — показывает — свою территорию. Словно напоминает соблюдать границы.       Ещё один шумный вздох вырывается из груди Джорджа, когда между ними остаётся не более двух метров и несколько ступенек. Он пытается не глядеть на молчаливого друга, ведь прекрасно чувствует тяжесть момента и его взгляда. Но всё же поднимает глаза и, как провинившийся щенок, негромко говорит:       — Привет.       — Привет.       Молчит. Столько мыслей и важных слов, которые нужно сказать, но все слова путаются и не хотят становиться в хоть какой-то логический ряд. Оскар безэмоционален. Стоит перед ним, крепко сжимая полуоткрытую дверь, и чего-то ждёт.       — Если ты мне сейчас въебёшь — я пойму, — негромко вздыхает Расселл с чёткими нотками серьёзности. Оскар смазывает по нему настолько ровным взглядом, в котором бежит чёткая строка: «ты еблан?», что Джорджу действительно становится ещё больше не по себе.       — Не неси хуйни, — сухо отрезает Пиастри. — Ты защищал своего истинного.       — Как и ты. Поэтому…       — Бля, завали.       Пиастри цокает языком, тупит взгляд куда-то ниже, в траву у дома, которая виднеется за другом, а после шире открывает дверь, тем самым всё же позволяя Джорджу зайти. Тот делает это неуверенно, словно действительно боясь, что сейчас прилетит удар. Хотя, это глупость. Если бы Оскар хотел с ним стычку — то сделал бы это сразу же. Он не из тех альф, которые делают что-то исподтишка, ведь если получать по лицу — так с достоинством.       — Иди на кухню, — негромко командует Пиастри, когда Джордж останавливается в холле перед лестницей и между гостиной с кухней. Расселл лишь едва заметно кивает и послушно поворачивает направо. Останавливается у кухонного островка и оборачивается, замечая, как Оскар приваливается плечом к дверному косяку и скрещивает руки на груди. Сам безэмоциональный, но немного приподнятая вверх бровь говорит о выжидании.       — А Ландо?..       — Ландо спит. Отдыхает, — негромко отвечает Оскар, и его голос звучит, на удивление, не сухо, но как-то густо, полнится чем-то непонятным, неуловимым для Джорджа. — Он слишком истощён происходящим и, в целом, последними днями.       — Да, конечно, — поспешно несколько раз понимающе кивает Расселл, заламывая руки. — Я понимаю.       Пиастри слегка склоняет голову и всё ещё ждет. Изучает друга, чтобы понять, как на него повлияли все эти события последней недели. Несмотря на то, что Джордж всё ещё составляет впечатление собранного человека и излучает ауру сильного и сдержанного альфы, некая тень усталости и обречённости проглядывается в его силуэте. То ли плечи больше повешены, то ли челюсть сильнее сжата. Вот есть что-то, что он никак не может уловить. Хотя бледность лица не заметить сложно, как и тёмные круги под глазами. Но это может быть и вынужденная дистанция от истинного. Ландо после ухода Макса, перед тем как уснуть тихонько пробормотал об этом решении друзей. Точнее, Расселла.       — Я хотел извиниться, — наконец-то прерывает эту тишину Джордж. Слова звучат негромко, но твёрдо. — Я не должен был набрасываться на тебя и уж тем более — бить. Вы с Ландо имели полное право злиться и выплескивать свои эмоции на Макса. А я… — он запинается, на пару мгновений закусывая внутреннюю сторону щеки. Мысль теряется, и Расселл не знает, что «а я», поэтому лишь тихо выдыхает: — Просто прости.       Оскар неоднозначно хмыкает, слушая этот небольшой монолог. Практически не моргает, впиваясь взглядом в лицо друга, что заставляет того лишь больше чувствовать себя неловко. Ненамеренно. Просто хочет, чтобы тишина настоялась.       Его злость, которая утром всё ещё была, сейчас изменилась на что-то невесомое, густое, смешанное. Он бы мог сказать, что стал понимать Джорджа лучше, но открывшаяся правда лишь расширила и без того большую многогранность друга. Это не понимание, это скорее… Сочувствие и некая благодарность? Оскар не знает. Слишком мало времени, чтобы можно было до конца это переосмыслить.       — Всё нормально, Джордж, — наконец-то изрекает Пиастри свой вердикт. — Ну, для меня. Как для Ландо — не знаю, — голос звучит серьёзно, и с каждым словом застывший Джордж лишь больше напрягается. — Скорее всего, он потребует годовой запас киндеров, чтобы нервы успокаивать.       — Хоть на два, — с неким расслаблением, когда осознаёт сказанное, отзывается Джордж, позволяя себе едва заметную усмешку. Оскар и себе позволяет на мгновение дёрнуть уголком вверх.       — Но я против этого запаса, поэтому не смей идти у него на поводу, — как бы ставя в известность, докидывает австралиец. Взгляд утыкается куда-то в район пола у холодильника.       Напряжение немного снижается. Расселл чувствует, как нутро стихает, всё ещё недовольное фактом своего извинения. Почему-то оправдание, что он это сделал из-за связи, пытается перекрыть здравый смысл. В любом случае, от сердца немного отлегает, когда Пиастри говорит, что всё нормально. Быть может, он всё ещё и злится, но точно не таит обиды. И понемногу его отношения с друзьями придут в норму.       — Ландо всё рассказал мне и Максу, — на негромкий и внезапный голос Оскара Джордж лишь кивает, словно это было ожидаемо (всё же Норрис проработал эту травму в отличии от него), а после как-то резко смотрит на друга.       — Макс был здесь?       — Вы разминулись где-то на два часа, — глухо отвечает Пиастри, изучая эту взбудораженную реакцию британца. Тень улыбки залегает в уголке губ, но он не позволяет себе её показать. Боже, да Джордж просто по уши.       — И как он?.. — неуверенно спрашивает Расселл, понимая, что это единственное, что он позволял себе в эти дни — это смотреть издалека и пялиться в свободное время на иконку в вотсапе, чтобы видеть, когда истинный в сети. А ещё тупо и долго глядеть на ту фотографию, которую он сделал ночью. Джордж и не хотел этого делать, чтобы себя не истязать. Но стоило взять телефон перед сном, как пальцы сами заходили в галерею, и всё: он непрерывно изучал полностью доверяющего себя и свой сон Макса. Вспоминал тепло его тела и этот мягкий запах вишни. Любимый и единственный. — То есть… Ну, как он себя чувствует?       — Почему бы тебе самому это не проверить? — сухо спрашивает Оскар, скрещивая руки на груди. Расселл намёк понимает и лишь вздыхает, кивая.       Тишина вновь ненадолго виснет на кухне. Джордж никак не может найти слов, чтобы продолжить разговор, а та мнимая собранность полноценно разбивается о мысли об истинном. Нутро в момент начинает протяжно выть, требуя, чтобы он уже наконец-то оказался подле Макса. Дни без него тянутся крайне долго, а моральное состояние, подкосившееся происходящим, словно отказывается восстанавливаться. Джордж ужасно скучает, и ему ужасно не хватает Макса.       — Знаешь, — неожиданно прерванная тишина заставляет британца замереть, — я всегда думал, ну… с тех пор, как присоединился к вашей компании, нашей стае, что Ландо подсознательно выбирает тебя, невзирая на то, что мы истинные… Потому что он думает, что ты лучше и… сильнее, — голос австралийца безэмоциональный, с но чёткой нотой какой-то тяжести. — Я ревновал, пусть и старался этого не показывать.       Джордж вздрагивает. Переводит взгляд с точки на полу на Оскара, глядя исподлобья, с неким страхом того, что он может сказать дальше.       — Но только, когда я узнал всю эту историю полностью, я осознал, что Ландо таким образом пытался потушить твоё ощущение вины перед ним. Ведь ты до сих пор себя не простил, хотя прошло уже восемь лет, — Пиастри громко сглатывает, внимательно рассматривая друга, словно впервые. На лице британца отбивается чёткая грань сломленности и боли, которую до этого Оск не видел. Хмыкает, словно не ожидал этого подтверждения так быстро.       — Оскар, я…       — Ты ведь не виноват, Джордж, — ровно, как очевидный факт озвучивает Оск то, что не может долгие годы принять Расселл. — То есть, да. Ты причинил Ландо боль, но это было в бессознании. И я знаю, что ты бы скорее сам убился, нежели намеренно сделал это.       Джордж лишь молчит, не зная, что говорить. Кажется, что все слова словно потеряли смысл и чтобы он не сказал — будет глупостью. Тупится взглядом себе в ноги и пытается позволить сказанному другом пробивать хоть какие-то его убеждения. Но чёткое «монстр» уже отбилось на подкорке всего, как и крик Ландо, как и кровь, как и те три месяца восстановления друга, за которые он учился заново доверять себе и находиться с Норрисом. Алекс из-за того и предложил, чтобы Лан пожил у них пока идёт курс, чтобы Джордж мог помогать ставить уколы и следил за таблетками и тем самым перебарывал свои барьеры.       — Понимаю, что ты в своей голове за эти года ебать как загнался, но, Джордж, ты не виноват в том, что слишком дорожишь друзьями и желаешь их защищать. На твоём месте мог оказаться каждый адекватный альфа, который знает, что такое справедливость и границы.       — Я не знаю, что сказать, Оск, — честно изрекает Расселл, всё же заставляя себя посмотреть на друга. — В моей голове всё по-другому.       — Ожидаемо, взирая на твой опыт с терапией, — это звучит не как упрёк. Просто факт, которому не посчастливилось быть правдивым в жизни Джорджа. Оскар на пару секунд приоткрывает губы, втягивая воздух, а после добавляет, понимая, что продолжения темы со стороны Расселла ждать не стоит. — Ладно. Если это всё, я бы тоже хотел отдохнуть.       — Да, конечно, — спохватывается британец, приходя в себя и осознавая, что действительно стоит отложить более глубокий разговор на потом. Когда все будут в куда лучшем состоянии. — Спасибо, что выслушал.       Пиастри лишь ведёт подбородком, словно говоря: «как-то так, пожалуйста», и вновь упирает ровный взгляд в него, словно пытаясь осознать грань загонов и мыслей, которые угнетают друга все эти годы. Джордж ловит этот жест и понимает, что его никто к выходу провожать не будет, от того как-то неловко вновь кивает и делает несколько шагов к холлу.       — И Джордж, — когда Расселл уже хочет покинуть кухню, внезапно настигает его голос Оскара. Тот оглядывается вполоборота. — Спасибо.       И карий взгляд. Кажется, что нечитаемый, но нет. Он полнится благодарностью и глубоким уважением. За то, что вступился. За то, что поставил на место тех парней. За то, что защитил, пусть и с серым окрасом в виде несчастного случая. За то, что не оставил Ландо, когда Оскар ещё и не знал и не мог этого сделать, как истинный.       — И тебе, — кивает Джордж с негромким ответом. На несколько секунд перед глазами возникает та картина из паддока, где Йос вновь имел какие-то претензии к Максу и где Оскар, будучи злым на них, всё равно вступился.       Пиастри тоже лишь ведёт головой. Ведёт подбородком вниз, а после закусывает нижнюю сторону щеки, на мгновение косясь взглядом в сторону выхода. И это Джордж принимает за намёк уходить. Не обижается. Понимает, что им всем нужно время, чтобы полностью успокоиться и принять ситуацию, но всё поправимо. Они же всё-таки стая.       — Передавай Ландо «привет».       — Обязательно, — негромко отзывается Оск, — но только завтра, чтобы он случайно не сбил телефонным звонком вам разговор с Максом.       Джордж лишь насмешливо хмыкает, понимая, что Пиастри слишком хорошо его знает. Либо же просто ставит перед фактом — исправлять всё.       Кивает напоследок и уходит, аккуратно и тихо закрывая за собой входную дверь.

***

      Вторник. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       18:06       Три удара в дверь звучат слишком громко в тишине вечера.       Когда дверь открывается, первым, что видит Джордж, это глаза. Эти любимые голубые глаза, которые сверкают зелёным отливом у зениц на солнце, и серостью в свете луны. В которых часто видел что-то тёплое и родное. Которые стали родными. И сейчас они потемневшие от слёз, припухшие и уставшие. Господи, и всё из-за него. Из-за его молчания, его паузы, его перерыва, которые наложились на максову ошибку и самоугрызения.       Тишина между ними слишком громкая, но не давящая.       Первым сдаётся Макс. Он чувствует, как жизненная необходимость оказаться в объятиях любимого человека превышает всю натянутость и недосказанность между ними. Он закусывает уголок губ изнутри, словно в попытке сдержать всхлип, и делает шаг навстречу. Аккуратно, но требовательно падает в объятия к Джорджу, утыкаясь лицом ему в плечо. Нутро, истязающее и скулящее эти дни, наконец-то смолкает, впитывая феромоны своего истинного.       Джордж пахнет лавандой и снегом. А ещё своим блядским чаем с бергамотом, мятными жвачками, приятной усталостью после насыщенного дня и долгими объятиями перед сном. Декоративным костром на заднем дворе Ландо, горной свежестью австрийского озера и морским воздухом на яхте, едва ощутимо покачивающейся на волнах. Длинными разговорами на закате, крайне сладким какао и холодом Северного Ледовитого океана. Пахнет свежескошенной травой футбольного поля и жжёной резиной из гаражей паддока. Своим автомобилем, насквозь пропитанным их смехом, и стиральным порошком его простыней. Джордж пахнет домом.       — Прости меня, — тихий шёпот Расселла обдаёт кожу у уха теплом, руки бережно и нежно обхватывают в ответ. Он ведёт носом по шелковистым волосам, вдыхая этот родной запах вишни.       — Это ты меня прости, — негромко отзывается Макс, ощущая, как ком эмоций подходит к горлу. — Я сделал такую хуйню.       — Я не меньше.       — Ландо мне всё рассказал.       Джордж лишь едва ощутимо кивает, прижимаясь щекой к виску Ферстаппена. Крепче перехватывает парня и с крайней степенью ужаса осознаёт, насколько ему не хватало Макса эти дни. Он больше никогда его не оставит. Никаких пауз. Все ссоры решаемы, обиды — проходят, и они остаются друг у друга.       — Я должен был сделать это раньше.       — Взирая на все обстоятельства — у тебя были причины этого не делать, — отзывается Макс, вспоминая всё, что рассказал Норрис. — Я должен был дать тебе то время, в котором ты нуждался.       — Если бы ты этого не сделал, я бы не осознал, что нуждаюсь в тебе больше, нежели во времени, — также тихо отвечает Джордж, чувствуя противный комок чувств, сжимающий горло. — Мне до блядского тебя не хватало, Макс…       — И мне тебя, — сдавленно говорит Ферстаппен, позволяя всей наготе и искренности виднеться в этом моменте. Трётся носом о плечо Джорджа и лишь крепче обхватывает руками. Страх, что это его иллюзия или галлюцинация от одиночества, противно отбивается в груди. Он медленно отодвигается, чувствуя, как нехотя его отпускает истинный, и заглядывает в его серые глаза. Они покрыты едва заметной слёзной пеленой, совсем не скрывающей вины, сожаления и горькости момента. — Заходи, — Макс аккуратно ведёт ладонью вниз по предплечью Джорджа и уверенно переплетает их пальцы. Разворачивается и уверенно тащит его за собой, вглубь дома. Расселлу не остаётся ничего кроме, как повиноваться. Впрочем, он и не против. Куда угодно, лишь бы с Максом.       В доме пахнет вишней и гортензией. Но кислый запах — разочарования — и горький — опустошения — заставляет Расселла застыть при входе в гостиную. Он окидывает взглядом болезненную атмосферу комнаты: замечает несколько коробок из-под доставки на журнальном столике, пледы сбитые в одну большую кучу вместе с подушками, идущий какой-то фильм на плазме. Он более, чем уверен, что Макс включил его просто, чтобы что-то говорило на фоне и не позволяло мыслям залезать в голову. Господи, за попытками собраться, держать себя в руках и разобраться с проблемами, он действительно забыл о самом важном.       — Блядь… — сдавленно взвывает Джордж, опуская плечи. Переводит взгляд на Макса и видит в голубых глазах лишь ободряющую, понимающую уверенность. — Я…       — Мы оба виноваты, — уверенно обрывает его Ферстаппен, а после вновь тянет за собой на диван. Свободной рукой откидывает всё лишнее и присаживается. — И нам стоит поговорить, — негромко добавляет он, косясь взглядом на истинного. — Как ты всегда этого требовал. Твоё первое правило.       — Никогда бы не подумал, что оно тебе настолько понравится, — честно шепчет Джордж, присаживаясь рядом. Между ними небольшой просвет, плечи едва касаются. Ладони всё ещё некрепко переплетены и лежат между их коленей, как напоминание связи, близости и того, что они есть друг у друга. Комната наполнена светом настенных бра и мерцанием Монако вдали.       — Оно мне и не нравится. Но мы ведь взрослые люди, — в ответ едва заметно улыбается Макс, ведя уголком вверх. Сталкивается взглядом с серыми глазами и ощущает, как внутри что-то замирает. Это спокойствие, это расслабление, эта защита — всё, чего ему не хватало эту практически неделю, и всё, что даёт лишь одно присутствие Джорджа. Его Джорджа.       — Был бы тут Оскар, он бы поспорил.       — Шарль тоже.       Негромкие смешки срываются в уютную атмосферу между ними. Они переглядываются и позволяют мягким улыбкам отобразиться на лице. Чувствуют, как их феромоны лаванды и вишни сплетаются в воздухе, устанавливая баланс. Такой же, который чувствует и нутро каждого. Ладони всё ещё переплетены. Это заземляет. А ещё чувствуется, как обещание, что они есть и будут друг у друга.       — Я вчера был у своего терапевта, — не зная, с чего будет правильнее начать, всё же говорит Джордж, решаясь прервать это молчание. — Рассказал о том, как теряю контроль над нутром. Мне выписали временные успокоительные, перечень анализов, которые нужно сдать, и назначили терапию, — Макс внимательно слушает, искоса рассматривая то, как Расселл медленно проговаривает каждое слово, тупится взглядом в журнальный столик перед собой и невольно дёргает пальцами второй руки, сложно желая их сжать в кулаки. — Так что, это последняя неделя перед тем, как я приму, что…       Джордж запинается. Ощущает, как слёзы подкатывают глазам от очередной попытки осознать прошлое. То есть, факт остаётся фактом: он ранил Ландо, причинил ему боль, когда он и так был в крайне плохом состоянии из-за насилия. Но принять то, что тут не полноценная его вина — трудно. Фантомные ощущения крови на руках, эхо криков в ушах и то состояние друга, которое он увидел в больнице, — до сих пор слишком давит на него.       Макс аккуратно сильнее сжимает переплетённую ладонь, показывая, что рядом. Чувствует, как нутро ноет от этого состояния истинного. Ему жаль своего альфу, и оно хочет его поддержать. Теперь ведь полностью понимает его закрытость и травмы, к которым Джордж боялся подпустить. Понимает, откуда страх потерять Макса и причинить ему вред — сделать это в бессознательном состоянии также, как и Ландо.       — Schatje…       — Я не хотел этого делать, Макс, — не давая утешить, всё же негромко урывает Расселл голосом, полным чувств и эмоций. На грани то ли истерики, то ли слёз. — Я не хотел причинять Ландо боль и, в целом, впадать в припадок. Просто, когда Лан рассказал, я…       — Джордж, я понимаю, — тихо решается сказать Макс, чувствуя, как внутри всё болезненно горит от этого вида истинного. Джордж нервно мнёт нижнюю губу, временами закусывая практически до крови, глаза блестят от слёз, которым он не позволяет сорваться вниз, а сама тень отчаяния и боли слишком заметно оттеняет изнеможённость и потерю жизненных красок за эти пять дней. — Ты не виноват. Это просто обстоятельства, и ты защищал своего друга, и…       — Я причинил ему боль, когда он итак был под… эмоциями из-за изнасилования, — эти слова даются крайне тяжело Джорджу. Он шмыгает носом, а потом пальцами левой руки закрывает глаза, словно пытаясь вжать слёзы обратно. Душит всхлип, до боли закусывая внутреннюю сторону щеки. Ферстаппен аккуратно пододвигается ближе и сжимает накрытой ладонью вторую руку истинного. Позволяет феромонам успокаивающей гортензии отчётливей сквозить в воздухе. — Я монстр, Макс…       — Ты не монстр, Джордж, — мягко прерывает его голландец, осознавая, что за эти годы подавления вина внутри истинного возросла до неописуемых масштабов, где он себя возненавидел и стал видеть куда хуже, нежели есть на самом деле. — Монстры не заботятся о других, — второй ладонью Макс аккуратно отодвигает руку Джорджа от глаз, словно прося того наконец-то посмотреть на себя, но тот не спешит этого делать. Но вот тепло тела родного человека заставляет британца вздрогнуть и невольно заземлиться от понимания, что он не один. Есть Макс. Его Макс, тихий, но уверенный голос которого слишком ярко освещает его внутреннюю тьму. — Монстры не создают стаи, чтобы обезопасить своих друзей… Монстры не нравятся детям, они ведь их пугают, а я ещё немного и начну Мирабель к тебе ревновать… — грустный хриплый смешок всё же срывается с губ Расселла и тот всё же переводит взгляд на рядом сидящего Макса. — Монстры не опекают своего сокомандника, словно курица-наседка, боясь, что ему причинят вред… — Ферстаппен едва заметно приподнимает уголки губ, большими пальцами поглаживая костяшки. — Монстры не жертвуют своим сном и силами, чтобы беречь истинного от падения… Они, в целом, не думают о других и о том, что, быть может, они монстры. Такой вот парадокс.       Джордж лишь молчит, чувствуя, как противится всё его естество на слова истинного. Но Макс смотрит открыто, искренне, показывая всю веру в сказанное и в него. В то, что он действительно верит, что Джордж — не монстр. Уголки пухлых губ на пару секунд подлетают вверх в подбадривающей улыбке, а после странная тень то ли меланхолии, то ли сочувствия отображается на лице.       — И я бы никогда не полюбил монстра… — голос становится тише, с некой мягкой, тёплой украдкой, от которой сердце Расселла пропускает удар. Он замирает, аккуратно приоткрывая губы от осознания слов. — Не позволил бы себе это сделать, взирая на другого монстра в моей жизни… — эти слова звучат как будто в сторону, негромко, с тенью боли и печали. Макс на мгновение опускает взгляд вниз на руки, а после вновь сталкивается глазами с любимой серостью. — Я люблю тебя, Джордж. Я очень сильно тебя люблю… — негромко, но чётко проговаривая каждое слово, улыбается он. — Я понимаю, что должен был сказать это раньше, но… — глубокий вдох вырывается из его груди. — Но я всё ещё не примирился со своей омежьей половиной, и она не позволяла мне признаться тебе в ответ ещё в прошлый понедельник, когда я это осознал.       — Макс…       — Тш-ш, молчи, — тут же прерывая негромкое обращение истинного, просит ничего не говорить Ферстаппен. Слегка ведёт головой и хмурится. — Лучше поцелуй меня.       Джордж едва тепло улыбается, чувствуя, как слёзы покрывают глаза. Пару секунд рассматривает смущённого Макса, а после, аккуратно и бережно беря его лицо в руки, нежно прикасается губами к пухлым напротив. Вкус вишни, отдающий солоноватостью, всё ещё и, видимо, до конца жизни, будет делать что-то невообразимое с его сознанием и чувствами. Каждый раз, словно первый. И каждый раз в мыслях выбивает это блядское понимание, что Макс — его. Господи, он, действительно, лишь его.       Большой палец едва ощутимо поглаживает по коже у носа, пока губы, без напора исследуют каждый изгиб. Джордж чувствует сквозь поцелуй улыбку Ферстаппена и не может сдержать ответной. Осознание того, что Макс его действительно любит, никак не желает укладываться в голове и чувствуется, как нечто нереальное, но крайне нужное. То, чего ему не хватало всю жизнь.       — Я тоже очень тебя люблю, Макс, — столкнувшись лбом со лбом истинного и, едва прикрыв глаза, шепчет в расстояние между ними Джордж. Слышит, как быстро бьётся его сердце от столь долгожданных и важных слов. — Трудно передать насколько… И я очень виноват перед тобой, что довёл нас до этого.       — Мы оба виноваты, schatje.       Макс не позволяет Расселлу возразить и тут же пакостливо чмокает его в уголок губ, а после подаётся вперёд. Обвивает его шею руками и утыкается носом в ложбинку на плече у залозы. Лаванда перестаёт разить холодом и наконец-то приятно смазывает по его рецепторам успокоением.       Джордж обнимает в ответ и вновь шмыгает носом. Его страхи, что Макс не поймёт, что он увидит в нём монстра, исчезают под давлением осознания его любви. Хочется сказать, что он её не заслуживает, но это ведь будет несправедливо по отношению к чувствам истинного, так ведь? Макс сумел его полюбить, а значит он, Джордж, своими действиями доказал, что достоин этого. Он бы, правда, не позволил себе ещё один источник боли в своей жизни, взирая на предыдущий бэкграунд.       — Знаешь, — пытаясь осознать не только этот разговор, но и признание, внезапно прерывает тишину Расселл. Макс в его объятиях невольно напрягается, отчего тот лишь спешит сильнее его перехватить. — Это самое милое, что ты мне говорил. Если так подумать.       — Господи, какой же ты идиот, — негромко выдыхает Ферстаппен, сначала недоверчиво закатывая, а после и закрывая глаза. Вдыхает запах любимого человека и чувствует, как залоза Джорджа восстанавливает спокойный ритм. — Мне кажется, что ты забываешь о «моём ручном волке».       — Боже, блядь… — со смешком отзывается Джордж, невольно поглаживая ладонями по спине Макса. — Ну, да «не монстр» и «ручной волк» где-то на одном уровне.       — Именно так. Рад, что ты это уловил, — пытаясь не смеяться и звучать серьёзно, говорит Ферстаппен. Но хриплый голос фонит весельем и искренней радостью момента. — У нас вновь тупые разговоры.       — Наша динамика.       — Мг.       Макс мягко улыбается и ловит себя на мысли, что не хочет вырываться из объятий Джорджа. В них хорошо и тепло. Он чувствует себя защищённым, спокойным и на своём месте. Подле своего альфы, который его не даст в обиду. Подле своего истинного, который его любит и сделает всё, чтобы он чувствовал себя хорошо.       Господи, его любят. И он любит в ответ. Это то, о чём Макс боялся даже думать, взирая на отцовское давление и воспитание. Мысли об истинности, об альфе, о любви — были под запретом, а ощущение, что «Большой Брат следит», появлялось каждый раз, как он пытался — действительно, пытался — об этом помечтать. Но вот он здесь, в этом моменте, где Джордж крепко сжимает его в объятиях и чётко даёт понять, что больше не отпустит. Это невероятно. Это прекрасно. Нутро, впервые за неделю, притихшее из-за близкого нахождения к истинному, едва слышно мурчит и дарит спокойствие.       Джордж втягивает носом вишню и лишь больше утыкается в стык плеча и шеи. Тепло тела Макса заземляет и убирает весь негатив. Признание эхом отбивается от стенок головы, и он всё ещё пытается это осознать. Именно человеческой стороной. Ведь внутренний альфа счастливо и одобрительно затаивается, давая происходящему просто происходить.       Расселл понимает, что к случившемуся в прошлом они ещё вернутся. Он обязательно расскажет куда больше и своих чувств, и деталей, но не сейчас. Не в момент, когда они достигают полноценного понимания, что ощущают друг к другу. Не в момент признаний и осознаний. Ведь единственное желание, которое сейчас бурлит внутри — это никогда Макса не отпускать. Если бы это было возможно — он бы точно вжал его в себя, чтобы быть как можно ближе.       Господи, невозможно описать, насколько он любит этого человека. Не нормально так любить. Полностью и самоотверженно. У него никогда такой силы чувств не было, но он и не против. То ли это истинность, то ли это просто Макс, которого Джордж, как оказалось, всегда искал в своей жизни. Это всё ещё его личный эффект Ферстаппена.       — Примирительный секс? — неожиданно с ухмылкой негромко спрашивает Макс, когда слегка отодвигается от парня. Расселл на мгновение зависает, рассматривая, как играют огоньки лукавости и желания в глазах напротив, а после негромко смеётся, ощущая, как руки Макса медленно опускаются на его талию:       — Господи, Ферстаппен, я и не думал, что ты такой сексуально активный.       — Во-первых, Макс, — с ощутимой обидой начинает голландец, отодвигаясь уже более заметно. — А, во-вторых, раз не хочешь, то и не надо…       — Я не сказал, что не хочу, — мягко прерывает Джордж, успевая ухватить истинного за запястье, когда тот полноценно отодвигается и встаёт, делая вид, что хочет убраться на журнальном столике. — Иди сюда…       Джордж ловит, как на лице Макса скользит удовлетворённая улыбка. Всего на мгновение, ведь за секунду напускная маска недовольства и сдержанности вновь наползает на лицо. Это потешает, и заставляет подумать о том, насколько ему нравится это временами детское поведение его истинного. Но, несмотря на это, Ферстаппен всё же послушно возвращается к нему, присаживаясь в этот раз на колени и вновь обвивая шею руками.       — Никогда не мог подумать, что гроза всего паддока такой нежный, — негромко шепчет в пространство между ними Джордж сквозь небольшую улыбку. Рассматривает, как играют огоньки озорства в голубых глазах, как появляется румянец на скулах и как недовольно поджимает свои пухлые губы Макс. Аккуратно британец пододвигается и оставляет мягкий поцелуй в уголке. — Спасибо, — едва слышно добавляет он, трясь носом о щетинистую скулу.       — За что? — изумлённо моргает Ферстаппен, медленно ползя правой рукой вверх по затылку Джорджа. Ласково поглаживает, то и дело зарываясь пальцами в волосы.       — Что позволил мне увидеть эту твою сторону… За то, что доверился, и продолжал быть взрослым, когда я не хотел им быть, — Джордж заканчивает своё объяснение мягким и томительным поцелуем. Он чувствует улыбку Макса сквозь него и аккуратно ведёт ладонями вверх по талии, погружаясь под футболку. — Спасибо за то, что ты есть…       И поцелуй. Плавный, медленный и чувственный. Полный попытки выразить все свои чувства. Но это нереально, ведь Джордж и сам не понимает их глубину.       — Ты такой болтливый, — выдыхает Ферстаппен, когда губы едва отрываются друг от друга. Пытается звучать серьёзно, но смущение и глупая улыбка выдают всю его заворожённость и стеснительность моментом и словами Джорджа. Тот лишь усмехается, невольно продолжая ладонями поглаживать его талию.       — Но от этой болтовни ты покраснел, — тянет Расселл, прикасаясь губами к его линии подбородка. Слегка прикусывает и тут же смазывает поцелуем. — Мне всё ещё нравится тебя смущать, — негромко добавляет он, рассматривая румянец. — Хотя я всё же хочу, чтобы ты покраснел от чего-то другого…       — От чего? — с едва слышным вызовом спрашивает Макс, подставляя шею для дразнящих поцелуев истинного. У залозы Джордж позволяет себе негромко зарычать и смазать клыками по его коже, отчего приятный ток предвкушения волной отдается в теле. Запах вишни более отчётливо ударяет по рецепторам, подпитывая возбуждение.       — От того, как я тебя выебу, солнце, — мягко отвечает Расселл и от этого дисбаланса сказанного и каким тоном, Макс шумно выдыхает, на секунду рвано запинаясь. Джордж явно потешается реакцией истинного, но рассматривать себе долго не даёт — тут же губами впивается в любимые уста, пытаясь насытиться. Но это априори невозможно. Максом невозможно насытиться.       Ферстаппен податливо отвечает на все поцелуи, позволяя рукам Джорджа исследовать его тело. Тёплые ладони то поглаживают, то сжимают талию, временами ногтями едва царапая нежную кожу. Макс ловит негромкое рычание своего альфы себе в губы и невольно, но так привычно чешет кожу голову Расселла, пропуская волосы сквозь пальцы.       Целуя, Джордж внезапно с напором подтягивает его ещё ближе к себе, и Макс тут же ощущает всё возбуждение истинного, которое упирается ему в ягодицы. Лукавая ухмылка мелькает на его лице всего на пару секунд, и Расселл, в момент дезориентированный внезапным прерванным поцелуем, едва успевает её уловить. Макс уверенно отодвигается, выпутываясь из объятий, и опускается на колени перед Джорджем, аккуратно, но требовательно разводя ему ноги своими ладонями.       — Макс, что ты…       — Дай мне искупить свою вину, — вкрадчиво шепчет Макс, медленно расстёгивая ширинку.       — Главное, чтобы ты так свою вину перед Оскаром не искупал, — беря себя в руки, с тенью смешка отзывается Джордж, немного приподнимаясь, и тут же издаёт стон, когда Ферстаппен уверенно стягивает с него штаны вместе с бельём, опуская их к половине бёдер. Его член уже полностью возбуждённый, головка блестит в свете приглушённого света, а россыпь вен всё ещё завлекает исследовать и изучать. Крайне прекрасная картина. Единственное, Макс ловит себя на мысли, что он всё же не Шарль, и вряд ли весь размер поместится в его рту.       — Идиот, — фыркает Макс, глядя снизу-вверх на парня. Едва смазывает предвкушающим взглядом по стволу и прикусывает нижнюю губу. И от этого вида маленького чертёнка Джордж чувствует, как член болезненно ноет, требуя большего. — Ты вообще не боишься так шутить, взирая на то, что у меня крайне острые зубы, и через несколько секунд… — Ферстаппен уверенно обхватывает ладонью плоть, делая крайне томительное скольжение вниз, — твой член окажется у меня во рту?       — Это угроза? — лишь и выдавливает из себя Джордж, чувствуя, как дыхание уже готово сбиться.       — Это факт, — лукаво улыбается Макс и, не давая хоть чему-то язвительному прозвучать в ответ, подаётся вперёд. Губами обхватывает лишь головку, ощущая слегка солёный вкус, а после языком ведёт по стволу вниз, не прерывая зрительного контакта с Джорджем. И от этого вида Расселл уже готов кончить. Это слишком горячо и слишком… Макс на коленях перед ним, с блестящими губами и шершавым языком, которым он исследует его член — это просто слишком… невероятно.       Сдавленный стон срывается с британских губ в густую тишину гостиной, когда Макс прикусывает нежную кожу яиц, дразняще смазывая зубами. Правой рукой продолжает размеренно вести вверх-вниз, словно не позволяя зарождающейся волне наслаждения Джорджа снизиться. Вновь обхватывает губами член и в этот раз берёт глубже в рот, пытаясь расслабить горло и втянуть щёки. Набирает темп, чувствуя, как головка несильно ударяется о гланды. Язык ощущает весь приятный узор вен. Несмотря на то, что с первых движений уже выступают слёзы, Макс упрямо пытается заглотить, как можно больше. Скользит по стволу и чувствует желание закашляться.       Джордж негромко стонет, шумно выпуская воздух сквозь зубы. Чувствует, как приятная пульсация отдаётся в паху, а хлюпающие и булькающие звуки крайне грязно, но в то же время приятно звучат для его слуха. Опускает взгляд на Макса и в момент ласково накрывает его голову своей ладонью, замечая слёзы, которые практически готовы сорваться вниз.       — Солнце… — тихо, но уверенно со стоном зовёт он, наблюдая эту невероятную картину, как истинный пытается его принять полностью. — Погоди… — просит он, продолжая судорожно дышать. Даже, несмотря на это, то, что вытворяет своим ртом Макс — невероятно приятно. Ферстаппен на пару секунд смотрит исподлобья на парня, замечая, что взгляд плывёт, а после всё же выпускает член изо рта, тут же продолжая скользить ладонью. — Не нужно, Макс.       — Ты большой, — как-то то ли задумчиво, то ли обиженно выдаёт голландец.       — Это минус? — уже хриплым голосом, лукаво спрашивает Джордж, вскидывая бровью.       — Конечно, нет, — в том же тоне отзывается Макс, всё же сверкая довольной ухмылкой. Облизывает блестящие губы, за чем внимательно наблюдает истинный, и продолжает размеренно надрачивать правой рукой, удерживая наслаждение Расселла на одном уровне. — Я просто либо подавлюсь и умру, либо реально его откушу.       — Тебе не обязательно это делать.       — Но я хочу доставить удовольствие.       — Не ценной собственной дыхалки и глотки, — усмехается Джордж и внезапно перехватывает запястье истинного на члене своей рукой. Тянет на себя, заставляя Макса податься вперёд, пока сам наклоняется навстречу. Кладёт ладонь на щёку и напористо целует, сминая губы. Ощущает свой вкус, когда проходится языком по нижнему ряду зубов прежде, чем столкнутся с языком истинного. Эта грёбанная вишня крайне гармонично резонирует с его солёностью. — А вообще, есть и другие способы, разве нет? — сверкает лукавым блеском серых глаз Расселл, когда отрывается.       Встаёт на ноги и тянет Макса на себя, чтобы и тот поднялся с колен, поравнявшись с ним. Ферстаппен понимает без лишних вопросов, о чём говорит Джордж, и спешит запустить руки под футболку британца, чтобы снять её. Тот лишь усмехается, ощущая, как штаны с бельём сами по себе падают к ногам.       — В этот раз я быстрее заработал очко наготы.       — С каких это пор ты такой болтливый во время секса? — с тенью странного изумления и вызова спрашивает Макс и, откинув футболку Джорджа в сторону, прикасается губами к бьющейся залозе истинного. Расселл резко втягивает воздух.       — Может, я всегда таким был.       — Мне это не нравится. Придётся купить кляп.       — А я и не против, — озорно шепчет в губы напротив Джордж, пока руками пытается разобраться со шнурком домашних серых штанов. Недовольно-наигранное цоканье Макса тонет в очередном поцелуе. Более агрессивном, давящем, с чётким пониманием, какие чувства и какое возбуждение сейчас полнит каждого из них. Член Джорджа смазывает на грани паха и низа живота Ферстаппена, когда британские ладони решительно дёргают вниз лишнюю ткань.       — Допиздишься ведь, — усмехается Макс, издавая протяжный стон, когда Расселл внезапно и томительно ведёт ладонью по его члену. Упирается лбом в нагое плечо парня и пытается взять себя в руки. Но Джордж в момент ласково продолжает целовать его левую скулу, смазывая губами в сторону уха.       — Ладно, сделаю вид, что эта перспектива меня реально пугает, — усмехается на ухо он и резко убирает руку. Макс шумно втягивает носом воздух, но не успевает возмутиться, как истинный с новым напором впивается ему в губы, словно пытаясь его вылизать. От этой внезапности Ферстаппен делает несколько машинальных шагов назад, едва ли не запутавшись в собственной одежде, валяющейся в ногах, а после улыбается, чувствуя, как уверенно ладони истинного подхватывает его за спину, держа. Заползают под футболку и поглаживают талию. Знал бы, что у Джорджа на неё фетиш — то и дело бы этим пользовался, шантажируя, а так, Расселл негромко мычит от наслаждения от очерчивания любимых изгибов.       На пару секунд отрывается, чтобы снять последнюю вещь с Макса, а после тут же прикасается губами к ключицам и груди, целуя, кусая и вылизывая. Макс лишь слегка запрокидывает голову назад, словно давая больше места, и перебирает пальцами волосы Джорджа на затылке. Одно из самых любимых его занятий.       — Смазка есть? — ползя рукой вниз по талии к ягодицам, негромко интересуется Джордж между попытками оставить как можно больше засосов на линии плеч.       — Мы сейчас в гостиной парня живущего в одиночестве. Не обижай меня, — усмехается Макс и, прежде, чем на пару секунд выскользнуть из объятий истинного, напористо впивается в любимые губы требовательным поцелуем, нагло и болезненно прикусывая нижнюю.       Расселл не спешит отпускать голландца полностью, от того уверенно сползает ладонью по руке, в конце концов переплетая пальцы, когда тот делает три шага к небольшому пуфику и мастерски открывает его. Джордж лишь успевает смазать заинтересованным взглядом, улавливая кроме нескольких баночек смазки ещё кое-какие интересные вещи.       — Это?..       — Заткнись, — мягко обрывает его Макс, подходя ближе. Несмотря на искреннюю попытку выглядеть спокойным и невозмутимым, Расселл с особым удовольствием наблюдает за тем, как краснеют щёки парня. И господи, несмотря на то, что они полностью сейчас погружены в прелюдию, мысль о том, что Макс до ужаса милый в своей смущённости, заставляет его сердце сделать кульбит. Следующим идёт эхо его признания и чёткое понимание, что Макс его любит. Господи, он его любит.       Ничего не говоря, Джордж уверенно кладёт ладони на упругие ягодицы истинного, по-собственнически сжимая, и тут же прижимает к себе, отчего их члены дразняще смазывают по паху друг друга и соприкасаются. Ловит хриплый стон Макса ртом и вновь его целует — в этот раз немного мягче, с чувствами.       Ферстаппен вздрагивает, когда поясницей ощущает холод баночки смазки, которую успел передать Джорджу. Подаётся вперёд и прикасается поцелуем чуть ниже уха истинного, позволяя себе прикусить. Расселл податливо практически мурчит на это, как и на то, что истинный невесомо массажирует ладонью его пах чуть выше члена, и параллельно открывает тюбик, выдавливая холодную жидкость себе на пальцы. Растирает, слегка грея в руках, а после решительно скользит ладонью между ягодиц Макса, тем самым чувствуя, как тело любимого в его объятиях замирает от предвкушения.       Очерчивает вход, а после одновременно с очередным напористым, показывающим желание, поцелуем, запускает один палец внутрь. Сиплый стон вырывается прямо в губы Джорджу, и он это принимает за хороший знак. Вновь начинает исследовать шею смазанным вылизываем и продолжает подготавливать и растягивать Макса. У залозы он вновь негромко рычит. Внутренний альфа мечется от одной лишь мысли, чтобы пометить и окончательно очертить свою территорию перед всеми. Показать, что Макс Ферстаппен — его. Голландец ловит эту заминку и на мгновение вспыхнувший огонёк в серых глазах, чувствуя странное трепетание нутра от этой перспективы, но не успевает ничего и сказать, как Джордж запускает ещё один палец в него. Это выбивает ещё стон сквозь зубы, и он запрокидывает голову к потолку.       Расселл пользуется моментом и захватывает губами выпуклый кадык, посасывая и царапая зубами. Чувствует, как Макс с каждым движением Джорджа всё больше дрожит, позволяя ему делать всё, что угодно. Британец второй рукой вновь обхватывает член истинного и начинает вести вверх-вниз, то и дело едва дотрагиваясь своего, который всё ещё зажат между их телами. Ведёт в ритм тому, как пальцами второй входит в Макса, растягивая. Чувствует, как в его паху противно и болезненно ноет, требуя большего.       Ладони тихо стонущего Ферстаппена опускаются на плечи Джорджа, словно он действительно боится упасть из-за ног, что внезапно могут подкоситься. Ибо в один момент волна приятного тока и наслаждения, проходя всем телом, начинает скапливаться в паху.       Джордж судорожно дышит, временами мучительно мыча. Внимательно наблюдает за тем, как тень наслаждения и размазанности наполняет любимое лицо перед ним. Губы уже распухшие от поцелуев, на глазах — едва заметная влажная пелена, а румянец то ли от напряжения, то ли всё ещё от того, что он увидел часть максовых игрушек, покоится на скулах. Мысли тут же подкидывают фантазию, где Макс доставляет себе ими удовольствие, достигая пика. От этого член мучительно дёргается, и Расселл понимает, что не может больше терпеть. Хочется ощутить, взять и овладеть Максом. Ибо он только его. Всегда был и будет.       В момент Джордж косит взглядом на зеркало во весь рост, стоящее справа от дивана, и крайне похабная, но горячая идея возникает в его голове. Он одновременно забирает пальцы и ладонь, чем заставляет Макса едва не захныкать, а после, обхватывая руками его талию, вновь затягивает в пылкий поцелуй. От очередного напора Ферстаппен делает шаг назад, но ощущает, как бережно Расселл удерживает его на месте. Отрывается, сверкает лукавой усмешкой, где из-под верхней губы виднеется клык, а после разворачивает спиной к себе, вжимаясь пахом в его задницу. Макс чувствует, как член Джорджа скользит вдоль его ягодиц и не может сдержать рванного вздоха.       — Я никого никогда не трахал возле зеркала, — негромкий шёпот обдаёт теплом ушную раковину, пока сказанное доходит до мозгов Ферстаппена. Он изумлённо расширяет глаза и тут же находит рядом стоящую вещь.       Медленно, несильно, но требовательно Расселл нажимает руками на талию истинного, словно заставляя сделать несколько шагов вперёд и оказаться в проходе между подлокотником дивана и зеркалом. Голубые, как и серые глаза, тут же впиваются в отражение нагих их. Переплетённые ноги и два стройных силуэта, один из которых немного шире, больше и выглядывает из-за первого. Левая ладонь Джорджа на его талии, пальцы чуть сжаты и царапают кожу. Макс скользит взглядом к своему члену, замечая, как он соблазнительно и одновременно грязно блестит от предэякулята в тусклом свете заката, а после глядит как-то шире, целостно на картину, понимая, что он выглядит каким-то хрупким и маленьким на фоне Джорджа. И что он сейчас в полной его власти. Власти своего альфы. И от этого осознания затихшее нутро в момент приободряется, требуя что-то, что он ещё не может уловить. Он ловит взгляд истинного сквозь зеркало, тяжело дыша от предвкушения.       — И я хочу, — всё также тихо продолжает Джордж, беря ладонью свой член, чтобы направить ко входу Макса. Тот от ощущения давления на своё кольцо мышц шумно выпускает воздух носом, не прерывая зрительного контакта с парнем сквозь зеркало. Джордж выглядит сейчас, как змей-искуситель. — Чтобы ты смотрел на себя, пока я трахаю тебя сзади… — плавный толчок заставляет издавать протяжный стон в темпе, с которым Расселл в него входит до конца. Ощущает давление стенок и тугость прохода. — И я хочу, чтобы ты видел, какой ты прекрасный… — ещё один толчок, более быстрый и со шлепком паха об ягодицы. — А ещё осознавал, что ты только мой, Макс. Всегда был и будешь.       Шёпот Джорджа рваный и прерывается сдавленным стоном наслаждения. Он обдаёт тёплым воздухом его ухо, носом зарывается в волосы, и делает несколько резких, глубоких толчков, левой рукой вжимая бёдра Макса в себя. Ферстаппен от этой внезапности судорожно мычит и чувствует приятный ток на грани боли, который разливается внизу живота. Молчит, не решается что-то ответить. Лишь наслаждается этим странным поклонением себе.       — Когда я думаю о том, что кто-то из твоих бывших партнёров может на тебя дрочить — я хочу разнести всё, потому что ты мой, Макс. Только мой… — Джордж прикусывает мочку уха, в которое шепчет, и не позволяет Ферстаппену увести взгляд, несмотря на приказ «видеть, какой ты прекрасный». Вишня, которая сейчас ощущается куда острее от столь близкого нахождения к залозе, заставляет зарычать от желания впитать этот запах в себя. Правая рука быстро опускается на бедро Макса, а кончики пальцев маняще скребут по паху. От этого член голландца требовательно дёргается, но Расселл лишь продолжает набирать темп, рассматривая в зеркале то, как напрягается и краснеет от ощущений лицо истинного. И это в связке с непроизвольными глухими стонами лишь больше распаляет его.       Неожиданно для Макса, правая ладонь Джорджа, которой тот до синяков сжимает его талию, резко поднимается и обхватывает горло. Хватка несильная, но он чувствует, как понемногу Расселл сдавливает воздух, как раз до грани позволенного. От этого всё ощущаемое становится острее и более изнывающим. Ритм, с которым Джордж входит в него, выбивает стоны из груди слишком рвано, но они все становятся хриплыми.       — Джордж… — как-то испуганно, но в то же время изумлённо выдавливает Макс, ловя взгляд истинного сквозь зеркало.       — Ты всегда можешь меня остановить, Макс, — на ухо шепчет Расселл и лишь больше тянет к себе истинного за горло, заставляя его затылок столкнуться со своим плечом. Ладонь несильно, но твёрдо сжимается вокруг шеи, всё ещё перекрывая воздух. Темп понемногу, с медленного и томительного превращается в быстрый и яростный, а хлюпающие звуки эхом отбиваются от стенок гостиной. — Сейчас я хочу, чтобы ты не сдерживал себя… Я хочу услышать тебя, Макс.       Ферстаппен, который рвано дышит, закусывая губу, в попытках держать стоны в тихом диапазоне, ловит взгляд истинного, полный желания и уверенности сквозь зеркало. Приоткрывает губы и позволяет эмоциям сорваться в атмосферу гостиной. Джордж ощущает, как дёргается кадык под его ладонью, осознаёт эту грань доверия со стороны Макса, и чувствует, как на пару мгновений любовь к человеку выходит на передний план, душа страсть.       Из-за этой внезапной остроты момента, Макс ощущает, как пик быстрее собирается в паху, а член, который он не решился надрачивать в темп Джорджа, вновь дёргается вверх.       — Нет, не смей кончать, — в момент негромко приказывает истинный, и рукой, которая помогала задавать ритм, сжимая на границе поясницы и левой ягодицы, быстро ползёт вперёд, сжимая член у основания. — Потерпи для меня.       — Но, Джор…       — Тш-ш, малыш, потерпи…       Макс чувствует, как его пах просто-таки изнывает от болезненного желания достичь разрядки. Но тёплая ладонь Джорджа, которая мягким давлением не позволяет ему этого сделать, заставляет едва не зареветь от этой ранее неизведанной грани наслаждения и тока, который волнами отдаётся во все нервные окончания тела. Он чувствует, как слёзы покрывают его глаза, а во рту всё пересыхает.       Макс вновь переводит взгляд в зеркало и искоса, настолько, насколько это позволяет угол обозрения, глядит на то, как Джордж прижимается к нему телом, входя в быстром темпе. Это очень горячо, и от этого лишь больше ноет пах. Голубые глаза цепляются за то, как истинный властно и уверенно сжимает его горло, но в то же время нежно ведёт носом по его волосам, шепча какие-то и похабные, и ласковые слова на ухо. И этот странный баланс силы и любви заставляет нутро вновь так же странно заныть, чего-то требуя. Это понимание того, что даже в момент очевидного доминирования, его власти, Джордж соблюдает грань, всё равно заботясь о нём.       Осознание пробивает в момент словно током, а желание начинает пульсировать в висках красной табличкой «SOS». Он хочет это сделать. Да. Искренне хочет.       — Джордж… — голос Макса хриплый от эмоций, на придыхании. Он ловит затуманенный наслаждением момента, но с быстро появляющимися нотками беспокойства взгляд Расселла в зеркале, и лишь на мгновение прикрывает глаза, чтобы поддать им уверенности.       — Что?..       Голос сиплый. Полный страсти, нежности и эйфории. Джордж не сбавляет темпа, как и не послабляет хватки на горле. Наоборот, как-то невесомо слегка сжимает пальцы, едва царапая нежную кожу. От этого Макс матерится себе под нос, а после всё же громко хнычет. И всё это не прерывая зрительного контакта. Расселл сам едва держится.       — Сделай это.       Внезапная просьба заставляет остановиться и расслабить хватку на шее. Расселл замирает. Утыкает прямой взгляд в лицо Макса сквозь зеркало, пытаясь рассмотреть хоть что-то. До отчаянного ему не хочется видеть там фальшь. Но голубые глаза смотрят более, чем сознательно. С ожиданием, с доверием.       — Ты уверен? — негромко, едва не шёпотом спрашивает Джордж. Он боится услышать «нет». Боится разочароваться. Боится, что эта просьба звучит в пылу страсти и предстоящего оргазма. Но вместо слов Макс поворачивает голову к нему и впивается крайне нежным, но требовательным поцелуем. Влажным, липким, желанным.       — Да.       Ответ он выдыхает в уста, едва оторвавшись. Обдаёт горячим дыханием, а после, словно дразнясь, кусает за нижнюю губу. Джорджу большего и не нужно. Гортанный рык вырывается слишком быстро и громко, но слишком правильно. Макс, который всё ещё чувствует, как Джордж находится в нём, с замиранием сердца наблюдает за тем, как в серых глазах вспыхивает красный огонёк, а клыки показываются из-под тонких мягких губ. Его альфа.       С хлюпающим звуком Джордж выходит из Макса и, не давая что-то осознать, разворачивает и подхватывает его на руки под ягодицы. Ферстаппен от неожиданности рвано вздыхает и как-то изумлённо смотрит на суровое лицо истинного, но машинально обвивает его за шею руками, а ногами обхватывает талию. В следующий момент ощущает холод стенки, резко контрастирующий с теплом тела, и к которой его прижимает спиной истинный. Расселл не отдаёт контроль животной половине полностью, но даёт ей куда больше власти и ширины действий. И это зрелище, осознание силы, которой полнится Джордж, вызывает лишь большее чувство пика и возбуждения в Максе, от которых всё его нутро просто-таки горит.       Когда член Расселла дразняще задевает кольцо мышц, он шумно втягивает носом воздух в предвкушении. Его член всё ещё пульсирует, требуя разрядки, которую у него забрали.       Расселл сильнее вжимает истинного в стену и впечатывается в его губы требовательным, настойчивым поцелуем. Проходится языком по ровным зубам, а после сплетается с языком Ферстаппена, словно пытаясь победить в схватке. Прикусывает его блядски пухлую нижнюю губу, оттягивая, и одновременно входит в Макса одним резким быстрым толчком, вызывая его рваный, судорожный стон себе в губы. Джордж от этого улыбается. Как-то сумасшедше удовлетворённо. А после оставляет краткий поцелуй в уголке губ, набирая темп.       Макс не сдерживается. Громко стонет, матерится и практически молит не останавливаться, ощущая, как предстоящее лишь добавляет красок моменту. Расселл двигается быстро и ненасытно, пару секунд рассматривает размазанного истинного в своих объятиях, словно всё ещё ища хоть намёк и доказательство, что тот этого на самом деле не хочет, а после громко рычит ему в губы прежде, чем вновь напористо поцеловать. Макс ощущает прохладу клыков, и нутро лишь податливо мурчит в ожидании.       Оторвавшись, Джордж вновь заглядывает в любимые голубые глаза, а после медленно склоняется к залозе. Та пульсирует, словно в предвкушении. Проводит языком по имени. Своему имени. Джордж Уильям Расселл. От этого понимания лишь больше сносит крышу, а альфа-нутро возбуждённо рычит. Его член в Максе пульсирует, предупреждая о разрядке — он готов кончить от одной лишь мысли о своей метке на залозе истинного. На Максе. Кончить от мысли, что все узнают, что он его.       Макс дрожит и хрипло стонет. Запускает руки в мягкие кудри Джорджа и притягивает ближе к себе. Подталкивает. Просит. Жаждет. Желает, чтобы его истинный альфа его пометил. Хочет этого слияния, этой территории и того, чтобы остальные знали, что он под защитой. И что он любим.       Стоит Джорджу только дотронуться клыками к пульсирующей плоти, как Ферстаппен вздрагивает. Хнычет, как ребёнок. Не от боли, не от страха. От предвкушения, от желания, от приятного тока, отдающегося по телу и затухая где-то внизу живота. Расселл и сам едва может контролировать свои движения и чувства, ведь животное нутро, внутренний альфа, осознавая, что разрешил сделать истинный, вновь отчаянно напирает, в попытках забрать управление. Хочется всего и сразу.       Всё же инстинктам нельзя не отдаться. Как правильно метить и прокусывать залозу — не учат. Это нужно только чувствовать — ощущать доверие партнёра и ощущать доверие к себе.       Джордж останавливается, не выходя из Макса, концентрируясь на моменте. Позволяет альфе взять верх куда больше, нежели обычно, и следит за действиями. Тело начинает ощущаться, как чужое, но он всё ещё готов в любой момент вернуть контроль, чтобы его животная половина не навредила истинному.       Макс лишь с замиранием сердца ждёт, когда клыки проткнут его залозу. Невольно и ласково поглаживает затылок Джорджа, пока его голова утыкается ему в плечо. Пульсация нарастающего пика усиливается с тем, как омега-нутро положительно откликается на столь близкое нахождение своего альфы и его горячего дыхания, обдающего кожу залозы. Это слишком резко контрастирует с холодом клыков, которые в момент всё же прикасаются к пульсирующей плоти. Громкий и протяжный стон вырывается из груди Макса и он невольно сильнее прижимает Расселла к себе.       Джордж поддаётся на инстинкты, прикрывая глаза. Аккуратно нажимает верхними клыками на залозу, прокаливая. Ощущает, как кровь, бегущая внутри и сплетённая с феромонами, щекотно отдаётся в нервные окончания, заставляя внутреннего альфу трепетать и мурчать от происходящего. Нижние клыки прокусывают кожу над ключицей. И как только это происходит, Макс протяжно хнычет, едва не плача. Чувствует, как оргазм, застывший клубком эмоций в паху, внезапно накрывает его. Сперма пачкает их с Джорджем животы, а сам он утыкается ему лицом в плечо, ощущая дрожание ног — если бы он стоял, он бы точно завалился мешком. Но Расселл крепко его держит, едва уловимо рыча. Этот пик ощущается, как лёгкие удары током на грани наслаждения, которые умножают в стократ. В глазах темнеет, но тут же эту темноту прерывают множество ярких огоньков, в ушах — была бы лишь фонящая тишина, но внутренний омега, осознающий момент, концентрируется на рычании своего истинного альфы.       Как только Расселл ощущает, что клыки зафиксировались, а феромоны лаванды и морозного утра, сплетаясь с вишней, острее начинают фонить в воздухе, он вновь начинает двигаться, не отодвигаясь. Чувствует и слышит, как Макс протяжно стонет, сильнее цепляясь за него руками и непроизвольно царапая кожу на спине. Его хватает лишь на несколько глубоких толчков прежде, чем его накрывает оргазм. Узел раскрывается, давя на стенки Макса, но тот этого особо и не чувствует, ведь волна наслаждения всё ещё пульсирует телом, заставляя его дрожать. Природа, действительно, умножает всё в стократ.       Джордж пошатывается и возвращает себе контроль. Аккуратно отрывается и инстинктивно спешит зализать языком эти четыре точки, которые немного кровят. Слюна будто бы в момент полнится лечебными свойствами, ведь сдерживает кровоизлияние. Но всё равно пару секунд Расселл внимательно наблюдает, боясь понять, что он сделал что-то не так. Ничего не происходит, опасности нет. Аккуратней перехватывает Макса, который всё ещё утыкается ему в плечо. Понимает, что силы идут в упадок от столь природного секса со слиянием нутра, и около десяти минут с истинным на руках не выдержит. Делает несколько шагов назад, а после медленно опускается на диван, чтобы причинить как можно меньше дискомфорта Максу. Тот, кажется, на это не реагирует. Лишь издаёт мягкий стон.       — Солнце, ты нормально? — негромко и как-то испуганно спрашивает Джордж, искренне недоумевая от такой реакции. Быть может, это и нормально. Всё же чего на уроках биологии не рассказывают, так это механики метки и того, что считается нормальным. — Макс… — тише зовёт он, слегка поворачивая голову к нему. Утыкается носом в мягкие волосы и нежно целует, когда чувствует, что Ферстаппен ослабляет хватку.       — Более чем, — наконец-то отвечает Макс, слегка отодвигаясь, чтобы поймать любимый серый взгляд. Джордж замечает блестящие от влаги голубые глаза, раскрасневшееся лицо и мечтательную улыбку. В момент Ферстаппен ведёт головой вправо, пытаясь посмотреть на свою метку, но это не получается сделать, отчего тут же поворачивается влево, бросая взгляд в зеркало. Не слишком заметно с этой позиции, но всё равно улавливает небольшие четыре точки на стыке плеча и шеи. Залоза пульсирует больше как-то рвано, но кровь не вытекает.       — Болит?       — Нет, — тихо отвечает Макс на обеспокоенный вопрос Джорджа. Возвращает голову в начальное положение и мягко смотрит на лицо напротив. Искусанные, зацелованные губы, природный блеск глаз и волнение. Он сейчас такой мягкий, искренний и его, что внутри всё жмёт от этого факта. — Я люблю тебя, Джордж, — со странной ноткой осознания утвердительно шепчет Макс, рассматривая, как в серых глазах плещется нежность и любовь к нему. Ведёт ладонью по скуле вверх, зарываясь в столь мягкие, любимые, кудри. — И я хочу, чтобы ты тоже это знал. Хорошо?       Джордж улыбается. Медленно растекается в глупой, но до ужаса счастливой улыбке при осознании, что это ответные слова. Рассматривает, как серьёзно нахмурены густые брови и какая твёрдость читается во взгляде напротив, и чувствует, как блядские бабочки бьются о стенки живота в осознании любви к этому человеку. К Максу. Его Максу.       — Я тоже тебя люблю, Макс.       Ферстаппен подаётся вперёд и мягко целует. Расселл довольно мычит, невольно поглаживая ладонями по талии. Ощущения того, что его любят в ответ — невероятные.       — Твой диван не раскладывается, но как ты смотришь на то, чтобы слегка попутешествовать? — Макс глупо моргает, переводя вопросительный взгляд на Джорджа, нарушившего тишину сразу же после поцелуя. — Я могу переместить нас в твою спальню, но на ступеньках — будет слегка больно.       — Господи, schatje, ты идиот…       — Это да?       — Это нет, — тут же твёрдо отрезает Макс, понимая, что не готов к бесплатной смене переключения режима. Словно как на зло, эйфория оргазма наконец-то опускается до той грани, что он начинает ощущать давления узла. — Пока не ослабится узел, сидим здесь. А потом — можешь перемещать нас в спальню.       — Хорошо, как скажешь, — податливо соглашается Джордж, рассматривая этот уверенный приказ в любимых глазах.       — Я теперь пахну тобой, да? — внезапно спрашивает Макс, сощуривая глаза. Расселл невольно хмурится, втягивает носом феромоны и как-то неоднозначно ведёт плечами.       — Скорее всего. Не могу точно ответить, ибо я всегда острее чувствую свой запах на тебе из-за связи, — честно отзывается он, а после невольно напрягается, видя эту задумчивость напротив. — Ты жалеешь?       — Нет, — мягко и как-то смущённо отвечает Ферстаппен, чувствуя баланс животного и человеческого нутра. — Ты мой альфа, Джордж. И я точно об этом не жалею.       Расселла ответ более, чем устраивает. Вновь вызывает эту глупую широкую улыбку, на которую Макс хочет закатить глаза. Но не успевает. Ощущает, как любимые мягкие губы вновь захватывают его, а тёплые ладони истинного медленно ведут по его талии. Он хочет податься впёред, но тут же болезненно шипит Джорджу в губы, когда узел напоминает о себе неприятным жжением от смены позиции.       — Сколько я буду к этому привыкать?       — Не знаю.       — Ну спасибо, что не начал вновь говорить об опыте с Кармен.       — Почему это тебе сейчас в голову пришло. Господи, Макс. Я об этом даже не думал.       — Мг.       — Погоди, ты реально сейчас сам вспомнил о Кармен, сам сказал это, а потом сам обиделся? — изумлённо спрашивает Джордж, видя отчётливую тень недовольства на лице Макса, который слишком показательно в момент начинает коситься в сторону взглядом. — Блядь, солнышко, напомнить в какой мы сейчас позиции?       — Не дай боже, ты шевельнёшься. Я тебе реально в следующий раз член откушу, — предупреждающе фыркает Макс, взмахивая указательным пальцем перед лицом истинного. Оно недоверчиво-насмешливое.       — Господи, Макс, я…       — …любишь меня? — с вызовом подсказывает голландец, одновременно потешаясь от ситуации и одновременно чувствуя целую бурю нежных чувств к человеку, на котором не только сидит.       Брови Расселла как-то медленно подлетают вверх, чётко проговаривая «какой же ты идиот», но Макс лишь пронзительно глядит в ответ, выжидая согласного ответа. В целом, всем своим видом показывает, что только он будет правильным продолжением этого очередного тупого разговора после секса.       — Да.       — Я так и знал, — игриво усмехается на это усталое согласие Ферстаппен ему в губы и кратко чмокает в уголок. Джордж глядит как-то снисходительно и измученно, словно не веря, что это реально его истинный, который в момент может врубать свою омежью сторону на все двести из ста. — Как ты думаешь, Хорнер и Вольфф сильно будут рвать и метать, если мы появимся в паддоке без пластырей? — внезапный вопрос заставляет Джорджа на секунду изумлённо замереть, а после слегка склонить голову к правому плечу, чтобы пронзительно посмотреть на истинного, ища шутку или фальшь. Макс смущённо улыбается, а в голубых глазах играют огоньки озорства.       — Ты хочешь раскрыть нашу связь? — тихо спрашивает очевидное Расселл, рассматривая, как свет от заката оттеняет мягкость на лице любимого человека. Тот неоднозначно кивает и закусывает губу, чтобы скрыть стеснительную улыбку. — Ты уверен? Тогда все узнают, что ты омега.       Джордж рассматривает тень задумчивости, которая на несколько секунд мелькает в голубых глазах, а после непроизвольно едва заметно улыбается, замечая тихую уверенность.       — И что? Это ведь просто я, и я от этого никуда не денусь, — голос Макса тихий. Он небрежно пожимает плечами. — Да и если кто-то что-то мне скажет, я больше, чем уверен, что мой истинный альфа, — его ладонь аккуратно вздымается вверх и проводит по волосам парня, — тут же поставит его на место, — Джордж перехватывает его руку и кратко целует костяшки, расплываясь в мягкой, нежной улыбке. — Поставишь же?       — Поставлю, — едва слышно отзывается Расселл, а после аккуратно подаётся вперёд и утыкается носом в ложбинку на плече. Туда, где несколько минут назад оставил метку. Понимание того, что Макс понемногу перебарывает свою травму слабости, приятно вибрирует в груди. Ему удаётся в этом Максу помогать. Он настолько ему доверяет, что спокойно говорит и просит, чтобы он, если что, вступился. Не рычит в ответ, что сам может справиться, а просит. Допускает эту мысль, и, кажется, ею наслаждается. И это так ценно. Джордж втягивает любимую вишню, которая сейчас чётче отдаёт лавандой, и негромко бормочет: — Главное, не оставляй меня.       — Да куда я денусь с такой отметиной на шее? — добродушно закатывает глаза Ферстаппен, хотя в голосе играет искренняя улыбка. Невольно гладит Расселла по шее, внезапно ловя себя на мысли, что коты с прихода Джорджа ни разу не показались из своей комнаты.       — Но, думаю, краткое сообщение нашим руководителям всё же нужно будет скинуть перед появлением, чтобы мне сразу же не пришлось отбиваться от двоих злющих альф, — со смешком негромко на ухо шепчет Джордж, трясь носом о мягкие волосы.       — Блин, а я так на это хотел посмотреть. Ну ладно, предупредим. Но утром, за часик до того, как выехать.       — Ферстаппен…       — Макс. Меня зовут Макс.       — Я люблю тебя, Макс.       — И я тебя, Джордж.