в мире наоборот

      Среда. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       09:47       — Ебать!       Джордж слышит чей-то голос со стороны и пытается не проснуться. Чувствует эту грань сна и реальности, и пытается удержаться за первое. Хочет перевернуться, но ощущает тепло тела в своих объятиях и то, как щекотно кто-то обдаёт дыханием его грудь. Вспоминает вчерашний вечер и растягивается в глупой улыбке, склоняя голову вниз, чтобы уткнуться губами в волосы Макса. Ведёт ладонью вниз и когда практически достигает ягодицы, слышит громкий и возмущённый голос, который изначально списал на галлюцинацию:       — Бля, ну не при мне же, вашу ж мать!       Джордж моментально разлепляет глаза и утыкается глазами в изумлённого Леклера, стоящего со стаканом воды у входа. На его лице полная грань не шока и не удивления, а откровенного ахуя. Нет, он конечно рад, что друзья помирились и их пауза исчерпала себя, но ещё вчера утром, во вторник, когда он заезжал проверить Макса, тот был серее неба и собирался к Ландо. Всё же ему никогда не перебить инфоповоды Ферстаппена.       — Утро, — прочистив горло, более сдержанно — даже строго — кивает Шарль, когда замечает, как ладонь Джорджа моментально возвращается к груди. Глаза падают на нагой участок кожи на бедре у ягодицы, и Леклер вздыхает. — Прикройся, пожалуйста. А то я морально не готов видеть рассказы Макса наяву.       — Какого хуя ты говоришь? — пытаясь понять происходящее, Расселл машинально натягивает на себя больше одеяла, отчего Макс в его объятиях, дёргается, ощущая, как забирают от него ткань. Разлепляет один глаз, утыкаясь взглядом в грудь Джорджа, и растягивает губы в мягкой улыбке, совсем не чувствуя пронзительного взгляда друга себе в спину.       — Утро, — тихо говорит Макс, словно не замечая неоднозначной реакции Расселла, смотрящего поверх него в сторону входной двери.       — И тебе привет, друг мой.       От внезапного голоса Шарля сон Макса моментально улетучивается. Он подлетает на месте, оборачиваясь вполоборота, при этом прикрываясь одеялом, понимая, что голый. Блядь, они оба с Джорджем голые.       — Шарль? — глупо спрашивает Ферстаппен очевидное. Моргает и замечает нечитаемое выражение лица друга. — Что ты здесь делаешь?       — То, что вчера, и то, что в понедельник, — ровно начинает Шарль, на пару секунд кося взглядом на Джорджа, который отходит от шока внезапности, находя это всё забавным. — Ты не ответил на моё вчерашнее сообщение, и я испугался, что ты тут уже себя изводишь, как ты умеешь это делать. Но, вижу, всё не так уж и плохо, — он проводит многозначительную дугу от лучшего друга к его истинному и обратно.       — Ты, наверное, написал сообщение поздно, и я…       — Я написал тебе в четыре дня, Макс, — недовольно прерывает Леклер друга, не давая ему оправдаться. Преодолевает всю комнату по направлению к окну, чтобы распахнуть шторы. Стакан ставит на комод по пути. Джордж молчит, насмешливо наблюдая за происходящим, а Ферстаппен чувствует себя так, словно его запалил родитель. Его никто никогда не палил и опыта подобного он не имел, но уверен, что это всё так и происходит. — Хоть жалкую точку можно было отправить в ответ, чтобы я знал, что ты хуйни не сделал?       На самом деле, Макс прекрасно видел сообщение друга, просто открывшаяся правда о прошлом Джорджа и Ландо выбила из колеи больше, чем он рассчитывал. Сначала, после возвращения домой, он час лежал в гнезде, тихо плача и напитываясь аурой истинного. Осознавал пиздец, который прошли парни, и насколько загнал себя Расселл. Были даже мысли плюнуть на паузу и поехать к Джорджу, чтобы убедить его в обратном. А после, когда телефон завибрировал практически одновременно сообщением от Шарля и оповещением о таблетках, заставил себя что-то заказать, чтобы что-то перекусить, ибо принимать гормональные на пустой желудок — такое себе. А до прихода Расселла он просидел в гостиной, облеплённый котами, позволяя телевизору крутить дурацкие фильмы и глушить его ужасные мысли. Шарлю он так и не ответил, не имея сил и желания.       — Я бы ещё вчера вечером приехал, но Алекс пришлось на работе задержаться, а Мирабель не с кем было оставить, — распахивая шторы, тем самым позволяя солнцу наполнить спальню светом, докидывает Шарль. — Но, видимо, оно и к лучшему, а то бы ещё помешал.       Джордж неоднозначно хмыкает, цепляясь вниманием не за сам факт того, что Шарль, действительно, хороший друг, а за то, что Макс умеет себя изводить и может делать хуйню. Какую хуйню — в голове страшно раскручивать, поэтому отгоняет от себя эти мысли, и продолжает, молчаливо, наблюдать за происходящим. Нутро, которое слегка прибавило сил, начинает негромко удовлетворённо мурчать, когда вспоминает о метке и чувствует этот насыщенный запах лаванды на истинном.       — Ладно, прости. Я видел, но не отписался, — честно бормочет себе под нос Макс, на что Шарль лишь наигранно недовольно хлопает в ладоши и карикатурно натянуто улыбается, словно говоря: «что и требовалось доказать». Ферстаппен закатывает глаза на эту реакцию и в момент раздражается, ведь какого чёрта друг до сих пор здесь, а не тактично покинул комнату. Хотя это же Шарль — в нём тактичности не то что ноль, она минусовая. Вставит свои пять копеек даже там, где не нужно и не ждут. Открывает рот, чтобы прямым текстом попросить оставить их с Джорджем, но не успевает.       — Решили гнездо полностью по всем традициям скрепить? — внезапно спрашивает Леклер, чем заставляет нижнюю челюсть Джорджа отвалиться. Он упирает изумлённый взгляд в монегаска, а после быстро осматривает кровать на наличие своих вещей, которые вчера от упадка сил и желания уснуть, не заметил. Максу хочется провалиться сквозь пол от внезапной волны стыда. Господи, его лучший друг может хотя бы когда-то заткнуться?       Он не убрал своё, пусть и небольшое, гнездо перед приходом истинного, ведь не думал, что тот придёт, а оно всё же его успокаивает, когда Джорджа нет рядом.       — Ничего мы не скрепляли, ты можешь захлопнуться нахуй? — цедит Макс сквозь зубы чистую правду.       Вчера после того, как узел ослабился, Расселл реально переместил их в спальню. Но перед этим отнёс в ванную, чтобы принять быстрый совместный душ и избавиться от всех лишних субстанций на их телах. Это было крайне интимно и спокойно. Лишь мягкие поцелуи и невесомые касания мочалкой и ладонями, ибо в один момент усталость и истощение от момента метки и секса с узлом — накрыла обоих. Ноги Макса особо не стояли, временами всё ещё ощущая ток и дрожание от столь сильной встряски организма и слияний нутра, отчего Джордж не просто придерживал его, но и, действительно, носил на руках. И боже, ему понравилось, хотя это так… непривычно.       Но возвращаясь к самой традиции, когда они оказались в кровати, Макс и думать забыл о вещах Джорджа, которые распиханы по ней, а сам Расселл слишком чёткий запах списывал именно на метку. А в темноте — не особо было заметно что-то лишнее. Особенно, когда жмёшься к своему партнёру, чтобы ощутить тепло и всё же осознать, что это реальность. Немного поцеловались, поговорили о глупостях и уснули, истощённые всем происходящим.       — У меня такой функции нет, — беззаботно, хотя скорее, лениво отвечает Шарль, всем своим видом показывая, что его ничего не смущает. Макс начинает распаляться в своей злости по отношению к другу, но не успевает ничего язвительно сказать, как чувствует мягкое касание к своей руке, скрытой одеялом. Глубоко вздыхает и всё же заставляет посмотреть себя на Джорджа, тут же краснея от смущения и стыда. Блядской неловкости. Но Расселл смотрит более, чем тепло. Даже нежно. Ни намёка на смех или подобное.       — Ты сделал гнездо? Из моих вещей? — тихо интересуется Джордж, словно ещё после слов Шарля не нашёл и не увидел торчащие из-под подушки и между матрасом и кроватью у ног свои футболки и не только.       — Мне нужно было безопасное место, где бы моё нутро не бесилось, — пытаясь звучать ровно, негромко отвечает Ферстаппен, отодвигая на задний план мысли о том, как задушит своего лучшего друга позже. То есть, да. В создании гнезда нет ничего такого, но, блядь, когда всю жизнь тебя подавляли и указывали на слабость из-за любого проявления омежества, трудно признаться в таких действиях, не чувствуя себя как-то не так. — И в моменте я сделал это. Ну, то есть… как-то неосознанно.       Джордж лишь понемногу тянет уголки губ вверх в счастливой улыбке, изучая то, как румянец на скулах Макса делает его куда более мягким и прекрасным. Понимает, что истинному, который лишь учится принимать себя, трудно признаваться в таких вещах, отчего решает ничего не говорить. По крайней мере, ему. Ведь в следующую секунду поворачивает голову к настороженно наблюдающему Леклеру у окна и выпаливает:       — Слушай, Шарль, а ты не хочешь, так, ну… чисто навскидку, съебаться? Раз всё хорошо с Максом, — Ферстаппен чувствует, как правой ладонью истинный начинает поглаживать его по бедру, то и дело поднимаясь всё выше и выше к паху. Первая мысль Макса: «какого хуя он делает?», прерывается второй: «как же хорошо, что одеяло объёмное». — У нас дела появились.       — Ахуеть, — искренне изумляется Шарль, несколько раз выразительно моргая. — Я со вчерашнего вечера себе места не нахожу, волнуясь, а сейчас меня выгоняют из-за секса в гнезде? Ну уж нет! Это классно, что вы помирились, и ты провонял весь дом своей лавандой, но…       В момент Шарль затыкается. Расширяет глаза и открывает рот. Взгляд цепляется за четыре точки на стыке шеи и плеча друга, которые изначально он проигнорировал. Точнее, не так сильно кидались в глаза, ибо Макс был немного позади Джорджа. Сердце уходит в пятки, и первая мысль, что ему кажется, прерывается чётким аргументом столь острой морозной лаванды, которая резонирует с вишней. Логическая цепочка быстро подкидывает тот разговор недельной давности и осознание всего пиздеца, которое твориться с британцем.       — Что у тебя на шее? — голос серьёзный и отдаёт холодом, что в момент заставляет недоумённо нахмуриться Джорджа. Макс от внезапности вопроса лишь открывает и закрывает рот, как рыба. — Это было по согласию? Расселл, если ты сделал это против его воли, я тебя…       — Шарли, я сам попросил, — прерывает его Ферстаппен, наконец-то приходя в себя. Джордж от внезапного напора и того, как Леклер за пару секунд до этого был готов вцепиться в него, застывает в своих действиях, и просто сжимает ладонь Макса в ответ, когда тот всё же останавливает его поглаживания бедра. Ну, его «утру» это уже несильно поможет. — Всё нормально.       — Откуда мне знать? Ты так всегда говоришь, а потом рассказываешь, как у него крыша течёт, и я в ахуе, что ты считаешь это нормальным, — не собираясь сбавлять свой запал и волнение, быстро тараторит Шарль, кивая головой в сторону Расселла. Тот лишь больше хмурится, приоткрывая рот. Переводит взгляд с Макса на его лучшего друга и обратно, не зная, что будет правильным тут спросить: «о чём Леклер, в целом, говорит?» или «что значит «течёт крыша»?»       — Блядь, Шарль, успокойся. Я тебе говорю правду, — пытаясь не раздражаться, отвечает Ферстаппен, осознавая, как это непонятно и неприятно выглядит для истинного. — Вообще выйди. Почему ты до сих пор здесь?!       — О, ну да. Сейчас «успокойся», — осознавая сам факт повышенного голоса по отношению к себе, обиженно издаёт Леклер. Он, блядь, эти дни его обхаживал, пытаясь не дать упасть в эмоциональную яму и херни сделать, волнуется, а когда всё налаживается — особенно со странными моментами — он нахуй не нужен. Ну да. Всё просто отлично. — Сам задаюсь этим вопросом. Всего хорошего!       — И тебе!       — Нет, Шарль, погоди! — тут же поспешно выдыхает Джордж, выставляя руку вперёд. Невольно подаётся вперёд, становясь на колени, и одеяло едва не соскальзывает со всех неприличных мест. Успевает перехватить его второй рукой, прижимая к себе. Если бы Макс не недоумевал из-за этого действия, то точно покосился бы взглядом на нагую поясницу истинного. — Стой на месте, — более мягко, но с давлением добавляет Расселл, не опуская указательного пальца с монегаска. Не хватало, чтобы Макс и Шарль поссорились из-за очевидного недопонимания, которое началось из-за него или косвенно его затрагивает. Дружбу и любовь не смешивают. — Я уйду.       — Schatje, — как-то испуганно и не осознавая говорит Макс, сводя брови. Мысли начинают лихорадочно метаться, не понимая, куда уйдёт Джордж. Нутро затаивается. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Шарль спокойно может нас оставить.       — С удовольств…       — Нет, стой! — всё ещё приказывает Джордж, тыча пальцем в монегаска, который от неожиданности, действительно застывает на одном месте. — Пусть остаётся. Поговорите, он всё же волнуется, — негромким, но уверенным голосом добавляет он. Макс оборачивается к истинному и хочет возмутиться, указав, что его лучший друг просто идиот, который мог и выйти, увидев их вместе, но Расселл лишь аккуратно берёт пальцами его подбородок и нежно целует под очередное ахуевание изумление монегаска. — Я пока приготовлю завтрак для нас всех.       — Котов покорми, — сдержанно подсказывает Шарль, наблюдая за тем, как британец наигранно мило ему улыбается.       — Солнце, я могу взять эти свои штаны? — указывая на вещь, которая торчит из-под подушки, интересуется Джордж. Макс в который раз краснеет от осознания того, что о его гнезде узнал его же истинный альфа, а после кивает. — Спасибо.       Леклер показательно отворачивается к окну, давая время Расселлу натянуть на себя хоть что-то. Макс беззастенчиво пялится на то, как истинный, сидя на краю кровати, натягивает серые спортивки на голое тело, и прикусывает губу, действительно наслаждаясь этим видом на задницу. Господи, он может её созерцать в любое время суток. Это вообще нормально о таком думать подле лучшего друга, с которым немного повздорил и который до отчаянного сейчас делает вид, что погода за окном куда интересней того, что есть в спальне?       Когда Джордж оборачивается к Максу и наклоняется, чтобы вновь быстро и кратко чмокнуть в губы, второй лишь улыбается, подставляя лицо, а после невольно смазывает глазами по паху. Это было ошибкой.       — О.       — Это утро. Сам знаешь.       — Oh mon Dieu! — недоверчиво выдыхает Шарль, слыша этот диалог. Оборачивается и старается не утолить свой интерес, посмотрев туда, куда не стоит. — Джордж, я бы не отказался от кофе. Спасибо.       Расселл лишь насмешливо хмыкает и добродушно закатывает глаза, слегка покачивая головой. Обходит кровать, совсем не стесняясь своего стояка, и направляется к выходу под мягкий взгляд Макса, которым он его проводит. Хлопок двери звучит, как знак вновь натянуть недовольную маску на лицо и предупреждающе впиться в друга.       — Говорить будем?       — Говори, — безразлично отмахивается Макс, всем своим видом показывая, насколько не удовлетворён тем фактом, что Шарль прервал действительно идеальное утро своим присутствием. Ну, увидел он, что Ферстаппен не один, почему не закрыть дверь с той стороны? Оглядывается по сторонам, в поисках того, что можно натянуть на себя.       Леклер шумно выдыхает сквозь зубы и едва сдерживается, чтобы не высказать другу всё, что он о нём думает. Он реально тут уже день на нервах, что тот не отвечает после разговора с Ландо, а это не только не ценится, а и ещё вознаграждается раздражением и недовольством.       Вместо того, чтобы подойти ближе и сесть на кровать, Шарль подходит к прикроватной тумбочке и под возмущённый возглас Макса, открывает верхний ящик.       — Какого хуя ты творишь?! — глядя на то, как Леклер уверенно перебирает различные вещи, среди которых несколько баночек смазки и презервативы, недовольно спрашивает Ферстаппен. Тот хватает небольшую флягу с джином и, игнорируя друга, откручивает крышечку и отпивает. Делает три больших глотка.       — Успокаиваю нервы, ибо ты меня до ручки доведёшь, — морщась от горькости, фыркает Шарль, а после, понимая, что звучит слишком резко, выдыхает сквозь зубы. — Ладно… Что, мать вашу, произошло? — более тихо всё же решает начать выяснять произошедшее он, понимая, что должен услышать правду и убрать все волнующие для себя нюансы. — Ты вчера был живым мертвецом, боясь, что пиздец всему, а сегодня светишься, словно первую победу взял. Да и ещё с меткой на шее.       — Джордж пришёл поговорить вчера вечером, — вытягивая футболку истинного из-под подушки и пытаясь понять, где зад, а где перед, ровно отвечает Макс. Нарочно игнорирует то, как Шарль вновь делает глоток из его запасов «для пострадать и забыться». — Пауза себя исчерпала.       — Это я заметил, — бурчит Шарль, не отрывая взгляда от четырех точек на залозе своего лучшего друга. В момент они закрываются тканью, когда Ферстаппен наконец-то ныряет в одежду. — Это точно было по согласию? — тише спрашивает он, держа в голове все предыдущие случаи.       Макс замирает, улавливая нотки тревоги и беспокойства в голосе. Поднимает ровный взгляд на друга и наконец-то позволяет себе заметить всё его волнение. Наконец-то он понимает, отчего такие вопросы. Две недели назад у Расселла был кошмар и тот сорвался, практически пометив без его согласия. И он об этом рассказал Шарлю. И, конечно, у него есть причины волноваться и быть скептичным по отношению ко всем этим штукам с природой.       — Да, Шарль. Я реально попросил, — негромко и чётко выговаривая каждое слово, произносит Макс. Склоняет голову набок, а после невольно прикладывает руку поверх футболки на свою метку. — Я сам захотел этого. Правда.       Леклер лишь прямым взглядом сверху-вниз глядит на своего лучшего друга, ища ложь. Он реально готов не только откручивать Расселлу всё, что даёт потомство и чем он сейчас размахивает по дому, но и обращаться в полицию, если нужно. Но Макс выглядит слегка смущённым, мечтательным и полностью отдающим отчёт своим действиям. А ещё до ужаса влюблённым. Господи, такого Макса нужно занести в Красную книгу.       И он действительно выглядит так, словно это его решение, а не феромоны доминации или же остальные непонятные вещи.       — Я просто волнуюсь, Макс.       — Я понимаю почему.       Леклер кивает на негромкий ответ и, сделав очередной глоток, протягивает флягу другу. Тот отрицательно качает головой, и позволяет себе мягко улыбнуться.       — Спасибо, что волнуешься, — всё же понимая, что это разногласие нужно быстро убирать, добавляет Ферстаппен. — Но всё хорошо, правда. Ландо рассказал мне, что мучает Джорджа, и когда он вчера пришёл — мы поговорили, — решая не вдаваться в детали, которые точно не для остальных, роняет Макс. — И я признался ему в любви.       — Теперь понятно причину его тупого, но крайне довольного лица, — со смешком подмечает Шарль, чувствуя, как джин внезапно даёт в голову. Присаживается рядом на край кровати и опускает плечи. — Хотя я больше, чем уверен, что не только в признании дело.       Он показательно оглядывает кровать, лукаво указывает глазами на район паха, и в конце — утыкается глазами в то место, где находится метка. Макс чувствует, как его щёки вновь начинают гореть.       — Да мы трахались, Шарль, — понимая, что друг ждёт подтверждение, заявляет Ферстаппен, закатывая глаза. Но от довольной усмешки удержаться не может. — Именно в моменте я и осознал, что хочу метку, ибо не смотря на… м-м-м… скажем так динамику и ритм процесса, Джордж соблюдал границы.       — Ты меня интригуешь, — честно выдаёт Шарль, позволяя своим глазам искриться смехом. Макс лишь многозначно пожимает плечами, а после указывает пальцем на торчащие из матраса у ног шорты Джорджа.       — Дай мне их, пожалуйста.       Леклер рвано оборачивается к вышеназванной вещице и чувствует, как его слегка ведёт. Он не планировал напиваться с утра пораньше, но лучший друг всегда вносил коррективы в его жизнь своим существованием. Двумя пальцами подхватывает одежду и отдаёт Максу. Тот быстро ныряет руками в одеяло и под ним же начинает одеваться.       — Как будто я там ничего не видел.       — Мог бы и промолчать.       — Когда я хоть раз молчал?       — Резонно, — соглашается Макс, упираясь спиной в спинку кровати, чтобы приподняться и натянуть шорты на задницу. Шарль делает очередной глоток, осознавая, что больше надобности успокаивать нервы нет, да и захмелел он уже, взирая, что утром успел лишь один несчастный круассан в рот засунуть.       — Бля, я завидую, на самом деле, — внезапно признаётся Леклер, чем заставляет Макса удивлённо на него покоситься. Замечая состояние друга, он, молча, но уверенно выхватывает флягу из его рук, с неким шоком понимая, что он выпил добрую половину. Господи, хоть бы не развезло. Хотя, смотря на то, как блестят его зеленые глаза, надеяться не стоит. — Я тоже хочу, чтобы меня Алекс пометила, но она отказывается почему-то это делать.       — Шарль, вы всего полгода вместе, — спокойно возражает Макс и тут же ловит снисходительный взгляд друга. Тот фыркает, хлопая себя по колену.       — Мне напомнить, сколько вы с Расселлом?       — Мы истинные — это другое, — уклончиво отвечает голландец, пряча едва заметную улыбку. Леклер лишь недоверчиво покачивает головой, рассматривая своего друга, словно впервые. Он так не похож и похож на его Макса одновременно. Улыбка сама по себе понемногу появляется на лице.       — А можно вот это твоё лицо и фразу заснять и отправить мне трехмесячной давности, когда ты от этой связи отказался? Мне тогда точно нужна была мотивация тебя терпеть.       — Но принял же.       — Ага, и влюбился.       — Такая жизнь.       — Кто ты и что ты сделал с моим другом?       Макс лишь откидывается на спинку кровати и слегка склоняет голову на бок, затылком чувствуя прохладу. Глядит на довольно улыбающегося друга и не может сдержать ответного жеста. Вздыхает и в который раз осознаёт произошедшее. Последние дни проехались по нему катком, но вчерашний вечер и ощущение тепла тела Джорджа на его теле — перекрывают всё, даруя странный покой. Словно нечто долгожданное, чего он никак не мог найти в своей жизни до этого. Нутро молчит, уставшее, но довольное, а вот залоза выбивает ритм в такт сердца.       — У меня очень странные чувства, — негромко признаётся Макс. Шарль вздрагивает и вскидывает бровью, слегка напрягаясь:       — Это какие?       — Спокойствия. Но не обычного, а какого-то… — Ферстаппен запинается, пытаясь уловить нужное слово. Невольно разглаживает складки на одеяле и думает. — Безопасного… Словно всё наконец-то хорошо, и то, что я там, где должен быть.       — Даже несмотря на то, что я испортил тебе утро? — хитро усмехается Шарль, понимая о чём говорит друг.       — Даже несмотря на то, что ты испортил мне утро, — добродушно закатывая глаза, отзывается Макс. — Ты по странному входишь в это понимание «безопасного спокойствия».       Шарль не слишком трезво, но искренне улыбается, рассматривая эту умиротворённость и безмятежность на лице напротив, и не может нарадоваться тому, что его лучший друг наконец-то живёт. Не существует, а живёт. Проявляет свои чувства и старается не подавлять себя. Готов принять себя.       — Я рад тебя таким видеть. Ты светишься.       — Не знаю, что на это отвечать.       — Ничего не нужно. Просто не делай откаты и слушай Джорджа, а не голос отца в голове. Всё же он заслуга твоего этого спокойствия.       Макс лишь молчит. Понимает, что в словах парня полноценная истина, которую он не готов был принять ещё три месяца назад. Ещё в начале лета Джордж — был тем, кто вызывал раздражение и стресс одним пониманием, что с ним нужно контактировать и хоть что-то делать. А грёбанное «недоальфа» звенело отцовским голосом в голове каждый раз, когда он лепил пластырь на имя. Но сейчас одна мысль о Джордже дарует необычное умиротворение, чувство дома и чего-то нового — правильного и нужного. Это прекрасно и это, правда, спасает.       Но, быть откровенным, даже не взирая на это, ему крайне сложно глушить голос Йоса в голове, потому что он привык слушать его двадцать семь лет. А что такое пару месяцев истинности и месяц отношений против того, чем ты жил всю свою жизнь? Макс старается слушать именно Джорджа, верить его словам, но это трудно. Особенно, когда ещё пытаешься принимать свою суть, игнорировать советы остальных и не сравнивать себя с другими.       В любом случае, Макс не хочет об этом сейчас думать. Они с Джорджем наконец-то выяснили все вопросы, убрали эту паузу и проговорили друг другу чувства, от того этим моментом хочется насладиться, как можно дольше.       — Так, нужно почистить твой ящик! — внезапно деловито заявляет Леклер, чувствуя, как его бесит эта пусть и не давящая, но затянувшаяся тишина. Добрых минут пять, если не больше его лучший друг пребывает в раздумьях и розовых грёзах со своим истинным, и он искренне устаёт глядеть на его тупое влюблённое лицо. Да и джин начинает полноценно действовать.       — Какой ящик? — недоумённо спрашивает Макс и в следующую секунду понимает, когда Шарль направляется в гардеробную. — Господи, Леклер, оставь! Не смей сейчас его вытаскивать. Джордж внизу на кухне.       — А ты что, до сих пор ему не показывал? — пьяно улыбается монегаск, подходя к комоду с ремнями, часами и запонками. И игрушками. — Расселл!       — Да завались ты! — шикает Макс, не понимая в какой момент его друга так развезло. Впрочем, понимает: за три минуты выпить сто пятьдесят грамм сухого джина, видимо, натощак, точно не даёт гарантии того, что ноги будут тебя держать, а мозги не поплывут. Уверенно ухватывается за средних размеров чёрную коробку, когда тот вытаскивает её из ящика. — Положи на место!       — Ты половиной этих дилдо и не пользовался, оттого нужно почистить, — авторитетно заявляет Шарль, таща коробку на себя. На удивление, крайне сильной хваткой. — Да и у тебя уже и без того хороший экземпляр, так сказать, есть.       — Это не меняет сути! Это мои вещи, — заметно злясь, возражает Ферстаппен, пытаясь вырвать коробку. В какой момент в их дружбе они поменялись местами, и теперь Леклер делает херню, а он голос разума?       — Большую часть этого подарил тебе я!       — Главное слово — подарил!       — Нахрена они тебе, ты всё равно ими не пользуешься!       — Откуда ты знаешь?!       — Я знаю тебя!       Макс недовольно и раздражённо рычит себе под нос и тянет коробку на себя, пытаясь вырвать. Но беда в том, что Шарля и так особо не перепрёшь, а когда в том ещё какой-то градус, то и вообще прёт, как хрен пойми что, лишь бы своего добиться. Ферстаппен ловит себя на мысли, что это было бы действительно прекрасное утро, ответь он на вчерашнее сообщение лучшего друга — быть может, он бы не приехал тогда.       — Шарль, отдай, блядь, коробку!       — Нет!       Макс с Шарлем из-за своей ссоры не слышат хлопок двери и негромкий зов, продолжая перетягивать коробку с игрушками. В момент, Ферстаппен громко и предупредительно рычит, на мгновение показывая свои маленькие клыки, и, глядя на друга, резко дёргает на себя. Пальцы Леклера немного съезжают и невольно открывают застёжку, а внезапное движение заставляет саму коробку подлететь. И если её Макс успевает сильнее сжать в своей хватке, то содержимое, которое дешёвым салютом конфетти разлетается по сторонам, — нет.       Джордж лишь успевает прикрыть глаза и запоздало выставить руку, отчего резиновое изделие фиолетового цвета едва задевает пальцы и прилетает прямо по правой щеке с носом. Отскакивает и с глухим звуком падает у ног, немного откатываясь в сторону, пока это позволяют сделать яйца. Макс и Шарль замирают, как олени в свете фар, осознавая произошедшее. Всегда всё происходит, как в дешёвых комедиях.       Расселл пару секунд всё ещё стоит с закрытыми глазами. Совсем не двигается, ощущая неприятную вибрацию от удара, а после всё же выдыхает и медленно распахивает ресницы. Парни всё ещё застывшие и всё ещё не знают, что делать: собирать приданное, стоять или сгорать от стыда. В момент Леклер пьяно икает, а после быстро отдаёт коробку в руки другу, мол он тут не при чём. Джордж, невзирая на неприятное ощущение в щеке, пытается быть серьёзным и не смеяться.       — Нет, я, конечно, допускал мысль, что однажды меня могут членом по лицу ударить, но там были немного другие обстоятельства.       На эту фразу никто никак не реагирует. Макс чувствует, как одновременно ему хочется провалиться сквозь пол от стыда, истерически засмеяться и просто так засмеяться, осознавая бред самой ситуации, в которой оказывается.       — Наверное, нужно приложить что-то холодное, иначе трудно будет объяснить синяк на скуле. Либо подрался, либо член в лицо прилетел, — добавляет он, разрабатывая челюсть, чтобы убедиться в грани боли. — Ни то, ни то меня не красит.       — Schatje, господи, прости, — ставя коробку на первую попавшуюся поверхность, тараторит Макс, подходя ближе. Внимательно переступает разлетевшиеся игрушки, чтобы случайно не поехать куда-то. — Сильно болит?       — Тут, на самом деле, более сильный удар по моей гордости, — издаёт смешок Джордж, когда истинный едва касается пальцами его щеки. Ловит эти нотки стыда, волнения и раздражения в голубых глазах, и чувствует невероятную нежность по отношению к человеку напротив. — Почему ты пьяный? — внезапно спрашивает он, когда Шарль вновь икает. — Меня не было буквально минут двадцать.       Леклер плавно вскидывает плечами, словно говоря: «такая жизнь», а после рукой упирается в соседнюю полку с кроссовками, скрещивая ноги. Расплывается в милейшей улыбке и вновь икает. Эта его противная особенность организма, когда он пьёт на пустой желудок. Джордж лишь неловко улыбается, а после хмурится, не понимая ровным счётом ничего. Отчаянно пытается не утолить свой интерес и не вести взглядом по разбросанным вокруг игрушкам истинного, о которых он временами после того разговора-флирта задумывался, фантазировал, что это может быть. Всё же видит, насколько красное лицо Макса и как он отчаянно пытается делать вид, что всё хорошо.       — Это обычный Шарль, привыкай, — не зная, что ещё сказать, отвечает Макс, проклиная тот день на картинге, когда, в целом, познакомился с Леклером.       — Он любит выпить утром?       — И днём, и вечером, и ночью, — спокойно подтверждает Макс и косится взглядом на розовые анальные шарики, которые Шарль когда-то по приколу подарил на Всемирный День Защиты и Борьбы за гендерное равенство и права омег. Аккуратно подбивает пяткой в сторону, пытаясь привлечь, как можно меньше внимания Джорджа к этому действию. К слову, он никогда ими не пользовался. Он, правда, большую часть игрушек, держал в руках лишь раз: когда лучший друг их вручал, закидывал в этот ящик и больше не трогал.       — Не пробовал лечить его от алкоголизма?       — Пусть этим занимается уже Алекс.       — Вам нормально обсуждать меня, когда я здесь? — довольно трезво в момент интересуется Шарль, а после, когда парни обращают на него внимание, аккуратно утыкается взглядом себе в ноги. Перед ними лежит хлыст, и челюсть Джорджа, который машинально смотрит туда же, куда и друг, отваливается в который раз за утро. Макс, заметивший реакцию Расселла, в который раз хочет провалиться сквозь пол. Он удушит Леклера, когда тот придёт в себя.       — Мне нужно… Хотя, ладно, — понимая, что щека всё ещё немного гудит, а истинный и так краснее итальянских помидоров высшего сорта, сворачивает свой вопрос, потирая ладонью лоб. — Ладно, я пришёл сказать, что завтрак готов и… — он всё же не сдерживается, смазывает взглядом по остальным игрушкам вокруг, цепляясь взглядом за смарт-вибратор простаты. Хочет что-то сказать, как глаза утыкаются в фаллоимитатор с узлом. — Погоди это ведь…       — Мой подарок Максу в честь первой жары, — не давая договорить Джорджу, довольно улыбается Шарль.       — О боже… Прошу заткнись…       — К слову, узел тоже открывается типа в момент оргазма. Механизированная штучка, — игнорируя мольбу лучшего друга, который закрывает ладонями лицо и невольно утыкается в плечо Джорджа, словно пытаясь скрыть свой стыд, добавляет Шарль. — К слову, не дешёвая. Всё же Bad Dragon.       Расселл лишь заторможенно кивает, понимая, что когда-то Албон рассказывал об этом бренде, и машинально левой рукой успокаивающе поглаживает Макса по талии, который просто уткнулся лицом ему в плечо, будто бы в попытке спрятаться. Шарль, к слову, останавливаться не собирается, ведь обводит внимательным взглядом разбросанные вещи, глядит в ящик с остатками и негромко продолжает:       — У Макса, кстати, от этого бренда должно ещё щупальце где-то быть, и…       — Блядь, заткнись ты уже! — не выдерживает, раздражённо вскрикивает Ферстаппен и под нервный смешок Джорджа, хватает с соседней полки свою туфлю. Резко бросает в лучшего друга, попадая прямо по лицу. Практически. Шарль, несмотря на алкоголь в крови, успевает выставить руку. — Заеби, иначе я найду щупальцу и засуну тебе её в рот, блядь!       — Хорошо-хорошо, не злись, — примирительно поднимает ладони вверх в жесте, мол «сдаюсь», тише говорит Шарль, видя как предупреждающе скалится Макс, а его аура впервые за утро показывается, отдавая холодом ауры Джорджа и кислотой вишни.       — Ладно, вы тут… ну, приберитесь, а я пойду проверю, не украл ли Донат чей-то омлет. И жду внизу на кухне, чтобы позавтракать, — понимая, что больше сдерживать смех и искреннее изумление он не может, Джордж обводит ладонями гардеробную. Поворачивает голову к Максу, который красный то ли от стыда, то ли от злости, мягко ему улыбается, кивает, будто говоря, что всё хорошо, а после смазывает губами по виску. — Не убивай его. Он всё же прикольный, да и держал твою кукуху все эти года, — мягко, но громко шепчет Расселл на ухо недовольному Максу, глаза которого практически метают молнии.       — Он меня позорит.       — Он просто слегка ускорил наши будущие игры и эксперименты, — с многозначительной улыбкой возражает Джордж, на мгновение глядя поверх плеча истинного на медленно собирающего игрушки подле себя Леклера. Его вид за пару секунд из пьяного и весёлого превращается в жалкий и виноватый. И Расселл едва сдерживает смешок от того, как неловко и виновато Шарль перебирает в руках виброяйцо, словно не зная, куда себя пристроить. — Жду вас на кухне.       Ещё один тёплый поцелуй на виске Макса, и Джордж быстро покидает гардеробную, а после и спальню. Ферстаппен ничего не успевает и сказать, как искренний и громкий смех истинного доносится сквозь стены к ним. Устало опускает плечи и глядит волком исподлобья на лучшего друга.       — Я тебя убью, но не сегодня.       — Макс, я…       — Заткнись и собирай, пока я не выдал тебе клинер и не заставил их перемывать, блядь.       — Хорошо, — послушно кивает Шарль, будто трезвея.       Макс же вздыхает, понимая, что к такому его жизнь не готовила, и идеальное утро превращается в полный пиздец. Впрочем, когда лучший друг — долбоёб по-другому и быть не может.

***

      Среда. Отель. Мадрид. Испания.       20:26       — С одной стороны, классно, что я остался и не прилетел ещё вчера в Мадрид, ибо я бы тогда не помирился с Джорджем, но с другой стороны — я ебал эти поздние планёрки и брифинги.       — Ты мог, как всегда, не приезжать.       — Мне наконец-то сделали что-то путное с болидом, и я готов забрать пятый титул, — улыбается Макс на замечание Юки, который лишь пожимает плечами. — Кстати, спасибо. Я только сейчас понял, что ты глушил мой фон на прошлом гран-при, да и сейчас это делал. Не хотелось бы Хорнера раньше времени шокировать.       — Ну… пожалуйста, — беззаботно улыбается Цунода. — Но шлейф Расселла мне уже не перебить. Его метка очень остро очерчивает территорию. Мне даже немного не по себе рядом с тобой находиться — нутро настораживается, — смазывая глазами по телесному пластырю Макса, докидывает он, пропуская друга первым в лифт. — И сегодня никто не понял, потому что клининг-менеджер хлорку разлил, а эта хрень — крайне едкая и, сам знаешь, что рецепторы раздражает.       — В любом случае, не было бы твоей ауры — моя была бы заметней, поэтому спасибо, — слегка дёргаясь, когда лифт начинает ехать, с мягкой улыбкой возражает Макс. — Мы хотим с Джорджем завтра всех полноценно шокировать, поэтому ахуй и двухчасовая лекция от Хорнера сегодня в мои планы не входила.       — Бля, я уже хочу посмотреть на лица всех.       — Я тоже.       Усмешка Ферстаппена немного сужается, когда в мыслях вновь появляется отец. Страшно даже предположить его реакцию. Очевидно, она будет негативная, но насколько? Что может сделать Йос от этого их решения вскрыть не только истинность, но и сам факт, что он омега. От этого публичного признания слабости Ферстаппена-младшего именно в глазах отца перед всеми? Макса пугает то, как может вспылить мужчина. Единственное, что успокаивает, — это чёткое понимание, что Джордж будет рядом и не позволит случиться ничему плохому.       Правда есть и обратная сторона этого — это уже вспыльчивость Джорджа и его нутра, которое остро реагирует на всё, что касается него. Вдруг отец невольно своими действиями раздраконит истинного, вызвав второй припадок? Это, быть честным, пугает больше. И не в плане, что он боится Джорджа. Нет. Ему страшно, что тот может сделать в этом состоянии себе и другим.       Внезапно в кармане вибрирует телефон, и Макс на автомате его достаёт, ловя себя на мысли, что надеется, что это написал Джордж. Господи, как глупо быть влюблённым. Но оповещение из вотсапа светится не фотографией истинного, а сдержанной аватаркой Люсиль. Это тут же напрягает, и он, искоса взглянув на Юки, не смотрит ли тот, настороженно открывает чат.

20:37 [Люсиль Догерти]:

Макс, прости, что поздно. Но

есть сдвиги в аудите фирмы,

которая предоставляла независимых

юристов. Они правда обнаружили

взяточников, которые предоставляли

конфиденциальную информацию за

деньги. В частности, и твоему отцу.

Поэтому, когда будет время —

загляни пожалуйста в омега-центр

для остальных деталей.

      — Всё хорошо? — негромко интересуется Юки, и это заставляет Макса резко вздрогнуть и поднять взгляд на сокомандника. — Ты побледнел.       — Всё нормально. Просто закрытое помещение, — он обводит свободной рукой лифт, — да и устал.       — Тогда, хорошо отдохнуть, — с открытием дверей, кивает Цунода. — Спокойного вечера.       — И тебе.       Макс машинально выходит за ним, оказываясь на нужном этаже. Юки идёт налево к своему номеру, а Ферстаппен, вновь прикипая глазами к тексту на экране, спешит в правую сторону. Ключ-карту вытаскивает по пути, с каждым шагом лишь глубже и глубже погружаясь в раздумья.       Вот оно. Первое, действительно, материальное доказательство, что отец отравлял его жизнь, пытаясь управлять и давить. То, что можно взять, пойти в суд и выиграть его. Наконец-то дать внушительный отпор Йосу. Только вот, а готов ли он? Макс не знает. Почему-то радости от этой новости нет. Лишь очередное разочарование в отце и очередное осознание своего бессилия все эти годы.       Макс вздыхает и открывает номер. Заходит и тут же хмурится, вырываясь из негативных мыслей. Во-первых, из дверного проёма спальни проникает свет, а, во-вторых, шумит телевизор. Закрывает дверь и осторожно минует гостиную, раздумывая над тем, может ли ключ-карта подходить к двум номерам, и мог ли он ошибиться, пялясь в телефон.       — Джордж? — с недоумённой улыбкой хмурится голландец, замечая расслабленно лежащего Расселла у себя на кровати. Одетый в серые шорты и белую футболку, он ест виноград и что-то смотрит в телефоне. Сбоку негромко по телевизору идёт какой-то очередной глупый фильм.       — Макс? — в том же тоне отзывается Расселл, смотря на истинного, застывшего в дверях спальни.       — Что ты здесь делаешь?       — Пришёл к своему истинному. Это запрещается?       — Нет, не запрещается, — проходя внутрь и бросая на кресло по пути свою зипку, отвечает Макс. — Но я о том, как ты сюда попал.       — Считай, «магия любви», — с наигранным преувеличением в голосе говорит Джордж, забрасывая в рот ещё несколько виноградин. Ферстаппен обходит кровать с другой стороны, испепеляя его внимательный взглядом, так и говорящим: «Джордж Уильям Расселл, я жду ответ». — Бля, да просто попросил Хорнера, чтобы тот попросил твою ассистентку взять мне на ресепшене запасной ключ.       — А меня попросить или хотя бы поставить в известность? — словно навскидку предлагает Макс, залезая на постель. Присаживается рядом и, опираясь спиной о спинку кровати, протягивает ноги вперёд, чувствуя, как они неприятно гудят. Вроде бы немного и ходил, но всё было как-то так быстро и сумбурно после прилёта в Испанию.       — А где тогда эффект неожиданности и романтики?       — А где тут романтика?       — А чем я, лежащий на твоей постели, не романтичный?       — Был бы хотя бы голый, — расстроенно отзывается Макс, смазывая целостно взглядом по истинному, тот быстро оглядывает себя, будто бы не видел в зеркале, — а так это просто ты, который вломился в мой номер.       — Вот прямо вломился? — сощуривая глаза, усмехается Джордж, протягивая руку и ловко запихивая в рот Максу виноградинку, когда тот открывает его для ответа. Парень опешивает на полсекунды, а после начинает послушно жевать, понимая, что пропустил ужин.       — А как это ещё назвать?       — Я твой единственный, неповторимый и…       — Скромный.       — …любимый истинный, — договаривая реплику, Джордж цокает языком, осознавая эту ироничную ремарку. Опускает подбородок и глядит хмуро исподлобья на спокойного Ферстаппена, мол: «очень смешно». — Блин, ну если ты так хочешь, я уйду, — откладывая тарелку с виноградом в сторону на постель, внезапно серьёзно говорит он и, действительно, подаётся вперёд. Медленно спускает ноги с кровати, обувая тапочки. Макс лишь добродушно закатывает глаза на эту излишнюю драматичность, вздыхая.       — Ты ведь знаешь, что я не хочу, чтобы ты уходил, — мягко, с нотками усталости всё равно произносит голландец, наблюдая за тем, как истинный оборачивается, расплываясь в крайне широкой и довольной улыбке. Ну, словно Чеширский кот, честное слово.       Расселл выбирает ничего не отвечать. Просто растягивается наискосок на кровати на одном боку, рассматривая Макса слишком удовлетворённым взглядом. Подсовывает обратно к себе тарелку и вновь начинает есть. Ферстаппен лишь глядит на это всё с неким снисхождением, чувствуя это едва уловимое ощущение счастья. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что искренне не верит, что бесящий истинный, виноград и гудящий на фоне телевизор — может быть счастьем. Но, господи, как же ему этого не хватало все эти годы.       — Как у тебя день прошел? — мягко интересуется Джордж, вновь закидывая в рот виноград. Макс аккуратно глядит на него и морщится, мол: «да нормально».       — Как обычно. Ноги лишь гудят.       — Могу массаж сделать, если хочешь.       — Вау, и такая функция уже включена в пакет?       — Ага, — спокойно кивает Расселл, ловя эти озорные огоньки в голубых глазах. — И ещё много других, о которых Вы пока не догадываетесь. У Вас оплачена индивидуальная, премиальная подписка: «Истинный плюс».       — Так, стоп, — вместо умиления подозрительно щурится Макс, — а что есть другие подписки? Я не понял.       — Я же сказал: «индивидуальная», — добродушно закатывая глаза, подчёркивает Джордж. — Только для тебя, и только ты.       — Ну хорошо.       Ферстаппен неоднозначно хмыкает и откидывает голову назад, упираясь затылком в спинку. Боже, эти их шуточные перепалки и разговоры — они такие глупые и… тёплые? Да, тёплые. От них спокойно. Макс и не думал, что с кем-то, кроме Шарля, ему будет легко и просто в общении. Он всегда держал дистанцию с остальными, боясь случайно вскрыть себя или же подпустить человека, который хотел бы воспользоваться его тайной и сыграть на этом. От того это беззаботное и лёгкое общение с Джорджем, действительно, много для него значит.       Очередное осознание, что отец забрал и это у него, изменяется тем, что понемногу всё налаживается — исцеляется. Макс всё равно оказался в своей компании — стае — с которой пытается открываться и быть собой. Он принимает это и хочет это делать. Пусть мини-шажками, но хочет. Логическая цепочка вновь подводит к сообщению Люсиль, и раздумья начинают наседать, что будет правильно сделать в этой ситуации с доказательствами и отцом.       — Что такое? — мягко спрашивает Джордж, рассматривая напряжённое лицо Макса. Невесомо поглаживает ладонью по его бедру, позволяя успокаивающим феромонам лаванды играть в воздухе. Ловит тот момент, как брови истинного слегка сводятся к переносице и между ними пролегает морщина. — Солнце.       Ферстаппен отмирает. Наконец-то отрывает взгляд от стены напротив и переводит взгляд на истинного, улавливая эти взволнованные огоньки в серых глазах. Господи, всё ещё невероятно понимать, что кто-то искренне за него переживает. И не в плане только Шарля и мамы. А человека, который полюбил тем, кто он есть, со всеми его загонами. С которыми, к слову, отчаянно борется, при этом давая пространство и для его осознаний.       — Мне написала Люсиль, — решает прервать тишину Макс. Голос звучит как-то ровно, но в сторону задумчивости и неоднозначности.       Джордж невольно напрягается, не представляя никаких других причин, чтобы Догерти писала, кроме как проблем со здоровьем. Всё же Макс уже месяц, как на курсе гормональных, а недавний осмотр никаких сдвигов не дал. А ещё, если посмотреть на стресс, в котором варился истинный с прошлого четверга, становится как-то не по себе, и обе половины сходятся в волнении. Чёткое понимание того, что своими загонами и тем, как закрывался от принятия прошлого и травм, он сам загнал Макса в этот пиздец, запоздало накрывает с головой.       — Что-то не так с анализами? — стараясь не звучать слишком, напряжённо спрашивает Джордж, останавливаясь в своих движениях, и просто слегка сжимает бедро голландца у колена.       — Что? — тут же недоумённо хмурится Макс, не понимая, причём тут анализы. Пару раз моргает, а после встряхивает головой. — А, нет, не из-за этого. Анализы, ты же знаешь, всё по-старому, — Расселл сдержанно кивает в согласии. — Она написала насчёт проверки, которую мы просили подать от лица омега-центра. Ну, та адвокатская независимая фирма, которая занимается утверждением соглашений и через которую отец мог узнать детали моего лечения.       — И что там? — заметно расслабляясь, интересуется Джордж. Вновь начинает нежно вести ладонью по бедру, словно успокаивая Макса. Тот лишь косится на это взглядом, всё ещё пребывая в своих мыслях. С одной стороны, истинный должен знать правду, ведь соглашение касалось и его. Но с другой — это его отец. Какой бы он ни был и что бы он ему ни сделал, но это его отец, против которого не то чтобы трудно идти, а просто… Максу тяжело и неприятно осознавать, что, несмотря на все свои слова, что лучше бы он не рождался, нежели у него был такой отец, он всё равно слишком привязан своими мыслями и поиском одобрения с его стороны. Трудно идти против установок, которыми ты жил двадцать семь лет. Конечно, благодаря Джорджу, это немножко проще выносить, и за три месяца — это невероятный результат, но всё равно это не помогает.       — Подозрения подтвердились. Там правда есть взяточники, и мой отец был клиентом, так сказать, — Макс устало вздыхает, опускает взгляд вниз и накрывает своей рукой руку Джорджа. Медленно её переворачивает и начинает невольно и невесомо хлопать по ладони, словно ребёнок, только познавший, что такое координация. — Сказала, чтобы мы приехали, когда будет время.       — Так это же хорошо, разве нет? — с осторожностью спрашивает Расселл в один из этих мягких хлопков, ловя и переплетая пальцы. Макс как-то неоднозначно хмыкает, рассматривая то, как Джордж поглаживает подушечкой большого пальца по его костяшкам, а после сдавленно сглатывает. Хорошо ли это? Как бы да. Доказательство, что отец в наглую лезет в его жизнь и всегда это делал. Возможность подать в суд, получить, как минимум запрет на приближение; как максимум — условное или же ограничение свободы. Но правильно ли это?       — Я не знаю, хочу ли иметь эти доказательства. То есть… — Макс запинается в своём объяснении, и вновь смотрит на Джорджа, ловя его внимательный взгляд. Эта любимая серость полнится поддержкой и даже какой-то гранью понимания. — Блин, понимаешь, — немного подпрыгивает на месте и принимает позу лотоса перед истинным, чтобы прямо смотреть на него, а не искоса. — Да, отец сделал мне много хуйни, и большую часть я до сих пор не осознаю и не помню, ибо моя психика вкидывает это моментами, — он пытается говорить медленно и чётко, чтобы самому не упустить свою мысль. — Но одно дело, когда это случилось и я это… условно, забыл, принял или же опустил. Но другое, когда — это полноценное доказательство его уебанства и… — «моей слабости» не произносится в голос, но этого и не надо. Джордж понимающе ведёт подбородком в сторону, поджимая губы. Сильнее сжимает ладонь, словно напоминая, что это не так. Макс не слабый и никогда не был. — Я не знаю, как это ещё объяснить. Я не уверен, что хочу видеть его за решёткой или же… — он вновь обрывает мысль, запинаясь, чтобы сдавленно сглотнуть. — Он мой отец, Джордж.       Расселл лишь глядит прямо на истинного и чувствует, как внутри скребётся нутро. Самое блядское то, что он понимает, о чём говорит Макс. Эта внутренняя его предрасположенность к Йосу, ибо он родитель, отец, рара́. Эта его искренняя вера, что за бездушным амплуа, жестокостью и попытками исправить его «слабость» всё же есть капелька любви к нему. Эта странная убеждённость, что проглоти он все обиды, Йос сумеет разглядеть в нём сына, как он видит в нём отца, каким бы тот не был и что бы не говорил.       И от этого больно. От каждого такого осознания, что Макс глубоко внутри ищет эту родительскую любовь и доказательство, что отец его всё же видит в нём своё продолжение и, быть может, даже сожалеет о своих поступках. Глупо, наивно, но это так. Дети всегда привязаны к родителям, какими бы они не были. Наверное, неравносильно сравнивать, но он тоже в неком роде всё ещё надеется, что Стивен перестанет смотреть на него сквозь достижения и гонку за титулом. Конечно, он не подвергался физическому насилию с самого детства, но даже того морального давления и этого блядского секундомера хватает, чтобы приблизительно понять чувства Макса. Это не нормально, что отец на него давил, и он зол на это. Но искать одобрения и пытаться взять грёбанный титул, чтобы папа наконец-то был просто рад, а не донимал вопросами, не перестаёт.       — Это странно, но я понимаю, о чём ты говоришь, Макс, — наконец-то Джордж негромко прерывает эту тишину, сквозящую усталостью. — Да, он твой отец, но это не перекрывает всей херни, что он тебе сделал. Он не имел права делать ничего из этого, — он ловит тот момент, как истинный, слыша эту неприятную правду, которую едва сам признаёт, нервно вскидывает плечами и вновь хочет закрыться в своей скорлупе, чтобы не пропускать всё плохое сквозь себя. Омега-нутро ощетинивается, вишня волей-неволей начинает отдавать кислотой. — Но это твоё решение, как к этому относиться. Если ты не хочешь ничего делать, а просто попытаешься это отпустить, то всё нормально. Ты не обязан ехать к Люсиль, брать доказательство и идти в суд. Ты можешь просто её попросить, чтобы она сама это передала дальше ради остальных пострадавших… Просто убрав имя твоего отца из списка, если не хочешь или боишься, что что-то где-то всплывёт, — Макс заметно опешивает, явно не ожидая таких слов. Он искренне думал, что Джордж будет напирать и требовать действовать, чтобы засадить Йоса или же хотя бы организовать ему ещё одно условное. А тут тихое смирение и, действительно, понимание. — Да, я всё ещё хочу сломать ему каждую косточку за то, что он с тобой сделал; за то, что он позволял себе в отношении тебя, но если ты не хочешь этого — то хорошо. Я просто буду рядом и не позволю случиться какой-нибудь другой хуйне, которая взбредёт ему в голову.       Макс непрерывно смотрит на Джорджа. Внимательно слушает и практически не моргает. Чувствует, как от этих слов приятный ток холодит внизу живота, а слёзы осознания, что его выбор понимают и принимают, покрывают глаза тоненькой пеленой, которая не размывает окружающий мир. Мимолетная мысль, что ему, правда, впервые в жизни невероятно повезло, изменяется второй, что Джордж — идеальный. Его Джордж — идеальный.       Ничего не говоря, он просто подаётся вперёд и обхватывает британца руками, ложась щекой на грудь. Это заставляет Расселла откинуться назад, оперев голову на спинку кровати, и обнять в ответ, сгребая Макса в кольцо рук.       — Спасибо, — тихо шепчет Ферстаппен, слушая, как бьётся сердце истинного. — Я боялся, что ты не поймёшь.       — Даже если бы я не понял, я всё равно бы был рядом в твоём решении, — честно и как-то устало отвечает Джордж, понимая, что даже примерно не осознаёт, насколько тяжело Максу сейчас в своих мыслях. Очевидно, это метание, что будет важнее и правильнее в этой ситуации, сильно давит на него и его чувства. — Ибо ты имеешь полное право поступать так, как ты посчитаешь нужным.       — Ты идеальный, честное слово, — с каким-то горьким смешком бормочет в грудь Джорджу Макс, заземляясь от этого тепла, от этого чувства защиты и от лаванды, которая окутывает словно самое мягкое одеяло.       — Много кто бы с тобой не согласился.       — «Много кто бы» — это не я. Для меня ты идеальный, — негромко и смущённо возражает Макс, слушая каждый стук сердца. — Господи, я никогда столько нежностей никому, кроме Сесси не говорил.       — Приятно быть в одном ряду с кошкой, — со смешком отзывается Джордж, понимая, насколько трудно и сложно истинному переступать себя ради таких откровенностей, отчего и пытается свести всё больше в шутку, нежели в более глубокое погружение этого разговора и темы.       — Сесси — не просто кошка. Она полноценный член моей семьи, — игнорируя потеху диалогом, тихонько объясняет голландец. — Ей всегда удаётся меня успокаивать. С первого дня, как она у меня появилась, — прокручивая в голове эти пять лет, добавляет он. — Впрочем, как и ты.       — Я не успокаиваю тебя с первого дня, Макс.       — Возможно, — ровно соглашается он, а после слегка приподнимается и заглядывает в серые омуты, внимательно изучающие его. — Но я говорил о том, что ты член моей семьи, — Джордж на секунду замирает, а после, кивая, мягко приподнимает уголки губ. — И, если так брать, тебе удаётся успокаивать меня с первого дня проявления метки, несмотря на то, как я от этого отмахивался.       — Я бы хотел сказать, что это взаимно, но первую неделю я хотел лишь вдавить тебя в стену. И даже не для того, чтобы выебать. Поэтому, успокаиваешь ты меня лишь со второй нед…       — Блядь, Расселл! — возмущённо шикает Макс, довольно сильно хлопая его по груди. Джордж дёргается, издавая: «о-оу» от того, как перехватывает дыхание, а после вновь спешит быстро взять истинного в кольцо рук, чтобы тот не успел от него обиженно откатиться.       — Хорошо-хорошо, шутка, — прижимая брыкающегося и недовольного голландца назад к своей груди, посмеиваясь, выдавливает Джордж. — Но ты тоже полноценный член моей семьи. Точнее, самый главный, — смазывая губами по ушной раковине и волосам, добавляет он более серьёзно. — Но насчёт успокоения врать не буду. Реально первая неделя была немного на иголках, особенно взирая на то, что ты отказался от связи. Ещё и нутро бушевало.       Макс лишь устало и шумно вздыхает. Он не будет извиняться за то, что считал правильным в тот момент. Хотя, судя по всему, Расселл и не злится, а понимает. По крайней мере, стал понимать после того, как он открылся ему.       — Давай спать? — мягко интересуется спустя некоторое время Джордж, обдавая тёплым воздухом макушку Макса. Тот кивает, слегка потираясь щекой на груди.       — Хотя я есть хочу, на самом деле, — внезапно признаётся голландец, чувствуя неприятные спазмы в животе.       — Ты не поужинал?       — Не было времени.       — Солнце… — как-то устало вздыхает Джордж, чувствуя очередную нить приятного трепета по отношению к этому человеку. — Тогда давай ты иди в душ, а я закажу тебе поесть, хорошо? — Макс вновь лишь послушно кивает, не желая вылезать из объятий истинного. В них слишком спокойно, чтобы возвращаться в реальный мир хотя бы на пару секунд. — Есть какие-нибудь пожелания?       — Не хочу морепродукты.       — Понял.       — А вообще, — с лукавыми нотками внезапно начинает Макс, отодвигаясь и вновь ловя взгляд истинного, — я бы хотел, чтобы ты со мной душ принял.       — Макс, нет, — мягко отрезает Джордж, осознавая, что как бы ему не хотелось истинного, но сейчас это не к месту. — Нам нужно отдохнуть перед завтрашним днём.       — Это тоже отдых, — пытается стоять на своем Ферстаппен, бубня себе под нос.       — Это всё равно утомляет, — тем же спокойным тоном говорит Расселл, ведя ладонью по лопаткам голландца, ласково поглаживая. — А моё и твоё нутро и так истощенны встряской вчерашнего.       — Я тебе это припомню, — недовольно бормочет Макс, не желая покидать объятий Джорджа. Нехотя, но всё же вырывается полностью, а после всё же сползает с кровати.       — Припоминай, — с лёгкой усмешкой отвечает Расселл. — А сейчас иди в душ.       — Я бы сказал куда тебе сходить, но ты всё равно не реализуешь это.       В ответ по Максу летит лишь подушка, от которой он со смехом прячется в ванной.

***

      Четверг. Парковка. Мадрид. Испания.       10:13       — Ты уверен? Ещё не поздно отступить, если что, — глуша машину, говорит Джордж. Поворачивает голову к Максу на соседнем сидении и пронзительно смотрит. Тот лишь устало и раздражённо вздыхает.       — Джордж, если ты ещё раз меня спросишь — я тебя ударю, и точно сразу же всем покажу, что у нас омегархат, — предупредительно тараторит Ферстаппен, чувствуя, как нервы берут верх. А нутро, которое чувствует волнение своего альфы, и без того острее воспринимает реальность. — Даже если так, то хорошо. Вот пластырь-то я наклею, а с запахом, что делать?       — Ну, — Джордж хмурится, прикрывая один глаз, раздумывая, — скажем, что попиздились, и я тебя укусил. Вот ауры и смешались.       Макс смотрит на него слишком широким взглядом, искренне задумываясь, как у Расселла моментами отключаются мозги и он выдает такие шикарные вещи. Хотя к этому стоило привыкнуть ещё на шутке о прилежном омеге.       — Нет, schatje, ты точно идиот.       — Господи, Макс, да это шутка.       — Ваш британский юмор — это пиздец. Предупреждаю, что я к нему точно не привыкну.       — Ну не горячись ты так. У нас вся жизнь ещё впереди, поэтому всё же привыкнешь.       — Нет, Джордж.       — Да.       — Нет.       — Да.       — Так стоп, — прерывает это дурацкое препирание Макс, взмахивая рукой перед лицом Расселла. — Во-первых, я сказал, что не привыкну. Давай так: я не собираюсь это делать, а как уже сложится — другое дело, — игнорируя насмешливую ухмылку на лице напротив, начинает Ферстаппен. — А, во-вторых, какого чёрта мы вновь ссоримся из-за херни?       — Ну, наша динамика, — беззаботно вскидывает плечами Джордж, словно в этом нет ничего такого. Ферстаппен выбирает это игнорировать. Тянется за рюкзаком, который лежит на заднем сидении, и быстро проверяет всё ли взял под внимательным взглядом истинного. Тот внезапно хмыкает и выпаливает: — Зато я могу тебя ревновать в открытую.       — Нет, ты не будешь меня ревновать в открытую.       — Но я хочу.       — Мало ли что ты хочешь, — фыркает Макс, закрывая свой рюкзак. Замечает краем глаза, как Джордж недовольно надувается, отчего вздыхает, оборачиваясь к нему. — Джордж, у меня буквально на шее метка, что ты - мой альфа, а холод и лаванда — смешаны с вишней, и они будут отпугивать любого в радиусе трёх метров. Какой адекватный альфа со мной будет флиртовать?       — Вот именно, никакой, — словно это очевидно кивает Расселл. — Остаются неадекватные.       — Ага, и ты среди них.       И не давая что-то британцу возразить, подаётся вперёд, кратко целуя в губы. Мягко чмокает, прерывая все возмущения и раздражение Джорджа. Тот лишь недовольно сопит, не двигаясь и никак не отвечая. Макс на это лишь цокает языком, отодвигается и вновь негромко начинает:       — Господи, Расселл, мы сейчас выйдем из этой машины, и на весь мир объявим о нашей истинности. Напоминаю, это предложил я, а, значит, я хочу, чтобы все знали, что я твой, а ты мой. Так понятно? — пытаясь не краснеть, бегло говорит он, понимая, что вся проблема здесь в том, что истинный на нервах. Джорджу тоже не по себе. Поэтому вот эти глупости и говорит. В момент Макс хмыкает, ловя себя на мысли, что осознаёт это. Он понимает Джорджа, понимает своего альфу. — Я люблю тебя, schatje. И мне глубоко плевать на остальных.       — Я тоже тебя люблю, — негромко отвечает Расселл, пытаясь взять себя в руки.       — Вот и идём делать сенсацию, — лукаво улыбаясь, командует Макс. — И это, — внезапно зовёт он, когда Джордж уже дёргает ручку двери и ступает одной ногой на землю, — никаких тактильных прикосновений и проявлений. Даже за ручку я с тобой держаться не буду. Я пока не готов. Хватит метки и запаха. Пусть личное останется между нами пока. Пожалуйста.       — Хорошо, — приподнимая уголки губ в мягкой улыбке, кивает Джордж. — Я всё понимаю, Макс.       Ферстаппен благодарно улыбается, кивая, а после вылезает из арендованной машины, тут же чувствуя, как по телу проходит волнение и страх от осознания масштаба того, что они хотят сделать. Что он предложил сделать. Раскрыть миру не только факт истинности, но и тайну, какая же у него суть, на самом деле. Метка, которая выглядывает из-под воротника фирменной футболки, которая не скрыта пластырем, в момент начинает ощущаться. То ли пульсация залозы, то ли самовнушение, но, кажется, что на солнце она начинает неприятно жечь. Внезапная мысль залезть обратно в машину и налепить пластырь, исчезает с тем, как подбадривающе глядит на него Джордж. Весь его взгляд словно говорит: «Я с тобой. Я рядом. Выдыхай.»       Кивает головой в сторону входа в паддок, а после, дождавшись, когда Макс, сравняется с ним, начинает идти, позволяя себе слабо, но искренне улыбаться. Пресса, как и фанаты, заметно оживают при виде того, как два гонщика, которых не особо назовёшь друзьями, вместе появляются на публике. Но с тем, как они приближаются к турникету и ограждённой зоне с фанатами слева, начинает слышаться шепот.       — Что, — внезапно со смешком негромко начинает Джордж, видя то, какой натянутый Макс, — кепки идём подписывать?       — Я бы хотел сначала всех в паддоке шокировать, — понимая весь сюр ситуации, подхватывает Ферстаппен, всё же позволяя себе выдохнуть. — Мне тоже нужны очки. А то мой, очевидно, испуганный взгляд видно, а твой нет.       — У меня глаза чувствительные, не забывай. Так бы я тебя поддержал в этом челлендже, — кивая охранникам, при этом игнорируя их изумление, отзывается Джордж. — Мне ведь тоже не по себе, — честно и тихо добавляет Расселл, повернув голову к Максу, в ожидании, когда и он пройдёт турникет. От этого действия чёткое и заметное: «Ферстаппен» превращается в: «…лиан Ферстаппен», на что с крайним шоком косится одна из представителей прессы ФИА. Шок ахуй настолько большой, что она не успевает включиться в ситуацию и упускает сенсацию из-под своего носа.       Джордж вновь немного притормаживает, чтобы дождаться Макса. Ловит то, как нервно дёргается кадык истинного в сдавленном глотке, а после в который раз подбадривающе улыбается. Он бы с радостью Макса и за руку взял, но тот попросил этого не делать. Что же, в любом случае, имён и ощущения метки — хватает.       Кажется, паддок, всегда бурлящий и куда-то бегущий, останавливается в своём движении. Застывает. Причём, в прямом смысле, ибо то, как люди замирают на местах, утыкаясь шокированными взглядами на грани ахуя в практически расслабленно идущих Джорджа и Макса, трудно не заметить. Последний ловит себя на мысли, что даже шум из гаражей, словно стихает. Впрочем, они всего три минуты, как предстали миру настоящими, но три минуты в интернете — это слишком много. Наверняка, в твиттере уже хэштег #расстапен или #гакс на первой строчке.       Джордж сначала улавливает эту внезапную, непонятно откуда взявшуюся нотку кислоты в ауре истинного, успевает напрячься, и уже после замечает Йоса, который показывается из проулка. Останавливается со скрещёнными руками на груди и впивается в них, словно кондор в мёртвую тушу. Голубые глаза отдают холодом, линия челюсти напряжена, а сам он расправляет плечи, всем своим видом указывая на то, что на его территорию посягнули. Расселл лишь как-то пренебрежительно хмыкает, глядя на него, как на последний кусок дерьма.       — Выдыхай, — Макс дёргается от негромкого и мягкого голоса Джорджа. — Он тебе нихуя не сделает. Я не позволю.       — Да, я знаю, — лишь и может выдавить из себя Ферстаппен, но всё равно успокоиться не может. Чувствует, как начинает быстрее биться сердце, как нервно суетится внутри омега-нутро, и как на периферии сознания возникает то рефлекторное чувство повесить голову и лишь принять наказание и давление. Но Макс не позволяет себе ссутулиться. Идёт уверенно, расправив плечи. Напоминает себе, что не один, и Йос, действительно, ему ничего не сделает. По крайней мере, ни при Джордже, и ни при остальных людях.       Когда они равняются с мужчиной, тот машинально делает шаг вперёд и с недобрым огоньком, раздраженно начинает:       — Какого ху…       — Тихо, — тут же негромко, но с давлением прерывает его Джордж, едва ведя головой в его сторону, — поздравления мы сегодня не принимаем. — Йос скрипит зубами, бросая пронзительно-раздражённый взгляд на сына, стоящего немного позади Расселла. Глаза прикипают к его шее и тому, как из-за воротника выглядывает: «…ям Расселл». Ещё он так фонит аурой Джорджа, что мысли о метке тут же неприятно звенят в голове. — Кстати, я там говорил, чтобы Вы ждали приглашение на свадьбу, но мы так посоветовались с Максом, и решили, что Вам лучше сходить нахуй. Туда приглашение не нужно.       — Расселл, ты вообще уже границы попутал?! — раздражённо издаёт Йос, делая лишь шаг навстречу.       — По-моему сейчас границы путаете Вы… Ой, прости… Ты, — пытаясь держать себя в руках и не позволять голосу отдавать эхом рычания, всё также тихо отвечает Джордж, не прерывая зрительного контакта с мужчиной. Нутро понемногу раздражается и обдаёт теплом диафрагму, отчего волей-неволей, но прикладывает куда больше сил, чтобы держать себя в руках. В целом, ловит себя на мысли, что выписанные успокоительные — крайне херовые. — Отойди с дороги и чтобы до конца гран-при тебя подле Макса или себя не видел, — с чётким предупреждением добавляет он, непроизвольно всё же показывая ауру.       Макс, стоящий немного позади Джорджа, улавливает эту угрозу в голосе, а ещё то, как холод окутывает его, но давит на всех остальных. Мысли тут же раскручивают всевозможные развития событий с чётким упором на припадок. Господи, Джордж сейчас куда острее реагирует на всё, что связанно с ним. Он только сдал анализы, у него даже толком лечение не началось. Блядь.       — А то что? — ровно интересуется Йос, ведя подбородком. С каким-то вызовом, насмешкой и всё ещё неполноценным принятием силы истинного сына. — Вновь набросишься из-за обычного нахождения?       — Хочешь полноценное шоу для прессы устроить? Сенсацию? — игнорируя выкручивание слов, немного громче спрашивает Джордж, невольно подаваясь вперёд, тем самым нависая над мужчиной. — Могу устроить. Я заднюю не дам, — опасно улыбаясь, сверкая левым клыком, добавляет он. Желание въебать со всего размаха по этому противному лицу под осознанием всего пиздеца, который из-за него пережил Макс, лишь растёт. Руки невольно сжимаются в кулаки. — Я сказал: съеби нахуй…       Йос не отступает и, игнорируя настороженные взгляды сотрудников у моторхоума, давит аурой. Расселл чувствует, как нутро лишь больше раздражается, невольно истощая колючий холод в ответ.       Макс делает это скорее неосознанно, нежели намеренно. На каких-то инстинктах аккуратно подносит свою ладонь к сжатому кулаку Джорджа, с лёгким давлением уверенно заставляет его открыться. Переплетает пальцы в попытке невольно истинного заземлить, игнорируя свою же просьбу оставить подобное для них «наедине». Расселл на это дёргается. Но взгляда не опускает. Всё также прямо глядит на Йоса, расплываясь в довольной ухмылке, а после крепче сжимает руку истинного в ответ, словно благодаря за поддержку. Ферстаппен-старший пару секунд недоумевает от происходящего, а после на мгновение опускает глаза вниз, замечая сплетённые руки. Недовольство, смешанное с раздражением, отбивается слишком заметно на его лице.       — Хорошего дня, папа, — бросает Джордж.       На полсекунды отпускает ладонь Макса, чтобы той же рукой обвить его за талию и первым подтолкнуть вперёд, чтобы сохранить как можно большее расстояние между ним и Йосом. В спину слышится лишь раздражённое рычание, и Расселл шумно выдыхает сквозь зубы, прикрывая глаза на пару мгновений.       — Ты как? — обеспокоенно спрашивает Макс, рассматривая то, как нервно ведёт подбородком истинный, пытаясь взять себя в руки. — Может, воды с мятой?       — Всё нормально. Сейчас я успокоюсь, — глухо отзывается Джордж, пытаясь верить в то, что говорит. Нутро, слишком взбешённое, чтобы не давить на человеческую половину. Как на зло, память начинает подкидывать все воспоминания избитого Макса за эти годы, все ужасы, которые он узнал и тот сломленный вид истинного в августовский вечер, когда он рассказал о падении. Он невольно крепче сжимает ладонь Ферстаппена, который на это лишь подозрительно-взволнованно косится.       — Джордж, — лишь и зовёт Макс, останавливаясь и останавливая парня. Смазывает быстрым взглядом по тому, как все на них внимательно смотрят, а после вздыхает, концентрируясь на истинном, который за эти десять секунд стал бледнее стенки. — Если тебе сейчас хуёво, это нормально, взирая на твоё состояние. Я понимаю, какие эмоции может вызывать мой отец, — Расселл молчит, пытаясь размеренно дышать, как когда-то учился после припадка. — Признавать слабость и принимать помощь — это нормально. Это поддержка в трудную минуту, которая бывает у каждого из нас. Сам ведь мне говорил.       Джорджу хочется истерически хохотнуть от понимания, что Макс повторяет его фразу после того, как тот отказался говорить, кто его избил. От понимания, что тогда и всегда был Йос, нутро лишь больше бушует, требуя указать мужчине на его место. Господи, нужно пережить всего четыре дня, после которых он получит нормальные успокаивающие и посетит первый сеанс.       — Ладно, — сдаваясь, отзывается Джордж. — Мне нужна вода. Но только так, чтобы другие этого не видели.       Макс одобрительно кивает на это, а после тянет за собой в свой моторхоум, подле которого они невольно останавливаются.

***

      Четверг. Кабинет Тото Вольффа. Моторхоум Мерседес. Мадрид. Испания.       10:56       Джордж расслабленно потягивает воду из бутылки, откинувшись на спинку стула. Макс рядом, лениво склонив голову на бок, безучастно рассматривает руководителей перед собой. За те две минуты, которые они проводят тут, они не роняют ни словечка. Впрочем, парни тоже не слишком горят желанием говорить, ведь план отправить сообщение — реально был задействован.       — Знаете, вы либо слишком поехали со своей связью, либо слишком оборзели, что поставили нас в известность час назад. Какого хуя? — наконец-то искренне интересуется Вольфф, проводя дугу от одного ко второму. Кристиан лишь недовольно фыркает и делает глоток виски из бокала. К слову, третьего.       — Не вижу проблемы. Всё же хорошо, — спокойно отвечает Макс, вскидывая плечами. — Вы же сами говорили, что поддержите нас в любом решении. Главное, чтобы мы решили, какими видим наши отношения вплоть до свадьбы и детей. Вот мы решили.       — Мы очень рады, правда, — ровно говорит Кристиан. — Только вот в прошлый раз Тото подчеркнул, чтобы вы потом нас поставили в известность и мы разработали правильную стратегию.       — Нахрена стратегия там, где можно сказать прямо? — искренне недоумевает Макс, будто действительно не понимает. Словно не находится с детства под прицелом камер и не осознаёт важность пиара и медийности.       Тото лишь смазывает по нему недовольным взглядом, а после косится на Хорнера, словно спрашивая: «это нормально, что он такой тупой у тебя?». Кристиан лишь закатывает глаза, отмахиваясь. Уделяет всё своё внимание парням напротив, а после негромко, но твёрдо выпаливает:       — Мы в срочном порядке организовывали пресс-конференцию.       — Зачем пресс-конференцию? — недовольно спрашивает Ферстаппен, хлопая себя ладонью по бедру. Расселл лишь на мгновение косится взглядом на это, а после делает глоток воды, выступая скорее немым свидетелем, нежели участником дискуссии. — Я не хочу пресс-конференцию. Сухого факта хватит.       — Нет, не хватит, — тут же терпеливо возражает руководитель Ред Булл Рейсинг, глядя на своего первого пилота. — Вы известные люди, и нужно прервать все спекуляции, которые возникнут.       — Господи, какие спекуляции?       — Например, что Джордж тебя подавил, заставил или использовал феромоны доминации, — Тото разводит руками, приводя самую банальную, но крайне распространённую вещь, которая, правда, часто вылезает в скандалах звёзд.       — Единственная, кто меня заставил — это природа, — упрямо возражает Макс. Джордж на стуле рядом наблюдает за этой перепалкой, откровенно наслаждаясь очередным напором истинного, который очень любит, и тем, как руководители теряются в том, чтобы что-то противопоставить. — Нет, никакой пресс-конференции. Я не хочу.       — Макс, ты не первый год известный человек, ты знаешь как это работает.       — Мне плевать, как это работает. Я не хочу пресс-конференции, что непонятного? — заметно раздражаясь этими попыткам Тото к нему достучаться, фыркает в ответ Ферстаппен. Скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула, утыкая в мужчин раздражённый, прожигающий взгляд.       Хорнер вздыхает, делая глоток виски. Ловит себя на мысли: «за что ему уже который год подряд главные звёзды-омеги в команде?», а после, цокая языком, косится на тихого Джорджа, вид которого даёт понять, что он находит всё это крайне забавным.       — Расселл, ты можешь что-то своему истинному сказать и успокоить его, пожалуйста?       — Зачем? — спокойно интересуется Джордж. — Во-первых, я с ним согласен. А, во-вторых, лучше пусть он ссорится с вами, нежели со мной.       — Джордж, заеби.       — Не затыкай меня при других, — тут же спокойно, скорее даже недовольно-сдержанно, говорит Расселл, в момент поворачивая голову и смотря на Макса. Тот медленно переводит взгляд в его сторону, сталкиваясь с холодными серыми глазами, в который играет факт, а не просьба.       — Хорошо, прости, schatje, — негромко издаёт Ферстаппен, понимая, что реально немножечко перегнул. — Но всё же помолчи. Пожалуйста.       — Как скажешь, — спокойно соглашается Джордж, взмахивая свободной рукой. Второй вновь подносит бутылку ко рту, и пытается слишком не лыбиться от искренней радости, что в этот раз всю ситуацию разруливает Макс, а не он. Хотя, он сразу же примирился с тем, что пресс-конференции быть, как бы этого не хотел ни он, ни Ферстаппен. От того только вода с мятой и искреннее наслаждение разворачивающейся картиной. Максов напор — всё ещё одна из любимых его вещей.       Кристиан и Тото лишь многозначно переглядываются, понимая, что Расселл невольно попадает в их клуб омегархата, отчего искать там поддержки не стоит. Прекрасно.       — Макс, — всё же выдыхает Хорнер, понимая, что если кто-то и найдёт подход к Ферстаппену, то только он. Всё же уже почти десять лет находит. — Пойми, да вы определились в своём будущем, да, Джордж тебя пометил, и да, вы пара. Это очень хорошо, и все адекватные люди за вас рады и не будут лезть туда, куда не стоит, — он нервно покручивает практически пустым бокалом в руке. — Но, по большей мере, мир полнится неадекватами, отчего факт истинности и личных границ нужно проговорить словами через рот, чтобы все спекуляции и слухи не портили вам жизнь. Это в ваших интересах, правда.       Макс недовольно вздыхает. Его бесит, что руководитель прав. Порой одного сухого факта не достаточно, и им, правда, нужно очертить те границы, которые захотят и уже расшатывают пресса и фанаты. Если он хочет, чтобы личное оставалось только между ним и Джорджем, это нужно проговорить словами через рот.       Ферстаппен смазывает глазами по мужчинам напротив, а после косится взглядом на истинного, который является ленивым свидетелем во всем этом. По Джорджу видно, что он давно смирился с этим фактом и ждёт, когда это сделает голландец. Это бесит, ибо где, спрашивается, поддержка, мать вашу? Хотя сложно в чём-то винить Расселла, потому что очевидно, что пресс-конференция — это следующий логический ход. А этот от природы приспособленец ко всему.       — Хорошо, — наконец-то прерывает тишину Ферстаппен, отчего все альфы дёргаются, — но вы согласитесь на наши условия.       — У нас есть условия? — с изумлённым смешком интересуется Джордж, сводя брови. Макс бросает на него быстрый взгляд, так и говорящий заткнуться.       — Макс, какие, к чёрту, условия? — с уставшим вздохом спрашивает Тото, потирая переносицу. — Это не нам нужно, а вам.       — Но это не отменяет того, что вы на этом не сыграете. Уверен, что вы уже успели набросать варианты того, как это себе на руку выкрутить, — парирует Ферстаппен, разводя руки в стороны. — Первое, вы не строите какие-то рекламные компании, базируясь на нашей истинности. В целом, вы выключаете из понимания, что такая функция есть, — по тяжёлым взглядам руководителей, можно понять, что они и правда это уже обговаривали. — Я не горю желанием узнавать Джорджа с закрытыми глазами по прессу в прямом эфире, или какие ещё тупые ток-шоу там существуют, — слыша последнее, Расселл едва сдерживает смешок, чтобы не нарваться самому на этот напор Макса, с которым он защищает их личное. — Второе, вы сами не спекулируете на наших отношениях через пресс-отделы. Чемпионат есть чемпионат, истинность есть истинность. И они не пересекаются. Мы умеем это разделять, и вы научитесь.       — Макс, пог…       — Я не закончил, — уверенно прерывает Хорнера парень. — И последнее, все фото нас, которые наши маркетинг-отделы сделают исподтишка, как они это любят делать, они сначала утверждают у нас. Либо же, в противном случае, — Макс делает паузу и слегка подаётся вперёд, — всем будет пиздец. Я вам это обещаю.       Наконец-то Ферстаппен откидывается на спинку стула и расслаблено, даже как-то снисходительно глядит на руководителей. Лишь сейчас понимает, что невольно, в порыве тирады, начал немного давить своей аурой, которая полнится морозной лавандой Джорджа, на них, отчего те, сцепив зубы, стойко это выносили и выносят.       Аккуратно смотрит на истинного рядом и едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, видя его тупую, широкую и крайне самодовольную улыбку от происходящего.       — Правда, он невероятный? — спустя полминуты тишины с гордостью спрашивает Джордж, кивая головой в сторону Макса. — Люблю этот его напор.       — Джордж.       — Молчу.       Изумлённые Кристиан и Тото ловят тот момент, как Расселл поднимает руки вверх в жесте: «хорошо, заткнулся», а после, не сговариваясь, одновременно вздыхают. Переглядываются, пару секунд ведя немой диалог между собой, а после вновь смотрят на парней.       — Хорошо, — соглашается Вольфф. — Никаких реклам, интервью, ток-шоу, пиар-компаний и вообще любого упора на вашу истинность. В паддоке — вы просто конкуренты-гонщики.       — Вот и отлично. Мы пойдём и…       — Но и у нас тогда есть условие, — обрывает самодовольный напор Макса Хорнер. Парень хмурится и присаживается обратно в кресло, ведь успевает немного приподняться. — Поскольку вы просто конкуренты-гонщики, то и посещение моторхоумов друг друга ограничено, как и прописано в негласных правилах.       Джордж опешивает и тут же взбодряется, чувствуя волну недовольства. Подаётся вперёд, чтобы наконец-то вступить в диалог и возмутиться, напомнив о правах человека, но и тут Макс его опережает. Он до ужаса спокойно хмыкает и разводит руками:       — Что же, тогда мне не остаётся ничего, кроме как уйти в декрет, — у всех альф медленно отваливается нижняя челюсть. Джордж плавно поворачивает голову к Максу, пытаясь уловить хоть что-то в этом ровном тоне голоса. — И приходить в паддок, как p&p Джорджа. Из минусов, дорогой Кристиан, я буду ходить в моторхоум Мерседес, а не к нам.       Спокойно поднимается на ноги, поправляет свою футболку, после чего улыбается мягко и крайне мило.       — Хорошего дня, а мы пойдём готовиться к пресс-конференции, — игнорируя шок всех, он поворачивается ко всё ещё сидящему Расселлу. — Джордж.       — Д… да, конечно. Пойдём, — он спешно встаёт и смазывает взглядом по руководителям. Слепо идёт за истинным, который быстро оказывается у входа.       — Господи, Макс, ты ведь не серьёзно! — в спину наконец-то звучит голос Хорнера.       — Вполне серьёзно. Так, как и вы в своём решении, — всё так же невозмутимо отзывается Ферстаппен.       — Хорошо, парни, давайте ещё поговорим и обсудим…       — Как-нибудь в другой раз, — на мгновение смотря на них поверх плеча, отмахивается с улыбкой Макс. — Пресс-конференция. Нужно готовиться. Сами же организовали.       И быстро выходит в коридор моторхоума Мерседес, наблюдая за тем, как на автомате Джордж закрывает дверь кабинета своего руководителя. Он какой-то заторможенный и изумлённый, хотя понятно почему. Это потешает, но и напрягает немного.       — Ты что, против? — внезапно спрашивает Макс, чем лишь больше вгоняет Джорджа в немоту и незнание, что говорить. Он не против, он только «за», но это как-то быстро, хотя, взирая на их возраст… Но если Макс готов, то он только его поддержит и будет рядом. Господи боже, а можно время, чтобы слова в ответ соединить?       — Да нет. Если ты готов, то… — фраза остаётся неоконченной, и он просто неоднозначно пожимает плечами.       — Вот и хорошо, — кивает Ферстаппен, пытаясь держать серьёзное выражение лица. Только вот голубые глаза всё равно смеются. — Ладно, я пошёл. Мне нужно ещё у Алиссии график сегодняшний узнать, поэтому увидимся на конференции.       — А это?..       — Что? — хмурится Макс, не понимая этого ступора. Ведёт взглядом за большим пальцем истинного, которым он указывает на двери кабинета Вольффа. — А, они пусть подумают над тем, как нам условия ставить, — Джордж ловит тот момент, как на лице истинного наконец-то появляется лукавая улыбка этого внутреннего чертёнка. — Господи, да выдохни ты. Никаких декретов, — ударяя обратной стороной ладони по животу Расселла, усмехается Макс. — По крайней мере, до конца сезона.       Очередную волну шока у британца Макс игнорирует. Быстро чмокает Джорджа в губы напоследок, убедившись перед этим, что никого нет, и быстрым шагом уходит прочь в сторону выхода из Мерседес.       Расселл лишь несколько раз тупо моргает, а после встряхивает головой, осознавая, что любимый напор истинного, сделал только что неплохую встряску его мозгов и организма.

***

      Четверг. Зона отдыха. Моторхоум Мерседес. Мадрид. Испания.       11:32       Джордж в который раз устало скользит взглядом по списку примерных вопросов, которые будет задавать пресса, как дверь общей комнаты открывается и в ней показывается знакомая кудрявая голова. Кими выглядит серо и словно «не здесь», но заметно приободряется, когда замечает старшего. Острые уголки губ ползут вверх в небольшой усмешке, а карие глаза вспыхивают огоньком радости.       — Привет, малой, — с ответной улыбкой отзывается Расселл, поднимаясь на ноги.       — Привет, Джордж, — как-то измученно говорит Антонелли, протягивая руку, чтобы хлопнуть и обняться. — И сразу поздравляю. Это, конечно, отчаянный фурор. Как Макс вообще согласился?       — Он сам предложил это, — когда Джордж отодвигается, то Кими замечает эту довольно-смущённую улыбку на его лице. — А я поддержал.       — Неожиданно, если честно. Я думал, что это ты его уламывал всеми правдами и неправдами.       — А ты с Максом ещё не виделся сегодня, да? — как-то лукаво спрашивает Расселл, понимая, что итальянец, видимо, о главном факте — метке — не знает. Тогда бы так и не думал, в целом. Всё же это показатель доверия и того, что омега сам хочет, чтобы об его истинном альфе знали.       — Нет, а что? — подозрительно сводит брови парень. — Я только новости мельком просмотрел. Понял, что вы вскрыли истинность и выдохнул, что не проговорюсь больше никому, — в голосе слышится усмешка, и Джордж лишь хмыкает на эту правду, сказанную шутливым тоном.       — Тогда забей. Лучше в моменте узнаешь, — отмахивается британец, глядя на наручные часы. До пресс-конференции ещё двадцать пять минут, и по-хорошему бы уже выдвинуться к моторхоуму Ред Булл Рейсинг, чтобы перехватить Макса. — Кстати, — щёлкает пальцами он, понимая, что наконец-то наедине с Кими и можно спросить важное, — как у тебя с Оливером? Поговорили?       Кими, который слегка взбодрился раздумьями о том, что же такого он может узнать в моменте от Макса, резко дёргается и дважды глупо моргает.       — Да.       — И как? — настораживается Джордж, видя эту отстранённую реакцию. Мысли о плохом тут же выдавливают хорошие.       — Мы с ним расстались, — сквозь уставшую и грустную улыбку говорит Кими, моментально серея на глазах. — Он сказал, что он не отказывается от связи, но нам стоит побыть немного наедине со своими мыслями, чтобы понять, чего мы хотим в будущем. То есть… чего я хочу, — Джордж наблюдает за тем, как плечи итальянца подпрыгивают в неоднозначном жесте и он косится куда-то в сторону, в район пола у стены. Он пытается звучать спокойно и как-то даже весело, но голос звучит слишком искусственно и натянуто. Аура фонит кислотой.       — Ну, — искренне не зная, что говорить, прокашливается Джордж, в попытке оттянуть как можно больше времени, — мне жаль. Но это ведь не конец. Просто пауза на неопределённый срок.       — Это моя вина.       — Да, — спокойно соглашается Джордж, замечая то, как Антонелли грустно хмыкает на это и быстро моргает, ведь слёзы набегают на глаза. — Но все мы совершаем ошибки. Главное, уметь их признавать и исправлять, — Расселл аккуратно опускает ладонь на плечо парня и сжимает в ободряющем жесте. — С первым ты справился, и со вторым тоже обязательно справишься.       — Возможно.       — Я это знаю.       Джордж всё же ненадолго обнимает Антонелли, чувствуя, как нутро неприятно скулит на это состояние члена стаи. Но он ничего сделать не может. Не заставлять же Оливера убрать паузу. В неком роде, он ведь сам такое решение принял на той неделе просто из-за других обстоятельств. Да и быть честным, он прекрасно понимает Бермана и его отстранённость. Возможно, даже неуверенность, а нужны ли их с Кими отношения самому Кими?       — А ты бы простил Макса, если бы такое случилось? — бубнит в плечо Антонелли, и тут же слышит тяжёлый вздох. Джордж ещё в прошлый разговор боялся этого вопроса. И не в том плане, что он не думал об этом. Ему просто не хочется даже представлять подобную ситуацию. Это больно. Правда больно. И на малейшую мысль об этом негативно реагирует нутро.       — Кими, буду откровенен, я бы не хотел об этом думать, хорошо? — отодвигаясь, негромко говорит Расселл. Сталкивается глазами с разбитым карим взглядом и тянет уголки губ вверх, чтобы приободрить. — У нас только всё наладилось, и негативные мысли мне ни к чему, — «особенно взирая на нутро, которое бесится лишь от одной такой мысли» — заканчивает внутренний голос, ощущая, как недовольно рычит альфа внутри. — Но я знаю, что у вас с Олли всё наладится. Хорошо?       Кими не остается ничего, кроме, как согласно кивнуть. Джорджу хочется верить, и он верит. Ибо он старший, ибо он его никогда не обманывал и ибо он всегда желает ему лучшего.       — Выпей сейчас воды или же чая, успокойся, либо же дай эмоциям выход. Но обязательно соберись перед интервью и фанатской сценой. А мне нужно идти на пресс-конференцию.       — Хорошо, спасибо, — наконец-то на лице парня появляется слабая, благодарная улыбка. Расселл подхватывает свои бумаги от пресс-отдела и идёт к дверям. — Удачи.       — О, она мне пригодится, — сверкает напоследок лукавой усмешкой Джордж, уже предвкушая ответы Макса на вопросы прессы. Это будет весело. Однозначно.

***

      Четверг. Пресс-зал. Мадрид. Испания.       12:01       Джордж пытается не лыбиться, как идиот. Сдержанно сидит на диване и глядит на прессу, которая впивается в них слишком голодными взглядами в попытке урвать сенсацию. Хотя, как будто их с Максом истинность, и то, что он омега, уже не сенсация.       Ферстаппен, к слову, находится в приличной допустимости подле него и недовольно глядит перед собой. Испепеляет мир взглядом из-под своей кепки, всем своим видом показывая, где он видит всех здесь находящихся. Ну кроме Джорджа, конечно. Джорджа он видит в другом понимании «нахуй». Точнее, «на хуй».       — Ну, — прокашливаясь, говорит в микрофон Расселл, чувствуя, как внутренний альфа готов рычать на каждого из-за недовольства своего омеги. Таблетки всё же не особо действуют, но на следующей неделе мистер Дюваль выпишет новые, и нутро будет бушевать не так сильно. Да и терапия, наверняка, будет помогать. — Думаю, можем начинать.       Пресса тут же приободряется и суетится, желая как можно быстрее и первее схватить микрофоны, чтобы задать все интересующие вопросы. Кристиан и Тото, стоящие сбоку у стены, лишь внимательно наблюдают за своими Первыми Пилотами, которые всё ещё не слишком горят желанием давать интервью. Точнее, Макс не горит, а Джордж лишь повинуется его настроению и желаниям.       Ферстаппен устало вздыхает и на пару мгновений косится взглядом на британца рядом, который почему-то находит это всё смешным. Точнее, конечно, он полностью сдержанный, но вот любимая серость смеётся. Прямо играет огоньками озорства и потехи в глубине.       От мыслей о том, как же его бесит его же истинный-идиот, отрывает приятный баритон:       — Макс, Джордж, мы хотим поздравить вас с истинностью, — парни на это лишь лениво кивают, сосредотачивая внимание на мужчине в третьем ряду, — и мы рады, что вы решили дать нам эту возможность больше узнать о ваших… м-м-м, так сказать, интересных отношениях. Поэтому первый вопрос не будет внезапным, — Хорнер немного ведёт подбородком в сторону, словно говоря убрать это желание кому-то въебать с лица, когда Ферстаппен сталкивается с ним взглядом. — Макс, почему Вы скрывали, что Вы омега?       Ожидаемый первый вопрос, на который у Ферстаппена нет нормального ответа. Ненормальный, об абьюзе отца, давлении с его стороны и попыток исправить его суть, ибо «быть омегой равняется быть слабым», он решает придержать при себе. Не хватает только скандала вокруг их семейной драмы и вытаскивания всех таких случаев из анналов истории. Ведь, скажи он обо всём этом, наверняка сейчас пойдёт в ход не одно его интервью, детские фотографии и сомнительные инциденты прошлого, которые известны общественности.       Внезапно он замечает Йоса в тени ниши в конце зала, и невольно напрягается, искренне желая, чтобы его здесь не было. Джордж, не понимая этой заминки истинного, быстро следует за его глазами и натыкается на Ферстаппена-старшего. Предупредительно цокает языком, испепеляя прямым взглядом. Пытается держать ауру в границах допустимого, но по тому, как внезапно по нему смазывает глазами Макс, понимает, что не получается. Нужно было хотя бы воды с мятой в свою брендированную бутылку налить, чтобы успокаиваться.       Макс прокашливается и, уделяя всё своё внимание журналисту, наконец-то отвечает:       — На то были причины.       — Какие?       — Следующий вопрос.       Пресса заметно шумит на эту резкость ответа. Джордж как-то насмешливо хмыкает, понимая, что другого и не ожидал, и лишь с некой ноткой сочувствия глядит на мужчину, который медленно оседает на своё место. Вместо него поднимается женщина лет сорока и без приветствий выпаливает:       — Почему ваша истинность проявилась лишь три месяца назад? Хотя очевидно, что за эти годы в паддоке она могла это сделать раньше. Особенно взирая на то, что вам уже по двадцать семь.       Джордж не успевает поднести микрофон ко рту, как Макс вновь звучит сухо и чётко:       — На то были причины.       — Какие?       — Блин, ну природу спросите — вдруг ответит. Следующий вопрос.       Кристиан с Тото недовольно поджимают губы, упирая возмущённо-требовательный взгляд в парней. Расселл, который, в отличии от Макса, это не игнорирует, отчаянно пытается не смеяться, держа безразличное выражение лица. Эта пресс-конференция с самого начала была обречена на нечто подобное, и Джордж в искреннем изумлении, если они думали по-другому.       Истинный рядом всё ещё напряжённый и всё ещё изучает силуэт отца, который, словно хочет увидеть ту грань, за которую позволит себе зайти Макс. И Расселл осознаёт то, что своим приходом сюда он лишь больше блокирует и закрывает сына в своей скорлупе, словно показывая, что он всё ещё руководит ситуацией. Это бесит. И на это очень резко и недовольно рычит нутро, требуя встать и выбросить мужчину из павильона.       — Джордж, Макс, почему вы скрывали свою истинность?       — На то были причины.       — Но?       — Следующий вопрос.       — Макс хотел сказать, — внезапно всё же говорит Джордж, не позволяя парню проиграть этот не озвученный бой своим страхам, — что наши отношения на время проявления связи желали лучшего и нам нужно было их сначала устаканить, прежде чем открываться миру и оказываться под давлением, — Ферстаппен-младший дёргается и впервые с начала конференции полностью сосредотачивает своё внимание на истинном, а не на отце. — Вы сами знаете, какими натянутыми они всё же были после Катара.       Наконец-то пресса и руководители одобрительно о чём-то шепчутся, получая хоть какой-то более обширный ответ. Йос в конце зала недовольно поджимает губы. Замечая это, Джордж лишь мягко улыбается, а после наклоняется к Максу и, прикладывая ладонь к уху, негромко шепчет:       — Он нихуя тебе не сделает. Я рядом, солнце.       Отодвигается и ловит нечитаемый взгляд любимого. Тот всё же позволяет себе едва заметно потянуть уголки губ вверх в благодарной улыбке и кивнуть, мол: «спасибо, я ценю это». А после, в целом, немного расслабиться. Внутри возникает острое желание переплести пальцы и окончательно заземлиться, но Макс сдерживается, понимая, что не хочет показывать это остальным. Хватит того, что было утром в паддоке.       — Джордж, — мягкий голос журналистки заставляет Расселла первым прервать зрительный контакт, — быть может, это ошибка восприятия, но правильно то, что Макс помечен Вами?       — Почему бы это Вам не спросить у Макса? — предлагает Джордж, искренне не зная, что отвечать на это. Факт метки очевиден, но стоит ли его подтверждать? Всё же это всегда было и есть решение Макса.       Девушка лишь открывает рот, чтобы что-то ответить, как Ферстаппен быстро, но как-то лениво подносит микрофон к губам:       — Да, я помечен, и я сам это попросил сделать Джорджа… Своего истинного альфу… — немного помедлив, всё же добавляет Макс, в момент сталкиваясь глазами с отцом. Стойко выдерживает его недовольный взгляд и даже не теряет той слабой усмешки, которая проявилась минуту назад. Расселл глядит несколько секунд на профиль истинного, а после неосознанно, но ползёт уголком губ вверх, чувствуя, как внутри разливается тепло. Его признают, как своего альфу в голос на весь грёбаный мир автоспорта и его фанатов. Перед блядским Йосом.       — Почему вы отвергали все слухи о своих отношениях? — вновь пробует зайти в эту тему другой стороны журналист, и Макс, ощутивший уверенность в том, что он делает и говорит, а ещё поддержку от Джорджа и очередное напоминание, что он рядом, вновь спешит ответить:       — Потому что, очевидно, что наши отношения не являются самыми простыми, и прежде, чем к чему-то прийти, нам нужно было их наладить и решить много вопросов. Лишняя шумиха от факта нашей истинности лишь больше бы вбивала между нами клин.       — То есть, Вы сейчас пара? — тоненький голосок молодой журналистки заставляет шум в зале затихнуть. Все моментально впиваются в парней, сидящих на диване. Как-то одновременно у них проходит язвительный ответ: «ну бля, ну очевидно, раз есть метка», но никто не позволяет себе его выпалить.       Джордж берётся за микрофон и как-то неуверенно косится на Макса, который в момент вновь всем своим видом показывает, где видел всех этих людей. Быстро подносит свой микрофон к губам и кратко говорит:       — Да.       — А как давно? С момента проявления связи или?..       — Я сразу хочу очертить границы и сказать, что сухие факты наших отношений мы вам дадим, но не более. Не забывайтесь, пожалуйста, — более серьёзно и строго произносит Джордж, невольно занимая защищающую позицию. Подаётся вперёд, расправляет плечи и показывает, что шутки-шутками, но своё место нужно знать.       Йос косится на это ровным взглядом, а после вновь утыкается в сына, вскидывая бровью, мол: «то есть, ты настолько уже позволяешь себе быть слабым? даёшь альфе при всех себя защищать?». Макс сглатывает, чувствуя, как омега-нутро скребётся. Но в момент немного успокаивается здравым смыслом, который напоминает, что это нормально чувствовать безопасность и уверенность в своём альфе, зная, что тот всегда чётко расставит границы.       — Да, мы понимаем и уважаем ваш выбор, — более сдержанно отвечает девушка, присаживаясь на место. Джордж с благодарностью кивает. — Спасибо.       — Макс, — внезапно начинает мужчина, сидящий в последнем ряду, — ваши фанаты-омеги сейчас сходят с ума, узнав, что их любимый гонщик тоже оказался омегой. Это очень много значит для движения за равноправие и в который раз показывает, что сила не всегда идёт от природного распределения, и она чаще всего внутренняя, — Ферстаппен-младший чувствует себя слишком странно, слыша в одном предложении «сила» и «омега». Особенно, в отношении него и особенно в позитивном ключе. — А, взирая на Ваш трудный и тяжёлый путь гонщика, который в семнадцать лет дебютировал в Ф1 и противостоял, давая бой прожжённым опытным гонщикам прошлого десятилетия, Вы очень стойко выносили все проблемы и вызовы. Так вот, какой совет вы можете дать всем Вашим фанатам, которые боятся проявлять эту силу из-за всех общественных стереотипов?       На лице Джорджа расплывается мягкая улыбка, отдающая нотками одобрения. Вопрос о силе Макса — это просто подарок свыше. Первое, это немного разбивает страхи и предубеждения, насчёт его сути, которые ему в голову вложил ещё отец. Второе, от этого вопроса краснеет от злости лицо Йоса, и это невероятно прекрасная картина.       — Эм… Я не знаю, что могу сказать своим фанатам, кроме как, действуйте, ибо ничего другого вы, в целом, сделать по жизни не можете… Просто выносите все проблемы и испытания, пытаясь не потерять себя. Даже если в моменте вам будет крайне тяжело и ничего не будет иметь смысла, даже если будет казаться, что жизнь над вами смеётся, желая причинить, как можно больше боли, идите вперёд. Я знаю, что в любом случае, в конце за эти старания и страдания вам воздастся, — он медленно поворачивает голову на Джорджа, словно говоря ему: «ты же понимаешь, что мне воздался ты?». Расселл на это довольно и широко улыбается, даже не пытаясь скрыть своей искренней радости и счастья всем этим. — Чё ты лыбишься?       — Ты милый, — сквозь спокойную улыбку отвечает Джордж, а после, игнорируя предупреждающий взгляд Макса, поворачивает голову к прессе и спрашивает: — правда он милый?       Зал лишь одобрительно, но неуверенно шумит. Кристиан с Тото со смешками закатывают глаза, словно не веря в то, что это происходит, а Йос, не в силах выносить этот всеобщий восторг, нервно и недовольно покидает зал под внимательным взглядом сына. Громкий хлопок двери заставляет всех изумлённо обернуться, в момент как-то глуша лёгкую атмосферу.       Но это неважно, ведь Макс почему-то чувствует себя так, словно выиграл неозвученный бой у отца.

***

      Четверг. Комната Макса Ферстаппена. Моторхоум Ред Булл Рейсинг. Мадрид. Испания.       14:02       — Почему ты злишься?       — Действительно, почему я злюсь?       Джордж с усталой улыбкой вздыхает, заходя за Максом в комнату, который, словно фурия пролетел сквозь свой моторхоум мимо всё ещё шокированных работников. Они к факту омежества их первого пилота не могут привыкнуть, а тут сверху ещё факт, что его истинный альфа — Расселл, какие голливудские фильмы имеют такой поворот?       Ферстаппен раздражённо сбрасывает со стула свой рюкзак и показательно садится отдельно, оставляя истинному лишь кровать в полутора метрах, чтобы сесть. Джордж останавливается посреди комнаты и сверху-вниз глядит на парня, не спеша идти на поводу у его немого отстранения. Улавливает то, как озлобленно он хмурит брови, как недовольно поджимает в тонкую линию свои прелестные вишнёвые губы и как грозно метает молнии, смотря на него исподлобья.       Они только вышли из конференц-зала, как Ферстаппен, ничего не объясняя и игнорируя Тото с Кристианом (да и ещё пару сотрудников пресс-отдела), быстрым шагом направился к выходу. Джордж, который считал эту конференцию успешной, ведь Макс никого нахуй не послал, тема Йоса не затрагивалась, да и шутки даже шутили, лишь недоумённо поглядел ему в спину, а после, махнув руководителям, сам направился за истинным, улавливая этот холодный шлейф вишни, сплетённой с лавандой. И, несмотря на чёткое понимание, что тот почему-то злится, его нутро, да и он сам не мог и не может нарадоваться факту, что все в паддоке понимают, что Макс его истинный, и он помеченный.       — Быть честным, я правда не понимаю, почему ты злишься, — тише и размеренно говорит Джордж, засовывая руки в карманы. Склоняет голову набок и рассматривает то, насколько недовольно сопит себе под нос истинный. — Макс.       — Ты назвал меня милым. На весь, сука, мир.       — Но я ведь сказал правду.       — Я просил эти моменты оставить между нами.       Расселл вновь устало вздыхает, понимая, что эта искренняя попытка подчеркнуть прекрасность Макса, упирается в его травмы принятия себя. Делает несколько шагов к стулу, сокращая расстояние, а после тянет за руку на себя, заставляя встать и поравняться с собой. Ферстаппен лишь тянет свой локоть на себя, всем своим видом показывая, что он не хочет никакого тактильного контакта сейчас. Скрещивает руки на груди и отворачивает голову в сторону.       — Макс, я не хотел тебя этим обидеть, — присаживаясь на корточки перед парнем и пытаясь словить взгляд голландца, негромко говорит Джордж. — И я не думал, что это какой-то особенный момент, потому что я постоянно говорю, что ты невероятный. Даже сейчас ты невероятно мило дуешься.       — Блядь, Расселл, — раздражённо цокает языком Макс, наконец-то смотря сверху-вниз на истинного. — А тебе это всё по приколу, да?       — Во-первых, я Джордж, — мягко исправляет британец, не отпуская взгляда любимых голубых глаз. — А, во-вторых, — он вновь предпринимает попытку взять Макса за руку. Тот лишь недовольно сопит, но всё же позволяет это сделать. — Они бы от нас не отцепились. Особенно, взирая на твои обширные ответы «на то были причины», — говоря медленно, с оттенком томности, добавляет Джордж. Уверенно, но плавно тянет парня на себя, выпрямляясь. За секунду Макс оказывается недовольно стоящим перед ним, всем своим видом показывая: «и что дальше?». — А я, — Расселл медленно просовывает руки под руками Макса, скользя по его талии и подтягивая к себе, — просто дал им то, что они ждали. — Ферстаппен глядит нечитаемо и не слишком спешит обнимать его в ответ. — Ибо так бы они ещё долго нас мариновали в попытках что-то узнать.       — Ты выставил наше личное напоказ.       — Нет, личное я не выставлял. Я просто озвучил то, что все знают… Ты милый, Макс, — склоняясь ближе, тише возражает Джордж, ловя своим взглядом любимую голубизну, метающую сейчас молнии. — А личное я оставляю нам. Например, — он лукаво тянет последний слог, — вот это, — быстрый поцелуй в кончик носа, отчего Макс машинально морщится, недовольно глядя исподлобья на истинного. — Либо это, — левая ладонь медленно ползёт вниз на ягодицу, слегка сжимая. Это заставляет голландца лишь неоднозначно хмыкнуть в понимании, что его льды таят. — А ещё есть вот это, — Джордж склоняется ближе и аккуратно касается губами уст Макса, который даже не пытается противиться, а просто отвечает, позволяя языку Расселла скользнуть себе в рот. Расслабляется, медленно кладёт руки на плечи парня и чувствует, какое приятное тепло разливается внутри от баланса животной и человеческой половины. — И есть самое главное, — едва оторвавшись, шепчет Джордж, касаясь своими губами пухлых уст голландца. Тот лишь выжидающе моргает, ощущая ласковые поглаживания второй руки по своей пояснице. — Я люблю тебя, Макс.       Ферстаппен рассматривает блеск в серых глазах, скользит взглядом к тонким губам, мягкость которых отпечатком всё ещё алеет на его губах и пытается не расплываться в глупой влюблённой улыбке, как щенок-подросток. Господи, у него же должно сохраниться хоть какое-то самообладание подле Джорджа.       — Всё равно ты придурок, — изрекает свой вердикт Макс, обвивая руками Расселла за шею. — Больше так не делай и не говори. Ничего не говори.       — Мне вновь про пограничное насилие затирать? — лукаво усмехается Джордж, как-то свысока глядя на истинного. Поглаживает ладонями по талии, ловя тот момент, как Ферстаппен закатывает глаза.       — Я же сказал: ничего не говори, — чётче повторяет голландец. — Понимаю, что для главной сплетницы паддока — это сложно…       — Макс.       — …но я в тебя верю. И вообще тебе нужно занять язык куда более важными делами.       — Это какими?       — Не знаю, — беззаботно вскидывает плечами Макс, искренне звуча без левого подтекста. Но вот голубые глаза сверкают озорным блеском и чётким намёком на что-то большее. — Придумай.       Джордж расплывается в лукавой улыбке, склоняясь над парнем, который смотрит на него с самым безобидным выражением лица. Он чувствует, как тонкие пальцы голландца поглаживают его затылок, перебирая волосы, и от этого хочется стать не просто ручным волком, который бы мурчал на ухо, а просто лужицей от этой мягкости и нежности. Господи, он никогда не думал, что будет так себя подле кого-то чувствовать.       — Не хочешь сходить в ресторан вечером? — негромко спрашивает Джордж, поглаживая ладонями в районе позвоночника. Ферстаппен сводит брови на переносице, осознавая, а после тихо уточняет:       — Свидание?       — Да, — мягко соглашается Расселл. — Мне кажется, я тебе всё же его должен.       — Мне казалось, ты и так достаточно сделал.       — Но в ресторан мы так и не ходили.       — Хм.       Макс отводит взгляд немного в сторону, раздумывая над предложением. С одной стороны, им не стоит волноваться, что кто-то запалит и пойдут слухи, ибо они уже всё всем рассказали. Но с другой, первый совместный выход в свет не в паддок, а правда на свидание, отчего все будут знать и иметь подтверждение их отношений. То есть, они и так имеют. Просто, сам этот факт… каких-то их моментов развития отношений… Это всё ещё сложно, и слишком непривычно.       Макс вздыхает, на мгновение прикрывая глаза. Отрицательно покачивает головой, чтобы откинуть множество ненужных мыслей, а после тянет уголки губ вверх.       — Я не против, — наконец-то негромко говорит свой вердикт Ферстаппен. — Нужно же как-то отметить то, к чему мы пришли.       — А мы к чему-то пришли? — хитро сверкает клыком Джордж, позволяя себе большими пальцами скользнуть под футболку Макса и смазать вдоль хребта теплом.       — Ты такой шутник сегодня. Я прямо не могу, — практически ровно, но с отчётливым сарказмом произносит Макс.       — У меня просто хорошее настроение, — честно отвечает Джордж, вскидывая плечами. Чувствует, как нутро податливо мурчит на происходящее, а ещё отдаёт в пах возмущением от понимания, что Макс — прекрасен, он его, и все знают, что он только его. — А ещё невероятный истинный…       С каждым словом он склоняется всё ближе и ближе к лицу Ферстаппена и, зависая в нескольких миллиметрах от любимых пухлых губ, обдаёт дыханием. Макс затаивает дыхание, ожидая, когда в него вцепятся поцелуем, но британец, словно решает побаловаться и поистязать своей этой паузой. Это бесит. Особенно взирая на то, что его ладони очень по-хозяйски поглаживают поясницу, то и дело опускаясь на ягодицы, сжимая. И это он ещё чертёнок? Ну, в любом случае, Макс ловит себя на мысли, что в эту игру можно играть вдвоём, и, не прерывая зрительного контакта, позволяет феромонам соблазнения наполнить пространство вокруг них. И особенно дойди до рецепторов Джорджа.       Он ловит тот момент, как в серых глазах на мгновение вспыхивает красный огонёк, и премило улыбается, видя, как его накрывает осознание.       — Ты всё ещё ленишься.       — Нет, schatje, ускоряю процесс, — мягко отвечает Макс. Чувствует, как ладонь Джорджа сильнее сжимает правую ягодицу, но виду не подаёт. Хотя возбуждение приятной волной отдаётся не только в паху, но и в висках.       Джордж втягивает эту любимую блядскую вишню, прикрывая глаза, и всё же первым подаётся вперёд, чтобы впиться поцелуем. Сминает пухлые губы, словно отчаянно пытаясь съесть и скользит руками по талии, ощущая, как член твердеет. Господи, у них точно нет времени на секс. Но Ферстаппен такой прекрасный, и его. От очередного этого напоминания, внутренний альфа скулит, требуя овладеть истинным прямо сейчас.       Внезапно Макс решает взять всё в свои руки и с напором вдавливает Джорджа в стенку, точнее в шкаф, ползя руками вниз к паху. Пальцы быстро находят ремень и пытаются его снять. Плевать, у них есть минут двадцать, и эти двадцать минут он хочет потратить в куда более приятном времяпровождении, нежели разговоры. Расселл изумлённо выдыхает в губы, растянутые в лукавой усмешке и всё же не удерживается от комментария:       — Настолько ускоряешь?       — Заткнись, — сощурив глаза, шипит Макс, а после вновь подаётся вперёд, впечатываясь в любимые губы. От внезапного жеста, затылок Джорджа ударяется о шкаф, но не настолько больно, чтобы прерывать процесс. Британские ладони поднимают максову футболку, задевая большими пальцами соски, как в момент по голове его что-то неожиданно ударяет.       Довольно болезненный, глухой удар приходится на темечко. Это заставляет Джорджа оторваться, быстро приложив руку к месту ушиба, и проследить взглядом за звуком разбитого пластика. Макс и сам застывает в изумлении, опуская глаза вниз. Множество разноцветных деталек конструктора валяется справа от них.       — Это болид, — каким-то неоднозначным тоном произносит Джордж, глядя на разломанную фигурку лего-машинки. Макс глупо моргает, а после настороженно наблюдает за этой странной реакцией истинного. Она почти что на грани истерики. — Это болид, который упал мне на голову и прервал наш поцелуй, — чётко доносит он свою мысль, плавно переводя взгляд на голландца. Тот пару секунд хмурится, желая спросить, что его тут так задело, как внезапно вспоминает тот их разговор. Негромкий смех превращается в откровенный ржач. Джордж лишь как-то непонятливо наблюдает за тем, как на лице Макса проступают слёзы от сильных эмоций. — Это не смешно, ты мне сказал, что это «априори невозможно».       — Как оказывается, в наших отношениях — возможно всё, — когда берёт себя немного в руки, но всё ещё посмеиваясь, отвечает Ферстаппен. Вскидывает плечами, мол: «ну что поделаешь?», и рассматривает это серьёзное задумчивое лицо Джорджа. — Ты чего? Это просто так совпало. Выдыхай, — более обеспокоенно говорит Макс, рассматривая то, как истинный никак не придёт в себя. Обхватывает ладонями любимое лицо и заставляет посмотреть на себя. Джордж глупо моргает. — Тебе больно или я не пойму, что такое…       — Нет, мне не больно. Точнее, терпимо, — машинально отвечает тот, искренне и сам не понимает, почему это так сильно его впечатляет. Невозможное возможно, блядь. — Просто… Странные чувства. Я больше ничего не буду загадывать и проговаривать, а то вдруг реально сбудется.       — Разве это плохо? — мягко интересуется Макс, поглаживая большими пальцами у переносицы. Рассматривает то, каким потерянным выглядит Джордж, и идея тут же возникает в его голове. — Может, ты сейчас загадаешь кое-что ещё и оно… — медленно его руки ползут вниз по телу истинного, вновь достигая раскрытого ремня, — сбудется?       Расселл лишь наблюдает за тем, как парень соблазнительно опускается на колени и вновь ловит его взгляд, чтобы точно убедиться, что тот не упустит ни единой секунды этого действа.       — Макс…       — Мне нужна практика, разве нет? — прерывая попытку возразить, мило улыбается Макс, расстёгивая ширинку. Перед глазами показывается возбуждённый член истинного, скрытый серой тканью белья. — И у нас есть немного времени…       Джордж сдавленно сглатывает, не в силах оторвать взгляд от картины перед собой. Боже, он всё ещё уверен, что однажды кончит просто от неё. Аккуратно голландские ладони опускаются по бокам и, задев пальцами ткань, начинают плавно тянуть вниз. Макс сверкает хитростью в глазах и не позволяет Расселлу увести взгляд. В момент, когда из-под ткани начинает показываться выбритый лобок внезапно звучат три стука в дверь.       — Макс, у Вас запланирована съёмка с отделом маркетинга! — голос ассистентки доносится из-за дверей, прерывая эту интимную атмосферу. Джордж не спускает взгляда с того, как истинный стоит перед ним на коленях и, глядя в ответ, слушает указания девушки. — Мы не можем её откладывать, ибо потом фансцена, — словно забивая последний гвоздь в гроб несостоявшегося минета, докидывает она.       — Хорошо, Алиссия. Сейчас иду, — устало отзывается Макс, едва ведя головой в сторону двери. Вздыхает, отпускает ткань белья, поправляя, а после виновато глядит снизу-вверх на парня, понимая, что слегка совсем забыл об этом пунктике в расписании. — Прости.       — И так всегда, — с небольшим смешком подытоживает Джордж, ловя озорной взгляд истинного. — Когда-нибудь в другой раз попрактикуешься. Хотя не сказать, что я не разочарован упущенной возможностью.       — А ну, погодь, — Макс слегка шлёпает своими руками по ладоням Рассела, которыми он уже спешит взяться за штаны, чтобы застегнуть ширинку. Медленно Макс подсовывается ближе и, убедившись, что Джордж смотрит, мягко целует член через ткань. Он ловит тот момент, как кадык британца рвано дёргается, отчего расплывается в крайне ублюдски милой ухмылке. — Вот теперь всё. Или штаны не сойдутся? — намекая то, как податливо дёргается член, желая большего, лукаво спрашивает Ферстаппен.       — Ты изверг, Макс, — почти что разочарованно стонет Джордж, отбивая эту картину навсегда в своей памяти. — И как мне самому сейчас на свою фанатскую сцену отправляться?       — Ну, — голландец косится взглядом на наручные часы, пока руками уверенно берётся за края штанов истинного, чтобы застегнуть, — у тебя есть ещё семнадцать минут, и если поспешишь, то успеешь в душ сгонять. Я надеюсь, тебе хватит наших воспоминаний… или представлений моих игр с игрушками… — Джордж, чувствуя болезненные ощущения в паху, наблюдает за тем, как Макс филигранно застёгивает ему ширинку, словно случайно пару раз ладонью смазывая по бугорку. — Я обещаю после свидания закончить начатое. Хорошо? — поднявшись на ноги, податливее говорит Макс, видя, как недовольно глядит в ответ Расселл. — В двойном размере, — тише добавляет он, и без того хриплый голландский голос отдаёт нотками томности. Джордж открывает рот, чтобы что-то ответить, но лишь ловит мягкий поцелуй в уголок в губ. Макс реально смотрит на него, словно кот из Шрека.       — Ладно, — с шумным вздохом соглашается Расселл, машинально обнимая парня за талию. — Тогда я поспешу, пока моё время не исчерпалось.       — Чтобы не тратить время на дорогу к Мерседес, можешь принять душ тут.       — Я только в Ред Булл Рейсинг не дрочил.       — А я дрочил, — спокойно говорит Макс, вскидывая бровью. — Помнишь, в Спа, когда ты ко мне пробрался в тихую? — Джордж невольно закусывает нижнюю губу, вспоминая тот момент их неопределённости. — Мы ещё в четверг флиртовали… Я тогда слегка опешил, ибо реально подумал, что ты ждал меня, слыша, как я стону, надрачивая на фантазии, как ты меня берёшь в своём моторхоуме…       — Макс…       — Но, видимо, ты пришёл после того, как я закончил, — игнорируя предупреждение со стороны истинного, безобидно заканчивает свой рассказ Ферстаппен, потешаясь тому, насколько большой огонь желания в серых глазах и как довольно сильно, требовательно и властно сжимают его талию британские ладони. — Быть может, некоторые процессы у нас случились и побыстрее.       — Господи, ты реально изверг. Нельзя такое рассказывать своему истинному, у которого…       — Макс, нас правда ожидают! — вновь звучит голос ассистентки, прерывая напористый ответ Джорджа. Тот лишь изумлённо прикрывает глаза и упирается лбом в висок Ферстаппена.       — Иду! — более резко кричит в ответ Макс, а после вновь уделяет всё своё внимание Джорджу. — Правда, прости, — тише и быстро добавляет он, целомудренно чмокая его в губы, которые до последнего пытаются его не отпустить. Выпутывается из объятий и, прежде, чем уйти, напоминает: — В двойном объеме.       Расселл лишь устало вздыхает, чувствуя ноющие ощущения в паху, а после глядит на дверь душевой. Ладно, всё же у себя приятней и роднее будет. Быстро одёргивает футболку и спешит к заднему входу, надеясь перебежками быстро добежать к себе. До фанатской сцены всё же ещё остаётся четырнадцать минут.

***

      Четверг. Ресторан LEÑA. Мадрид. Испания.       18:54       Макс пытается не кривить слишком лицо, когда выходит из машины и его тут же ослепляют вспышки прессы. Он крайне привык к Монако, где их работа ограничена, и его прогулка или же ужин с друзьями просто равняется спокойствию, а не неприятным ощущениям, словно он моль под микроскопом. Но Мадрид есть Мадрид. Особенно, если это один из крутых ресторанов, который пользуется популярностью у звёзд. Надеяться, что тут не будет журналистов и папарацци — глупо.       С неловкой улыбкой он машет ладонью фанатам, стоящим по бокам и чувствует, как желание развернуться и залезть обратно в салон растёт в геометрической прогрессии. Конечно, Макс понимал, что его — точнее, их с Джорджем — ждёт, открой они истинность и факт того, что пара, но всё равно это тяжело. Особенно, когда ты лишь учишься себя принимать. Ему кажется, что все сразу же лепят на него «омега», причём с отцовским серым окрасом. Но в любом случае, Макс знает одно: об этом своём решении он совсем не жалеет.       Джордж, который сидел рядом на пассажирском сидении, также оказывается на свежем воздухе. Обходит машину и спешит оказаться рядом, чтобы зайти внутрь ресторана, который забронировал. Руки переплетать не решается, но всё равно невольно становится, как можно ближе к Максу, показывая, что рядом. Также дежурно улыбается фанатам, прессе и идёт ко входу. Два охранника, которых им наняли Тото с Кристианом, чётко и быстро выполняют свою работу, отгораживая от них фанатов и саму прессу, создавая безопасное пространство.       Невольно Макс ловит себя на мысли, почему, когда он соглашался на этот вариант ресторана, не посмотрел: есть ли возможность подъехать к чёрному входу. Как оказалось уже в дороге — нет.       — Спасибо, парни, — улыбается Джордж, профессионально игнорируя окружающий шум. — Мы на часа полтора-два, поэтому потом вас вызовем, — напоминая их договорённость, что сидеть на парковке и ждать у моря погоды не нужно и они могут отъехать, если нужно, добавляет он. Охранники кивают и, убедившись, что два объекта их работы скрылись в ресторане, быстрым шагом возвращаются к машине.       Макс заметно выдыхает, когда они с Джорджем оказываются внутри небольшого коридорчика. Нервно поправляет воротник своей кожанки и смотрит на истинного, который внимательно глядит в ответ на него.       — Ты нормально?       — Да, — практически честно отвечает он. — Я только привык к прошлой динамике интереса к своей персоне, теперь нужно по новой. Особенно взирая на то, что сейчас фанаты и пресса кричали другие вопросы, нежели о чемпионстве. Почему всем так интересно, кто и с кем?       — Потому что издавна всем интересны лишь сплетни и секс, — наклонившись ближе, чтобы словно посвятить в большую тайну, заговорщически произносит Джордж, расплываясь в мягкой улыбке. — Ладно, я голоден, поэтому пойдём.       Они проходят по небольшому коридору и останавливаются при входе в зал, замечая довольно большую живую очередь, которая толпится у хостес-стойки. Это небольшая ниша перед центральным залом, по обе стороны от которой идут два прохода к столикам. Она красиво оплетена живыми листьями каких-то крайне тёмно-зелёных растений, названия которого ни Макс, ни Джордж не знают. Но в любом случае выглядит впечатляюще и красиво, взирая на то, как контрастирует на этом фоне белая форма девушки хостес.       Расселл первым минует толпу и спешит к ней, чтобы указать на резервацию и наконец-то сесть за столик, ибо голод, правда, начинает слишком остро отдаваться в животе. Она как раз старается что-то мило и сдержанно объяснить пожилой паре, которая настроена крайне не дружелюбно.       — Простите!.. — дежурно улыбаясь этим людям, Джордж аккуратно, но в наглую пролезает к стойке, отчего женщина неодобрительно цокает языком, а мужчина бубнит что-то на испанском. Макс, видя эту картину, как-то изумлённо хмурится, в момент чувствуя себя неловко. Господи, он уже и забывает о том, что Расселл имеет напор не хуже него. Да и тоже пробивной характер. — Добрый вечер, Паула, — читая имя на бейдже, начинает британец. — У нас с моим истинным бронь на семь вечера. На имя Джордж Расселл.       Девушка натянуто улыбается и вздыхает прежде, чем начать отвечать:       — Простите, но у нас произошел сбой на сайте и все бронирования сбились, — по тому, как она произносит сразу становится понятно, что эта фраза звучит сегодня не впервые. — И ваша бронь была отменена.       — Хорошо, — совсем не теряясь, спокойно пожимает плечами Джордж, — посадите нас так.       — К сожалению, все столики заняты и… — она говорит медленно и спокойно, отчего её испанский акцент практически не заметен. В момент переводит виноватый взгляд с Джорджа на Макса, который лишь оглядывает очередь позади своего истинного, понимая, к чему ведёт хостес. Осознаёт, что ссора уже искрится в воздухе и пульсирует колкостями на языке истинного, особенно взирая на то, какой уверенный и боевой настрой у него. Быстро делает шаг к Джорджу, желая того отвести от глупостей. — И у нас живая очередь, поэтому если хотите…       — Паула, это, конечно, всё мило. Но это Ваше решение этой ситуации?       — Señor Расселл, поймите, сбой произошел случайно и все резервации…       — А почему Вы тогда у людей резервацию не проверяете? На почту же письмо приходит, — внезапно спрашивает, действительно, резонный вопрос Расселл, склоняя голову немного к плечу. Глядит строго, не показывая свою ауру, хотя нотки холода всё же заметны Ферстаппену. Тот вздыхает, не видя большой проблемы в этом. Будто бы в Мадриде больше ресторанов нет.       — Джордж, — негромко зовёт Макс, видя, как теряется от логичного вопроса девушка. По ней можно сказать, что она об этом не подумала. Хотя скорее всего и от начальства точно получила из-за этого сбоя, хотя, очевидно, не её вина, а вина техподдержки. А когда есть давление — ты не особо соображаешь. Макс это прекрасно знает. — Слушай, мы можем…       — Макс, погоди…       — Schatje, — прибегая к тому, что точно всегда срабатывает, мягко зовёт голландец. Джордж затыкается в момент того, как набирает больше воздуха, чтобы вновь с напором налететь на бедную хостес. Поворачивает к нему голову и обеспокоенно поднимает бровь. — Во-первых, успокойся. А, во-вторых, давай кое-что обсудим, — и не дожидаясь ответа от истинного, он виновато улыбается девушке. Аккуратно берётся ладонью за локоть Расселла и тянет в сторону от стойки и людей. — Ты ведь знаешь, что это не единственный ресторан в Испании?       — Макс, но мы забронировали…       — Но у них полетел сайт, такое бывает. Господи. Как будто бы у тебя что-то по пизде не шло.       — Это не равносильно сравнивать.       — Равносильно, — негромко, но уверенно придавливает его Ферстаппен. Заглядывает в любимые серые глаза, замечая странную нотку нервозности (от которой, быть честно, тепло, ведь истинный волнуется за их вечер), а после ловит взглядом то, как Джордж недовольно поджимает губы. — Слушай, от того, что бронь сбилась и мы не поедим здесь — свидание не перестанет быть свиданием. Выдыхай, пожалуйста.       Макс бы окутал истинного успокаивающими феромонами, но это всё ещё слишком для него в понимании того, что он готов делать на людях. Ослабляет хватку на локте британца и медленно скользит рукой вниз, едва цепляясь за его пальцы. Не переплетает, но сжимает скорее, чтобы считалось. Но даже это уже небольшая победа.       — Давай спросим наших охранников, знают ли они какие-то уютные ресторанчики, и я более, чем уверен, что это будет куда аутентично, нежели тут. Да и без прессы.       Джордж как-то устало и разочаровано глядит на Макса, чувствуя, как на него давит факт, что он ничего не может изменить. Не любит, когда теряется контроль и всё идет не по плану.       — Ладно, — сдаётся Расселл, и Макс на это мягко улыбается, кивая. Потом вытаскивает телефон, чтобы набрать парней и спросить, не уехали ли они куда-то далеко.       — Да расслабься ты, — добродушно ударяя тыльной стороной ладони по животу Джорджа, словно пытаясь приободрить. — Как показывает моя практика: чем более неожиданные обстоятельства, тем лучше времяпрепровождение.       — Хочу услышать хоть одну позитивную историю, ибо у меня как раз таки всё с точностью наоборот, — сухо отзывается Джордж, игнорируя недовольное цоканье со стороны голландца.       — Наша истинность, как минимум, — спокойно парирует Макс. Расселл с осознанием хмыкает. Почему-то об этом он не думал. Хотя, в целом, принимает, как давно запланированный эпизод их жизни вселенной и природой. Но в каком-то понимании, да. Обстоятельства и правда неожиданные. — Ладно пойдём.       — Señor Расселл! — внезапно громкое обращение настигает парней, когда они как раз двигаются с места. Джордж оборачивается, вскидывая брови, замечая то, как ей на ухо заканчивает говорить официант. — Можете подойти, пожалуйста? — просит Паула, улыбаясь более мягкой, а не дежурно-натянутой улыбкой. Макс успевает поймать недоумённый взгляд истинного прежде, чем тот всё же решает дать ещё один шанс разговору с хостес. За пару шагов под недовольство толпы подходит к стойке, не отпуская руку Макса.       — Слушаю. Неужто сайт заработал? — Ферстаппен спешит слегка сильнее сжать ладонь истинного, словно давая понять, что его язвительные ремарки не уместны и ему стоит быть поспокойнее. Паула не ведёт и бровью.       — Ваши друзья будут не против, если вы к ним присоединитесь, — мягче отвечает она, игнорируя колкость. Что Джордж, что Макс хмурятся, не понимая, о чём говорит девушка и какие друзья. Глупо моргают. Видя немой вопрос на лицах обоих, тот самый официант, который что-то говорил ей на ухо, указывает ладонью в сторону левого прохода.       — Это столик четырнадцать. В дальнем углу. Они сказали, что вы их друзья.       Джордж ведёт головой по указанному маршруту в сторону, и замечает Оскара с Ландо. Они ещё не трапезничают, скорее всего, ждут заказ. Но, видимо, успели попасть в ресторан до толкучки или же того, как слетела бронь. В любом случае, если Пиастри, смотря в их с Максом сторону, выглядит нечитаемым в своих эмоциях, то Норрис искренне улыбается, что-то рассказывая истинному. А, заметив, что они на него смотрят, спешит, приподняв невысоко руку, приветливо помахать.       — Шанс примириться полноценно? — негромко спрашивает Макс, и на секунду сильнее сжимает его ладонь, словно то ли в попытке убедить, то ли привести в себя. Джордж вздрагивает, в этот раз смотря на то, как спокойно и беззаботно Ферстаппен переплетает их пальцы, а после поднимает взгляд на лицо, пытаясь понять его настоящую реакцию на всё это. Но там отбивается лишь спокойствие и уверенность.       — Либо поссориться.       — Пессимист.       — Реалист.       — Идиот.       Джордж застывает с открытым ртом, не зная, что отвечать на такой аргумент, а после негромко фыркает себе под нос, прикладывая два пальца свободной руки к переносице. Макс искренне потешается, чувствуя, как напряжение истинного снижается.       — Ладно, — с улыбкой выдыхает Расселл и оборачивается к хостес. — Мы присоединимся к нашим друзьям.       — Отлично. Матео — ваш официант, и он вас проведёт, — указывая рукой на мужчину средних лет, говорит девушка.       — Добрый вечер. Прошу за мной.        Он идёт первым, заворачивает в левый проход и идёт по направлению к нужному столику. Джордж старается не отставать, но это трудно, ведь нутро всё ещё слишком настороженно относится к другому альфе, с которым была стычка. Даже, несмотря на то, что они вроде бы решили все вопросы и недоразумения между собой во вторник.       — Меню принесу через минуту, прошу присаживаетесь, — останавливаясь за спиной Ландо, говорит официант, оборачиваясь к парням. Указывает рукой на два свободных места друг напротив друга, а после смотрит на Оскара. — Ваш заказ ещё готовится. Будет, как и оговаривалось раньше, через десять минут.       — Спасибо, — кивает Пиастри и мужчина, поймав его благодарный кивок, спешит удалиться.       Макс и Джордж застывают сбоку стола, словно пытаясь понять, куда кому лучше сесть, взирая на то, что так или иначе это будет на разных сторонах. Но Ландо это делает за них, резво подлетает на ноги и одновременно быстро сжимает их в объятиях. И если Макс уже как бы наладил с ним отношения, то Джордж впервые сталкивается лицом к лицу с воскресенья.       — Убираем нахуй эту неловкость, я просто рад вас видеть, — размеренно и искренне говорит он, отодвигаясь от них, а после уверенно тянет Макса сесть около себя. Расселл лишь запоздало пытается сжать руку истинного, которая выскальзывает прямо пропорционально напору Ландо. Вздыхает и переводит взгляд на Оскара, который смотрит слишком ровно на него, ожидая, когда тот опустится на стул рядом.       — Я всё ещё не собираюсь тебя пиздить в ответ, — негромко говорит Пиастри со скрещёнными руками на груди. — Падай давай.       Джордж не успевает ничего и сказать, как возвращается официант и протягивает меню ему и Максу. Приходится быстро сесть и взять вещь в руки. С заказом решает не тянуть, ибо ещё днем просмотрел предложения и решил, что хочет. Ферстаппен, к слову, тоже сразу же говорит желаемое, пока Ландо с Оскаром молча переглядываются, словно ведя диалог между собой.       — Будете что-то пить? Может быть, я могу предложить вино для всей компании?       — Нам завтра за руль, поэтому обойдемся безалкогольным времяпрепровождением. Мне апельсиновый сок.       — Мне тоже, — добавляет Макс, протягивая меню обратно мужчине. Тот покорно кивает головой. Проговаривает: «ожидание двадцать пять минут», и быстро растворяется среди столиков.       Молчание повисает ожидаемо, хотя, казалось бы, они поговорили и всё выяснили. Но всё равно, эта едва уловимая нить неловкости, которая сквозит между ними, как многоточие и не даёт расслабиться. Страх, что скажи что-то не то, и ссора с новой волной накроет их всех, пульсирует внутри.       Джордж негромко чистит горло и как-то бегло оглядывает друзей, останавливая свой взгляд на напротив сидящем Максе, который выглядит немного спокойнее, нежели он. Оскар рядом всё ещё нечитаемый в своих эмоциях, и лишь Норрис улыбается так, словно этой ссоры в пять дней не было.       — Можем поздравлять? — первым прерывает эту тишину он. Откровенно потешается всей этой ситуацией, рассматривая с интересом друзей. Ландо чувствует себя полностью в своей тарелке. Никакого напряжения или же неловкости. Лишь спокойствие и искренняя радость. — Решили пойти на жёсткие меры и перетянуть всё внимание на себя в честь окончательных извинений?       — У меня такое впечатление, что ты даже расстроен, — внезапно с тенью улыбки отвечает Джордж, ловя взгляд лучшего друга.       — Ну-у-у… Я всегда любил быть в центре внимания, тебе ли не знать, — беззаботно вскидывает плечами Норрис. — Поэтому да, немного даже обидно, что всё внимание теперь на вас.       — Не волнуйся. После этого ужина — ваша истинность и спекуляции насчёт нашей дружбы вновь вернутся на первые полосы, — усмехается Макс, окончательно расслабляясь в каких-то своих сомнениях.       — К слову, об ужине, — заметно приободряется Расселл. — А вы по брони?       — Да нет, — не понимая к чему этот вопрос, отзывается Оскар, всё ещё держа руки скрещёнными на груди. Ловит то, с каким недовольным цоканьем закатывает глаза Макс, утыкаясь усталым взгляд в висок своего истинного. — Мы приехали и оказались первыми в живой очереди, как у них сервер полетел. Минут пятнадцать назад.       — Вот же блядь.       — Господи, Джордж, — взвывает Макс, видя то, как Расселл вновь хочет завестись, — да далась тебе эта бронь.       — Да, далась. Я просто люблю, чтобы всё было под контролем и…       — Чтобы всё было под контролем, тебе нужно было родиться в утопии, но, к сожалению, ты попал в эту вселенную, где твоим истинным оказывается человек, который твой контроль всегда херил, поэтому заткнись и расслабься, — негромко, но чётко произносит Норрис, не желая слушать то, как друг всё ещё продолжает закапываться в своих травмах. — Макс, не в обиду.       — Да всё нормально, Лан. Я планирую и дальше его контроль херить.       — Это правильно.       — И я так думаю.       — А меня никто спросить не хочет? — наблюдая за тем, как быстро и легко спеваются парни, искренне интересуется Джордж. Переводит взгляд с одного на другого, вопросительно приподняв левую бровь.       — У тебя как будто не омегархат в отношениях, — усмехается Оскар и машинально ударяет локтём по боку. Подхватывает второй рукой бокал с напитком и прежде, чем отпить, добавляет: — Успокойся и смирись.       — Да, бери пример с Оска, Джорджи, — мило улыбаясь докидывает Ландо быстрее, нежели бы лучший друг начал возмущаться. Пиастри недовольно сощуривает глаза, глядя на своего истинного, но тот и бровью не ведёт, пожимая плечами, мол: «а что, это не так?». — В любом случае, — решая не развивать эту молчаливую ссору, вновь начинает Норрис, — возвращаясь к начальной теме разговора, я правда за вас рад. Это отчаянный шаг, — он ловит сдержанную улыбку лучшего друга, а после поворачивает голову к рядом сидящему Максу, — и очень смелый.       — Вроде бы должен сказать: «спасибо», но хочется лишь вновь начать извиняться, — честно изрекает Макс, чувствуя себя не в своей тарелке от осознания, что у них с Джорджем был выбор раскрытия истинности, а у друзей из-за него — нет.       — Макс, забей. Всё уже нормально, — привлекает к себе внимание Оскар. Его голос, на удивление, звучит слишком мягко. — Да и вы реально сейчас всё внимание на себя перетянули, — а после на пару секунд замолкает и расплывается в крайне лукавой улыбке. — Даже настолько, что моё нутро настороженно фактом очерчивания территории, — карие глаза быстро смазывают по выглядывающему имени британца из-под воротника белой футболки. — Могу и с этим поздравлять? — обращаясь уже к Джорджу, слегка наклоняясь в его сторону, улыбчиво интересуется Пиастри.       Расселл не сдерживает довольной ухмылки и плавно переводит взгляд с участка футболки, под которой скрыта метка, на друга.       — Если обещаешь не завидовать, то да.       — Ты ведь знаешь, что у меня это было первее, — рассматривая свои ногти, безучастно отзывается Оск.       — А сейчас? — парирует Джордж, подхватывая стакан с соком, который тихонько приносит официант.       — Вы ещё подеритесь, — фыркает Макс, и Ландо одобрительно кивает, словно вторя словам друга. А после негромко, серьёзным голосом докидывает:       — Зная их, они могут.       Оскар и Джордж моментально затыкаются и как-то изумлённо глядят на своих омег, чувствуя себя так, словно их половинки невербально уже успели обсудить и втоптать их лицом в грязь. Ну, не в грязь, но точно пожаловаться друг другу и подытожить, что их альфы — идиоты чистейшей пробы.       — Так мы дрались из-за вас, — всё же решается возразить Джордж.       — Это детали, schatje, — с мягкой снисходительной улыбкой осаживает его пыл Ферстаппен, краем глаза смазывая по тому, как друзьям ставят их заказанные блюда. Матео негромко говорит, что их блюда будут быстрее — всего через несколько минут.       — У меня такое чувство, что нас хотят сделать виноватыми во всей этой ситуации, — вновь наклонившись к Джорджу, негромко говорит Оскар, ощущая пронзительно недовольный взгляд Ландо поверх розы в бутылке, которая как бы добавляет романтической атмосферы.       — У меня тоже, — сухо отвечает Расселл. — А если это чувство у обоих — значит так и есть.       — Ну, будем объективны, если бы не начали играться аурами, мы могли бы подойти к этому вопросу более трезво, — дав закончиться этому небольшому представлению, спокойно подмечает Ландо.       — Это не мы ссорились в зоне прессы и случайно сняли с тебя пластырь, — подмечает Оскар и показательно глядит на Макса. Но как только тот открывает рот, чтобы что-то сказать в свою защиту, Ландо чётко прерывает:       — Но если бы Макс это не сделал, кто-то бы ещё долго тянул кота за яйца, чтобы обговорить возможность раскрыть истинность. — Пиастри моментально затыкается, видя, как недовольно сощуривает глаза истинный, давая понять, что эта тема, точнее обида, просто так не исчезнет. — Поэтому я считаю, что наша с Максом ссора дала хороший толчок, а вот ваша пиздиловка — шаг назад, ибо вместо того, чтобы вместе как-то разруливать из ситуации, мы ещё обижались и злились друг на друга.       Оскар рвано вздыхает и оборачивается к Джорджу, ища поддержки, но тот лишь едва заметно ведёт подбородком, мол: «мы хоть и друзья, и солидарность альф, все дела; но, бля, ну ты сам так-то пообещал ему, вот и разгребай».       — Хорошо, золотко, прости, — мягко говорит Пиастри, чувствуя, как нутро виновато скулит. Макс лишь с неким интересом наблюдает за динамикой друзей, не до конца понимая глубину их конфликта. Что-то, действительно, из-под носа ускользает. В любом случае, нужно будет потом Джорджа расспросить.       Тишина вновь ненадолго повисает между ними. Но в этот раз она не такая густая и натянутая, как десять минут назад, что уже немного утешает.       Макс позволяет себе впервые с момента ссоры посмотреть на имена Оскара и Ландо. Пиастри одет в чёрную свободную рубашку, из-за воротника которой выглядывает лишь немного: «…ррис», но даже этого хватает, чтобы заприметить легкий наклон и неаккуратность шрифта. А вот у британца виднеется целое: «…к Пиастри» крохотным, но крайне педантичным и ровным почерком. Если можно так говорить, то даже сухим. Ведь буквы ровные и без лишних чёрточек с закорючками. Это так интересно и вновь-таки очень хорошо передаёт характеры. Вау.       — Так теперь я могу не подыгрывать тому, что тоже являюсь главой стаи? — голос Оскара звучит серьёзно, но вот уголки губ едва заметно ползут вверх. Джордж ловит тот момент, как друг с желанием глядит на мясо в своей тарелке. Видимо, и тот хочет есть. Но всё же этикет гласит, что некультурно начинать трапезу, не дождавшись остальных. — Не смотри на меня так, это понимают и принимают все, кроме тебя, — более расслабленно добавляет он, вскидывая плечами.       — Не знаю, что на это тебе сказать.       — Сказать: «да», и не ебать моему истинному мозг, — спокойно опережает в ответе Ландо, втягивая аромат паэльи. — Макс, так уж и быть, отдаю тебе место «Первой Леди» полноценно.       — Блядь, Лан, — со смешком выдыхает голландец, ловя озорной взгляд друга, когда тот к нему склоняется. — Но я согласен с ребятами, ничего не случится, если ты признаешь, что ты всегда был главой и ею являешься, Джордж.       Макс тепло улыбается, находя своими глазами любимую серость напротив. Замечает, как внутри плещутся нотки неуверенности и страха, который укоренялся не один год, и чувствует, как нутро протяжно скулит от осознания боли и травм истинного. Ему бы хотелось, чтобы Джордж ничего из этого не проживал и не чувствовал. Не считал себя монстром из-за своей силы и особенности вида. Из-за не своей ошибки.       — Всё равно, у нас омегархат, и как я скажу, так и будет. Даже в стае, — внезапно и глупо шутит Макс, понимая, что Джорджа нужно расслабить. Оскар и Ландо сразу же фыркают себе под нос, негромко посмеиваясь, а вот Расселл несколько секунд под общий смех подгружается, осознавая сказанное. Когда мелодичный, британский голос наполняет пространство между ними, Макс чувствует, как спокойно ему становится от этой, правда, мягкой и расслабленной — искренней — версии истинного.       — Ладно, я понял твой намёк, — сохраняя на лице мягкую усмешку, отвечает Расселл, — ты глава.       — Это не намёк. Я тебе прямым текстом это сказал, — беззаботно отзывается Макс, со смешинкой во взгляде смотря в ответ на любимого. Джордж ничего не успевает ответить, как Матео ставит перед ними их блюда.       — Приятного аппетита, — желает официант и вновь растворяется среди столиков.       — Ну, тогда, — подхватывая свой бокал с безалкогольным мохито, начинает Ландо. — За истинного главу нашей стаи, — и оборачивается к Максу, чтобы с ним первым удариться напитками. Оскар и Джордж негромко хохочут и лишь одобрительно кивают, окончательно понимая, что все недосказанности и напряжение между ними наконец-то уходит.

***

      Пятница. Пит-лейн. Мадрид. Испания.       13:03       — Джордж, езжай на прогревочный, — голос гоночного инженера привычно трещит в ушах. Расселл аккуратно выезжает из гаража и, миновав пит-лейн, оказывается на трассе. Первую практику откатал Вести, а вот вторая свободная практика начинается в хорошем настроении и с приятным послевкусием вчерашнего вечера. Запланированное свидание, которое невольно трансформировалось в приятные посиделки с друзьями, что помогло окончательно убрать все обиды и недоговорённости. К сожалению Джорджа, начатое в моторхоуме Ред Булл Рейсинг так и не достигло финала, ведь вечер разговоров затянулся, и они с Максом лишь около двух ночи возвратились в номер, а там усталость сделала своё и они в обнимку уснули.       В целом, ему не хочется ничего говорить, чтобы не сглазить, но происходящее последние дни наконец-то начинает походить на давно желанное умиротворение. Отличные отношения с истинным, где они знают границы и осознают то, к чему идут; лёгкость общения с друзьями, примирение с ними; вскрытие истинности и метка, которая чётко даёт каждому понимание, кто он для Макса. И самое главное — долгожданное спокойствие. Пусть нутро всё ещё бесится и остро реагирует на всё, что касается истинного и его территории, он для себя чувствует, что готов наконец-то убирать эти барьеры и мириться с этой травмой.       Ради себя. Ради Макса. Ради их будущего.       Джордж выруливает на прямую и чувствует, как буквально на полсекунды болид словно ведёт в сторону. Хмурится и нажимает связь с командой:       — Всё ли нормально на телеметрии? Мне показалось, будто меня ведёт, — спрашивает Расселл, пытаясь понять: кажется ли ему или что-то действительно не так?       — Мы видим странную погрешность, но не можем пока понять, от чего она, — отвечает Маркус. — Собираем информацию.       — Что мне делать?       — Давай протестируем пока скорость круга.       — Принял.       Джордж отключает связь. Выезжает из поворота и начинает набирать скорость, помня все указания команды: максимальную скорость не показываем, оставляем погрешность, и смотрим, как реагирует болид. Всё же нужно протестировать модификации и подобрать нужные настройки, чтобы провести хороший уик-энд. Несмотря на это, нутро как-то протяжно воет, подпитывая плохое предчувствие.       Когда отметка на спидометре достигает 210 км/ч, странная вибрация начинает отдавать в ноги, а болид лишь более заметно начинает подпрыгивать. Это напрягает. При очередном повороте Джордж скидывает скорость и чувствует, что это удаётся сделать куда сложнее, нежели обычно. Связка серпантиновых поворотов, и он вновь понемногу набирает скорость, ощущая странное чувство тревоги. Вибрация никуда не исчезает, а, кажется, лишь нарастает в своём диапазоне. Машину начинает вести ещё больше, и она становится словно неуправляемой. Расселл решает не оттягивать, вновь включая связь с командой.       — Меня ведёт. Я не могу удержать руль! — быстро тараторит Джордж, чувствуя, как болид с каждой последующей миллисекундой будто живёт своей жизнью. Заднюю ось, словно срывает. Ужасная вибрация отдаётся в руки и ноги, и он из последних сил держится за руль, пытаясь стабилизировать ситуацию. Но это не получается.       — Джордж, сбрасывай скорость, — обеспокоенно звучит голос Маркуса. — Сейчас же.       — Блядь, да не могу! Педаль не слушается! Она словно заклинила! — пытаясь держать себя и своё самообладание в руках, всё же орёт в ответ Джордж. Впереди, в конце небольшой прямой, крайне резкий поворот на сорок пять градусов, и осознание, что он не может скинуть скорость, отдаётся в понимание вылета за границы трассы. А вылет за границы трассы в этом случае равняется ужасной аварии. — Блядь-блядь-блядь!       Расселл отчаянно давит на левую педаль, пытаясь хоть немного затормозить болид. Но, кажется, он словно сходит с ума и отказывается его слушаться. Страх ползёт вверх по трахее, подбираясь к горлу немым криком. Руки сильнее сжимают руль, пока он глупо надеется, что сумеет, пусть и с большим захватом (выездом за границы трассы), но войти в этот поворот. Вибрация в кокпите растёт и это уже чувствуется на грани боли, которую трудно терпеть.       Следующие три секунды, кажется, длятся вечность. Джордж чувствует, как его подкидывает на поребрике, как болид дёргается в сторону, а скорость всё ещё не падает. Он вылетает за границы трассы на крутом повороте после прямой, видя, как летит прямо в ограждение. Полые пластиковые блоки, заполненные пеной, с четырёхмиллиметровыми стальными пластинами внутри, способны остановить машину на высокой скорости, выдерживая перегрузки до 55g, сейчас выглядят, как его смерть. На последних парах, прежде, чем отпустить руль, как того требуют правила, он всё же выкручивает его в другую сторону, пытаясь сделать так, чтобы удар пришёлся не по носу болида, а на заднюю ось.       Удар внезапный, несмотря на понимание, что это было неизбежно. Мир словно отключает звук. Джордж не успевает и втянуть носом воздух, как чувствует сильный толчок, выбивающий его из сознания. Гудящее тело и крик маршалов последнее, что он ощущает, прежде, чем всё погружается во тьму.

***

      Пятница. Мадринг. Мадрид. Испания.       13:08       Макс как раз набирает скорость, чтобы протестировать новые настройки после первой практики, как в ухе звучит голос ДжПи:       — Красные флаги, Макс. Скинь скорость и заезжай в бокс.       — Принял, — бубнил в ответ Ферстаппен. — А что случилось?       — Заезжай в гараж и потом скажем.       — ДжПи, давай без этого. Что произошло? — выруливая на крутом повороте и скидывая скорость к восьмидесяти, требовательно спрашивает Макс. Долгие несколько секунд по радио слышится лишь тишина, после со вздохом Ламбьязе наконец-то говорит:       — Расселл разбился при выходе с шестого поворота. Он почему-то не скинул скорость и на всех двухстах пятидесяти влетел в ограждение.       — Что?! — испуганно восклицает Макс, в момент чувствуя, как внутри холодеет страх за истинного, а паника вязкой истерикой подходит к горлу. Нутро от осознания возможных увечий и, в целом, исхода такой аварии, начинает царапаться и рычать, требуя прямо сейчас увидеть своего альфу. Это на секунду выбивает из равновесия, но он тут же берёт себя в руки. — Как он? Что известно? — более чётко спрашивает Ферстаппен, добавляя скорости, чтобы быстрее оказаться на пит-лейне.       — Пока ничего, Макс, — сдержанно отвечает ДжПи, а после, помедлив, всё же добавляет: — с ним нет связи. Скорее всего отключился.       — Блядь! — лишь и издаёт в ответ Макс, чувствуя, как его самого потряхивает. Джордж влетел на большой скорости в ограждение и с ним нет связи. Звучит крайне плохо. Даже не так. Откровенно хуёво. Откровенно страшно.       Пока едет к боксу, Макс пытается абстрагироваться и не накручиваться, но мысли сами начинают быстро сменять друг друга, а боль вибрацией гудеть у сердца. Варианты того, что сейчас с Джорджем идут по нарастающей, и с каждой мыслью всё ужасней и ужасней. Нутро с каждой секундой лишь больше царапается и скулит, и человеческая половина разделяет его желание прямо сейчас увидеть Расселла, чтобы убедиться, что с ним всё хорошо.       Господи. Лишь одна мысль, что он может потерять Джорджа, что Джордж может умереть заставляет сердце биться быстрее и крайне болезненно отдаваться звоном в ушах. Это страшно. Этого не хочется. Он, правда, не сумеет жить. Не после того, как впервые в жизни ему показали искреннюю любовь и заботу. Не после того, как он ощутил, что такое спокойствие с его человеком.       Макс встряхивает головой, отгоняя все глупые и ужасные мысли, не позволяя им завладевать сознанием и нервами. Хватит одного сухого факта, что Джордж разбился. Ничего ведь такого. Он ведь тоже разбивался. «Правда, не на двухсот пятидесят…» — с крайне тревожными нотками возражает внутренний голос, и Макс рычит себе под нос, сильнее сжимая руль.       Заезжает на пит-лейн и позволяет команде затянуть машину в гараж, пытаясь размеренно дышать. Так же, как это делает Джордж последние два вечера перед сном, чтобы успокоить своё нутро. Улавливает, как от него начинает исходить кислота, смешанная с холодом, но сейчас его вообще не заботит, что он не может этим управлять и это видно остальным.       — Есть новости? — вылезая из кокпита, требовательно и взволнованно спрашивает Макс, снимая перчатки.       — Расселл пришёл в себя, — примирительным тоном начинает ДжПи, будто пытаясь успокоить своего пилота, — но его увезли в больницу…       — В какую? — тут же уточняет Ферстаппен, понимая, что пока не узнает, что с Джорджем всё хорошо, он нормально водить не сумеет. Снимает шлем и подшлемник, отдавая кому-то в руки. — Я еду туда.       — Макс, не глупи. Всё будет нормально и сейчас нужно…       — Какое «не глупи» и какое «нормально», блядь? Нормально — это когда люди не попадают в аварию на скорости двести. Посадите Арвида, а я к Джорджу.       — Как мы это стюардам объясним?       — Не знаю. Мне всё равно! — уже более раздражённо прерывает Макс своего инженера. — Скажи, какая больница уже наконец, блядь.       ДжПи лишь устало вздыхает, понимая, что если Ферстаппен упёрся, его уже не переубедишь. Сдаётся, всё же говорит название, но не успевает сказать больше ничего, ведь Макс вылетает из гаража, оставляя после себя шлейф тревоги.

***

      Пятница. Больничная палата. Отделение терапии. Hospital Universitario Quirónsalud Madrid. Мадрид. Испания.       13:39       — Ну, это сотрясение мозга средней тяжести, гематомы не вижу, — рассматривая МРТ, чётко и спокойно говорит доктор, пока Тото внимательно изучает бледное лицо Джорджа, готовясь вновь подавать ведро, если тот вновь захочет вырвать. — Ушиб плечевого сустава и лопатки, а также растяжение связок левого голеностопа. В целом, из серьёзного лишь сотрясение, — сухо подытоживает женщина, подходя ближе к Расселлу, лежащему на кушетке. — Джордж, что последнее Вы помните?       — Как пытался остановить блядский болид, — слабо отвечает Джордж, чувствуя адское головокружение и пульсирующую боль.       — Ну, амнезии, как и спутанного сознания, — нет. Это хорошо, — отвечает она, подхватывая планшетку и что-то записывая. — Как Вы, в целом, сейчас себя чувствуете?       — Чем дальше — тем хуёвее, — честный ответ затихает на последних слогах, и парень быстро стискивает зубы, ощущая непереносимую тошноту.       — Хорошо, значит приходите понемногу в себя, — Расселл криво усмехается и прикладывает ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Доктор кивает, и медсестра быстро протягивает Джорджу несколько таблеток с водой. — Это анальгетик, чтобы убрать боль, и одна — против тошноты, — сухо объясняет она, хотя Расселл и без вопросов готов был выпить лекарства.       — Какие прогнозы и лечение? — наконец-то негромко интересуется Тото. Засовывает руки в карманы штанов и внимательно ждёт ответ.       — Ну, первые два-три дня — строгий постельный режим и ограничение зрительных и физических нагрузок, — прижимая к себе планшетку, чётко отвечает женщина. — Также медикаментозное лечение, но, думаю, можем обойтись по минимуму. Сейчас, действительно, главное покой. В течении часа большинство симптомов пройдёт, но такие, как тошнота и головные боли — будут около дня ещё преследовать.       — Какая прелесть, — сухо кряхтит Джордж, закатывая глаза и тут же от этого шипя. Головная боль, словно усиливается от любого движения. Упускает тот момент, как медсестра филигранно отодвигает Вольффа, чтобы начать брать кровь из вены.       — Иронизируете — это хорошо, — посмотрев на пациента, улыбается женщина. Но не успевает ничего больше сказать, как дверь приёмной открывается, и в неё влетает Макс под возмущение дежурной медсестры. Все тут же оборачиваются на шум, кроме Джорджа — тот болезненно морщится, прикладывая пальцы к виску. Докторша хочет уже спросить, но Тото отрицательно ведёт головой, словно говоря: «я заикался о возможности истинного». От этого женщина лишь машет рукой медсестре, мол говоря: «всё нормально, спасибо, Мартина». Та с закатыванием глаз закрывает двери.       — Джордж, ты как? — обеспокоенно спрашивает Макс, игнорируя всех вокруг. Замечает, что истинный в сознании и даже слабо улыбается при виде него. Полулежит на кушетке и позволяет брать все нужные анализы из своей руки. Тото стоит у окна, оперевшись бёдрами о подоконник, а врач, внимательно наблюдает за Джорджем, словно изучая.       — Жить буду, — слабо улыбается Расселл, видя, как взволнованно горят любимые голубые глаза. — Не волнуйся.       — Ты всегда так говоришь, — возмущённо отмахивается Ферстаппен, а после оборачивается к остальным. Нутро заметно успокаивается, но всё равно тихонько взволнованно воет. Видеть даже таким истинного альфу — больно и страшно. — Что у него?       — Сотрясение средней тяжести, несколько ушибов и растяжение, — ровно отвечает Тото, всё ещё как-то не веря в то, как взволнованно Макс осматривает Расселла. В момент, как он аккуратно и нежно берёт левую ладонь в свои руки — и вовсе хочет протереть глаза. — Повезло, что Джордж сориентировался и выкрутил руль, вписавшись задом, ибо, если было бы по-другому, всё могло закончиться куда плачевней, — повторяет он ту информацию, которую ему сказал Маркус десять минут назад.       — Вот именно, могло. Не нагнетайте, — ослабленно шикает Джордж, чувствуя, как его тошнит. Приподнимает уголки губ, когда ощущает, как Макс ласково поглаживает костяшки его руки. — МРТ ничего не показало: ни гематомы, ни ушиба. Сами же сказали.       — Да, и это, действительно, чудо, — сухо резюмирует женщина, внимательно наблюдая за тем, как медсестра заканчивает брать кровь из вены. — Вы будто в рубашке родились. Хотя, взирая на то, как у вас повышена температура тела — у меня есть неприятные подозрения, и…       — У меня проблемы с контролем нутра, — устало прерывает её Джордж, прикрывая глаза. — Лечение только с понедельника начнётся.       — Ага, — задумчиво выдыхает докторша. — То есть, этот дисбаланс для Вас сейчас норма?       — Мг.       — Хо-ро-шо, — по слогам произносит она, вновь открывая планшетку. — Тогда я успокаивающие Вам не назначаю, чтобы не пошатнуть гормональный фон, раз у вас лечение с понедельника. Обойдёмся снотворными.       — Как скажете, — лишь согласно кивает Расселл, а после переводит мягкий взгляд на Макса, который всё ещё обеспокоенно осматривает его, перебирая левую ладонь в своих руках. — Привет, — тихо говорит Джордж, чувствуя, как головная боль немного притупляется. Видимо, таблетки действуют. Макс усмехается, немного склоняя голову к плечу. — Ты должен катать практику.       — Как и ты, — также негромко отвечает Ферстаппен. — Но мы здесь, — он скользит глазами по бледному лицу перед собой и чувствует необъяснимую волну нежности и трепета к этому человеку. Господи, с ним относительно всё хорошо. Живой и такой же бесячий. Ещё и шутки шутить может. От этого у сердца жмёт. — Я бы не смог нормально водить, не зная, что с тобой. Такой, к сожалению, побочный эффект нашей истинности.       — Только истинности?       — Мг, — лукаво подтверждает Ферстаппен, вскидывая бровью, будто говоря: «а что? есть ещё что-то?». Джордж лишь негромко посмеивается, едва заметно покачивая головой, пока она вновь не начинает гудеть. — Что вообще случилось? — в этот раз обращаясь к Тото, тихо наблюдающему за этой картиной, спрашивает Макс. Неосознанно продолжает сжимать и гладить ладонь истинного, всё ещё боясь, что в момент ему станет хуже.       — Не знаем. Сейчас стюарды вместе с Боно и Маркусом пытаются выяснить, почему Джордж не мог скинуть скорость и почему его так вело, отчего…       Вольфф не договаривает, поскольку дверь приёмной вновь открывается, и в неё вновь входят люди. На этот раз сам Маркус Дадли и представитель ФИА. Мужчины внимательным взглядом окидывают палату, но не успевают спросить про самочувствие, как доктор строго говорит:       — У нас здесь не проходной двор. Пациенту нужен покой.       — Хорошо, не злитесь. Тото, есть важная информация, — как-то взволнованно поглядывая в сторону притихших парней, начинает Дадли. — Можем поговорить в кори…       — Нет, — чётко прерывает Расселл, прекрасно зная это выражение лица своего инженера. Это значит, что не просто «что-то не так», а всё пиздец, как хуёво. — Что произошло? Я хочу тоже знать.       — Джордж, это может подождать, — в момент Маркус каким-то непонятным взглядом смазывает по Максу, — когда тебе станет лучше.       — Мне лучше. Меня вот, — он поднимает свою ладонь, переплетённую с рукой голландца, — истинный успокоит, если что, — и игнорирует многозначительный взгляд Ферстаппена, который так и говорит: «я понимаю сотрясение мозга, все дела, но может мы будем границы соблюдать, как и договаривались?». — Что случилось? Что за информация?       Маркус тяжело вздыхает и переглядывается с представителем ФИА. Потом как-то неуверенно смотрит на Макса и останавливается свой взгляд на Тото:       — Если не вдаваться в детали, то подвеска была не до конца закреплена. Как раз с расчётом на то, что вибрация убьёт вакуумный усилитель тормозов, что и произошло.       На пару секунд повисает тишина. Если Тото она нужна, чтобы представить то, как это работает, ибо он всё же лишь поверхностно знает эти детали, то Джорджу, чтобы уставший мозг, в целом, подгрузил информацию.       — Хорошо… — с некой опасной ноткой начинает Вольфф. — Маркус, а какого хуя, — он невольно принимает боевую стойку, глядя на главного инженера Джорджа, — эта блядская подвеска не была закреплена до конца? Почему это звучит, словно это было задумано? «С расчётом на?»       Дадли поджимает губы в тонкую линию и морщится, чувствуя, как неприятно холодит аура австрийца.       — Я попрошу без давления. Это больница, — безучастно и ровно приказывает доктор, многозначительно смотря на мужчину.       — Потому что одному из ваших инженеров за это заплатили, — наконец-то подаёт свой голос стюард. Парни изумлённо приоткрывают рот, а медперсонал делает вид, словно их здесь нет.       — Кто-то из моих инженеров не закрепил деталь из-за взятки? Вы в своём уме?! — как-то злобно усмехается Тото, и Джордж болезненно шипит, прикладывая пальцы к гудящему виску от того, с каким рычанием наседает на представителя ФИА руководитель. — Это, блядь, подсудное дело!       — Вот именно, — сухо соглашается Маркус. — Когда мы с Боно выяснили причину, Робин сразу же разревелся и признался, что ему позарез нужны были деньги, ибо он проиграл на ставках.       — Я сейчас не знаю, как реагировать, — в момент тихо издаёт Вольфф, вспоминая того новенького молодого инженера в команде первого пилота. — Он едва не убил человека из-за своей… Стоп, погоди, — он тычет пальцем в сторону Расселла, даже не глядя на него. — А кто ему заплатил? Кому Джордж уже дорогу перешёл?       Молчание, которое повисает после этого вопроса, можно назвать красноречивым. Дадли и стюард вновь переглядываются, словно решая, кто из них должен сказать правду. Тото терпеливо ждёт, Джордж всё ещё немного не соображает, не понимая, что кто-то действительно мог на такое пойти, а Макс чувствует, как внутри нарастает осознание. Сначала это чувствуется, как небольшая вибрация, но в момент она превращается в противный холод, который сковывает лёгкие.       Нет. Он не мог до этого опуститься. Это уже куда больше грани. Это криминал.       «Будто бы он до этого закон не нарушал…» — язвительно подмечает внутренний голос, и Макс шумно выдыхает. В эту же секунду на него смотрит Маркус, и все его подозрения больше не требуют подтверждения.       — Что?.. — голос Макса звучит тихо. Едва слышно. Но, можно сказать, загробным тоном. Омега-нутро ощетинивается и шипит. И в этот раз не от страха. От ярости и ненависти. Джордж хмурится, чувствуя, как на мгновение сильнее сжимает его ладонь истинный, и как вишня начинает отдавать кислотой. — Это отец заплатил за это?       Тото изумлённо приоткрывает рот, не понимая, зачем это Ферстаппену-старшему, а после утыкает требовательный взгляд в мужчин, словно желая услышать подтверждение в голос. Джордж с неким осознанием втягивает носом воздух и машинально сжимает ладонь истинного, чтобы заземлить и успокоить. Но Макс без особых усилий вытаскивает свою ладонь и обходит кушетку.       — Это ведь он? — более требовательно спрашивает Ферстаппен, невольно сжимая руки в кулаки. Дадли несколько секунд глядит в ответ, а после рвано кивает:       — Да.       Чёткий ответ окончательно выбивает землю из-под ног. Его грёбанный отец заплатил за неисправность в болиде Джорджа, искренне надеясь, что тот… что? Травмируется? Станет калекой? Умрёт?       Это заставляет негромко зарычать. Он чувствует, как ярость пульсирует по телу, как ненависть к осознанию того, что Йос посмел об этом думать, не то, чтобы реализовывать этот план, полнит его. Господи. Отец перешёл все границы. Одно дело, давление и абьюз по отношению к нему — как бы это не звучало, но он привык к этому. Это норма. Макс ведь всю жизнь в этом дерьме варится. Но Джордж, его истинный, его любимый человек, которому отец посмел навредить. Нет. Это выше всего, это выносить больше нельзя.       Джордж глядит в спину Макса, и чувствует, как нутро в первую очередь воет от этой странной, едва уловимой уверенности и готовности к бою, что виднеется в его линии плеч. Это напрягает. Плевать, что Йос посмел сделать ему — он разберётся с этим позднее, но Макс… Страх за глупые решения на эмоциях, в которых бы Ферстаппен-старший лишь больше навредил сыну, внезапно разгорается внутри.       — Макс, — слабо зовёт он, пытаясь достучаться к истинному. Но тот словно не слышит. Глядит перед собой в плитку у стены и о чём-то думает. — Солнце…       — Вот уёбок, — игнорируя обращения Расселла, злобно шепчет Макс, а после быстро протискивается между Дадли и стюардом, покидая приёмную.       — Блядь, Макс, стой! — игнорируя слабость и болезненные ощущение в конечностях, Джордж поднимается ноги, но уверенная ладонь врача его придавливает к койке. Она строго издаёт:       — Вам нужен отдых.       — Не спорю, а ещё мне нужен целый истинный, и я иду за Максом, — чувствуя, как его пошатывает, отпихивает руку женщины, Расселл, поднимаясь на ноги. — Тото подпишет отказ от госпитализации.       — Джордж, не глупи, — с тихим давлением возражает Вольфф, тут же сжимая предплечье парня, который невольно делает шаг назад. — Ты не в том состоянии.       — Я не позволю Максу одному разбираться с его уёбком-отцом, — в полголоса уверенно отвечает Джордж, ловя своим взглядом глаза руководителя, — поэтому тебе лучше помочь мне, ведь я всё равно пойду.       — Ты слаб.       — Я могу немножечко больше включить животную половину.       — Я не думаю, что это хорошая идея.       — Тото, — внезапно тихо зовёт Джордж, сокращая расстояние между ними до минимума, — Йос — крайний уёбок, который всю жизнь абьюзил Макса, и я не позволю ему сейчас одному к нему идти. И мне плевать на своё состояние.       Вольфф пару мгновений рассматривает уверенность на лице британца, а после выдыхает.       — Ладно. Идём, — подхватывая парня под талию, недовольно фыркает Тото. Ему крайне не нравится эта идея, но лучше помочь, нежели противостоять. Просто-Джордж до блядского упрямый, а альфа-Джордж и подавно. Особенно, если разговор идёт о защите истинного или же территории.       Расселл лишь благодарно кивает и позволяет своему альфе притупить боль.

***

      Пятница. Паддок. Подле Моторхоума Ред Булл Рейсинг. Мадрид. Испания.       14:13       — О, Макс, как там Джо…       — Не сейчас!       Пиастри дёргается от того, как резко отрезает Макс в ответ на его искренний вопрос о состоянии друга. Ландо рядом недоумённо сводит брови и, ухватываясь за руку истинного, просто тянет за собой, чувствуя неладное. Особенно об этом говорит странный шлейф холода, вишни и кислоты, который остаётся после Макса.       Ферстаппен быстро минует людей у входа в моторхоум, игнорирует их вопросы и взгляды, и спешит туда, где ДжПи в последний раз видел отца. Благо, что инженера ещё не поставили в известность игнорировать его вопросы, как это сделали с Хорнером.       Он чувствует, как ярость и ненависть к Йосу из-за того, что тот посмел сделать это, подпитывает его желание показать зубы. Наконец-то дать куда более внушительный отпор, но самое главное услышать ответ на вопрос: «почему?» Почему он это сделал? Настолько не может смириться с тем, что он наконец-то счастлив? Что у него есть кому его защищать? Что он показывает свою «слабость»? Нет, это не слабость. Это просто он. И вся проблема тут в восприятии отца.       За вчерашний день Макс получил столько поддержки и восхищения тем фактом, что он омега от своих фанатов и просто других людей, сколько не получал от Йоса за всю жизнь. Это хорошо ломает его восприятие. Отец же говорил, что быть омегой — плохо, это слабость и это презирается. Быть может, да. Только такими же людьми, как papa. Мир не без закостеневших идиотов, хороших людей тоже хватает. И если позволять себе их слышать, концентрироваться лишь на светлом — становится куда проще. Макс не хочет, чтобы такие люди, как его отец, были в его окружении. И он будет делать всё для этого. И он знает, что Джордж его в этом лишь поддержит.       Мысли вновь подкидывают вид бледного истинного на кушетке, и раздражение лишь растёт. Да как он вообще посмел об этом подумать? Посмел поверить, что имеет право руководить чужой жизнью и покупать увечья или же смерть? Как он посмел навредить Джорджу?       Его Джорджу. Истинному альфе. Любимому человеку.        Осознание того, что отец едва вновь не забрал из его жизни хоть что-то светлое, прерывается пониманием того, что он всегда это делал. Йос каждый раз топтал его детские мечты, подростковую независимость и юношеский максимализм. Как только Макс находил хоть что-то, что его успокаивало — будь то разговоры с мамой, любимый конструктор или же попытка завести общение с кем-то, кроме одобренных отцом людей — Йос безжалостно топтал это. Уничтожал без зазрения совести, напоминая, что любое проявление его эмоций — слабость, а он должен быть сильным. Кто же тогда знал, что быть чувствительным — это наоборот сила, которая даёт смысл жизни и правильных людей подле себя?        И вот сегодня он вновь попытался это сделать. Забрать из его жизни того, благодаря кому она наконец-то начала обретать краски и иметь хотя бы какую-то форму. Того, кто напомнил ему его ценность; напомнил, что он сильный и прекрасен таким, какой он есть. Забрать из жизни то, что наконец-то дало ей хотя бы какой-то смысл. Забрать из жизни человека, который показал ему искреннюю любовь. Любовь, в которой не нужно что-то доказывать, которую не нужно заслуживать, и в которой не нужно обязательно давать что-то в ответ.       Макс чувствует, как его кроет ненависть. Как каждая клеточка его тела пульсирует в такт желанию дать тот отпор, который он никогда не мог показать. Не с отцовским давлением, силой и абьюзом. Нутро и сейчас не слишком уверено в этом, но злость и ярость перекрывают всё. Подпитываемый ими, Ферстаппен хочет не только поставить отца на место, но и окончательно выбросить из своей жизни.       Макс влетает в складские помещения гаража Ред Булл Рейсинг слишком быстро и внезапно. Йос, что-то высматривающий в своём телефоне, оборачивается и тут же сталкивается с яростным взглядом сына. Комната довольно большая, быть может, восемь на десять, но заставленная стеллажами шин и деталей по бокам, отчего кажется, что места критически мало.       — Как тебе это вообще в голову, блядь, пришло?!       — О чём ты? — хмурится Ферстаппен-старший, искренне не веря в то, что правда могла вскрыться.       — О, не нужно здесь непонимающего строить! — шипит Макс, подлетая к отцу ближе. Тот лишь мельком косится взглядом за сына, замечая, как за ним заходят встревоженные Оскар и Ландо. — Как ты додумался заплатить за неисправность в болиде Джорджа?! А если бы он разбился на смерть?!       По Йосу видно, что эти слова немного выбивают его из колеи. Он заметно опешивает, но тут же принимает оборонительную позицию. Пиастри и Норрис изумлённо открывают рот, и последний едва успевает сильнее сжать ладонь истинного, который моментально напрягается, словно готовясь защищать друга.       — Почему, блядь, молчишь?! — чувствуя, как аура Джорджа подпитывает его ярость, наступает на мужчину Макс. Он давно не ощущал таких сильных негативных эмоций, берущих верх. В целом, всегда старался в себе это давить, чтобы не спускать свою агрессию из-за отца на кого-то другого. Но сейчас, видя это меланхоличное, безразличное лицо Йоса, хочется с размаха начать бить, не переставая, чтобы наконец-то выплеснуть все эмоции, и почувствовать расслабление.       — Думаю, почему у меня такой недогадливый сын, раз он думает, что мне есть дело до того разобьётся Расселл или нет, — беря себя в руки, внезапно обманчиво-спокойным голосом говорит Йос. Приподнимает уголки губ в ядовито-милой улыбке, засовывая руки в карманы. От этих слов Макс отшатывается, словно от пощёчины. Почему-то знать о предубеждении отца к его истинному одно, но слышать это откровенное безразличие в вопросе смерти — другое.        В момент это, действительно, обезоруживает. Очередное понимание того, что Йос настолько плохой человек, который готов причинить ему боль, ценой жизни другого. Что он готов на это пойти и не чувствовать ни капли угрызений. Это словно выбивает воздух из лёгких. Его искренняя вера, что отец где-то там в глубине всё же его любит, всё же желает ему счастья, разбивается о блядское понимание того, что он готов жертвовать другими в жизни Макса, лишь бы он никогда не выходил из-под его контроля и не позволял себе от него отказываться.       Это больно. Это пиздец, как больно. Та вера в лучшее и то, что в отце есть что-то хорошее, которая подпитывала его все эти годы не сдаваться и стойко выносить всё это давление, побои и указания, оказывается пустышкой. Йос никогда не желал видеть его счастливым. Он всегда желал видеть его сильным.       Максу кажется, что из груди действительно вырывают большой кусок плоти. Ибо трудно найти объяснение, почему там так болит.       В помещение влетают Хорнер, Тото и тот самый стюард. Джордж, сверкающий красными огоньками в всё ещё серых у радужки глаз, делает шаг к Ферстаппенам, но Вольфф его придерживает за плечо, словно говоря, чтобы он дал время им поговорить, а себе передохнуть. Ландо и Оскар лишь на мгновение глядят на мужчин рядом, и не решаются спросить. Лишь хмурятся, видя побитое состояние Расселла, которое он глушит животной половиной. Норрис на это неодобрительно ведёт головой, но ничего не говорит.       Негромкий голос Ферстаппена-младшего вновь привлекает внимание к семейной ссоре:       — Я не могу поверить, насколько слепо верил в то, что ты всё же желаешь мне счастья. Хоть где-то там внутри, но всё же, блядь, желаешь.       Макс чувствует, как в момент тот напор ненависти и ярости, превращается в постижение всей боли, которую отец причинил ему за эти годы, которую посмел причинить Джорджу. Кулаки разжимаются, а плечи как-то обессилено опускаются, пока его кроет крайне неприятное осознание, что Йос давно выдавил хоть какую-то отцовскую любовь по отношению к нему из себя. И самое блядское, что он всегда это показывал. Каждым своим движением, решением, ударом, давлением и обзывательством он показывал, что не видит в нём сына и никогда не увидит.       — Но, видимо, я, правда, всегда был лишь твоим полноценным разочарованием и проектом по перевоспитанию «из омеги в альфу», — Йос молчит, рассматривая, как тяжело дышит парень, говоря всё это крайне измученным и сломленным голосом. — Скажи, ты хоть когда-нибудь меня любил? Хоть когда-нибудь смотрел на меня, действительно, как на сына, а не омегу, которого презирал и считал слабым?       Все молча наблюдают за происходящим, складывая воедино ту странную картину вокруг Макса. Скрывание сути, агрессия, моментами телесные увечья и резкость в вопросе слабости. Они догадывались, что Ферстаппен своё мастерство и профессионализм не одними усилиями получил. И они сейчас не о полном отсутствии детства и картинге с четырёх лет. Все знали эти истории о воспитании Йоса. Но чтобы тот уж настолько абьюзил парня, отказываясь принимать в нём сына — это просто что-то запредельно нереальное.       Ферстаппен-старший молчит, и это ощущается куда больше, чем ответ на всё. Размеренно дышит и смотрит всё ещё как-то нечитаемо, безэмоционально на парня. В глазах нет ни капли сожаления или протеста. Странное смирение и, быть может, даже разочарование. Сложно уловить и различить хоть что-то в глубине холодных глаз.       Макс чувствует, словно его ударили в грудь и попытались вырвать сердце. Как же трудно осознавать, что то, во что ты верил многие годы, что подпитывало тебя, не давая сдаться, оказывается лишь защитным механизмом психики. Тем, что не осознавая он придумал сам, чтобы держаться и выносить то, что он проходил. Боже, то, что он выносил. До сих пор нет полного понимания всего пиздеца, но даже сам факт практически падения… Отец даже не думал — не волновался — о плохом исходе, ибо ему бы было всё равно. Если бы Макс умер — Йос не моргнул бы и глазом. Быть может, даже с расслаблением выдохнул, что одним фактом, «позорящим его фамилию», стало бы меньше.       От этого осознания становится дурно, а вязкий комок чувств медленно, но уверенно ползёт по трахее вверх. Ферстаппен-младший шмыгает носом и отрицательно качает головой, искренне не желая это осознавать до конца. Убирать эту последнюю слепую веру, что papa всё же его любит. Желание разреветься, словно тот маленький мальчик, которого он придушил в себе давним давно, ибо того хотел Йос, пульсирует в висках.       — Макс, только не смей реветь, — вместо ответа и хоть каких-то попыток возразить на умозаключения, недовольно шипит Ферстаппен-старший, подходя к сыну. Крайняя степень отвращения отображается на лице, а в глазах сверкают красные огоньки. — Не показывай мне, что ты окончательно размяк со своим недоальфой. Я тебя воспитывал не так.       — Джордж не «недоальфа», и твоё воспитание принесло мне больше травм, нежели пользы.       — Ты жалок, — с крайней степенью презрения выплёвывает в лицо Максу Йос, слегка склоняясь вперёд. Он пытается задавить сына аурой, испугать и заставить подчиниться. Но заметные феромоны холода морозного утра подпитывают не только его нутро, но и создают заметный барьер между ним и отцом. И это не метка. Это Джордж. Даже в этом измученном и пострадавшем состоянии он всё равно защищает его. И вот это тот самый показатель разницы между отношениями. Показатель того, что такое, действительно, любовь. И кто его принимает таким, какой он есть.       В момент Макс криво усмехается и, практически не подумав, издаёт:       — Наверное, это твои гены тогда.       Он не успевает среагировать. Щёку пронзает большая адская боль, и она в момент краснеет и жжёт. Макс лишь изумлённо отшатывается и прижимает свою ладонь к лицу. Отец его ударил. Сильно. Раздражённо. При всех. Это видел и Тото, и Кристиан, и Оскар, и Ландо, и ещё представитель ФИА. Его слабость, его бессилие. Это видели все. Блядь.       Но не успевает осознание с болью дойти к сознанию, как слышится рык. Громкое эхо, отбивающееся от стенок помещения, пронзает, словно холодом, заставляя отшатнуться. Джордж подлетает с животным рычанием. Несмотря на сотрясение мозга и пошатывание, которое это даёт, его прямой силуэт в момент становится перед истинным, закрывая собой. Макс лишь глупо утыкается в его широкую спину, видя, как под комбинезоном заметно возрастают мышцы. Плечи расправлены, а руки заметно подрагивают. Не от страха или переживаний. От силы. От попыток сдержаться.       — Что-то у тебя реакция замедленная, — ядовито усмехается Йос, пытаясь возвыситься над парнем. Но Расселл куда выше. И злее. Никто и не может уловить тот момент, когда серые глаза окончательно становятся красными, а клыки опасно оголяются из-под верхней губы. Джордж в ярости. — Так ты его защищаешь?       — Я тебя предупреждал, — от крайне тихого шёпота идут мурашки по коже не только у Ферстаппенов, но и у Оскара, который тут же смотрит на Тото с Кристианом. И если последний выглядит изумлённым, то Вольфф лишь крепче сжимает челюсти, с неким ужасом в глазах рассматривая силуэт своего первого пилота.       — Да, я помню, — всё же также презрительно усмехается Йос, находя всё это забавным. — Ты говорил, что вырвешь мне кадык. Вроде так.       — И я от своих слов не отказываюсь, — это могло бы звучать, как усмешка, но Джордж настолько зол, что не может контролировать свои эмоции. Он чувствует, как внутренний альфа настойчиво пробивает стену за стеной его самоконтроля, понемногу подбираясь к сознанию. Нутро распыляется, а тепло наполняет каждое нервно окончание. Та едва ощутимая боль сейчас тупится окончательно. Есть только ярость и чёткое осознание — защитить свое. — Я даю тебе последний шанс съебаться из нашей жизни, пока…       — Пока что? — с вызовом спрашивает Ферстаппен-старший, склоняя голову. В его голубых глазах загораются красные огоньки, плечи быстро расправляются, а клыки сверкают усмешкой. Он всё ещё не принимает силу истинного своего сына, а в этом его избитом состоянии и подавно считает слабым.       — Джордж… — Макс чувствует, как адски печёт щека, но всё же пытается положить ладонь на спину истинного и успокоить. Он не понимает, зачем это делает, но чувствует и нутром, и интуицией, что нужно. Последнее время Джордж остро реагирует на всё, что касается его, он принимает крайне слабые успокоительные и он не мог вчера успокоить своё нутро. И самое главное, он уже впадал в припадок.       — А знаешь, что я тебе скажу, Расселл? — рассматривая то, насколько нечитаемо лицо напротив, лукаво начинает Йос. Джордж чувствует, как тепло внутри слишком быстро растёт в размерах и из-за своего состояния не может его придавить. Пытается, но человеческая половина истощена и придушена, чтобы не чувствовать боль. — Я долго думал над тем, как решить нашу проблему, и у меня было два варианта. Первый — это избавиться от тебя, к нему я, в принципе, и склонился. А второй, — Йос аккуратно ведёт взглядом вправо, сталкиваясь с испуганными глазами сына, — а второй — немножечко подправить репродуктивную систему сына, чтобы…       Договорить Ферстаппен-старший уже не успевает. Джордж вновь издаёт утробное рычание. Затворки падают, а сознание утопает в пульсирующей ярости. Правая рука превращается в кулак и, быстро проходя разделяющую их траекторию, встречается с лицом Йоса. Тот от неожиданности отшатывается, голова поддаётся инерции, брызгает кровь. Кажется, Джордж выбивает ему зуб, ведь что-то тоненько ударяется об пол где-то в стороне. Расселл с неким запоздалым пониманием осознаёт своё действие и глупо моргает, оценивая ситуацию. Пытается словно остановиться, но рука не слушается и дрожит. Хочет что-то сказать об успокоительном, но не успевает.        Йос быстро выпрямляется и тут же вцепляется в грудки Расселла крепкой хваткой, таща на себя и ударяя головой по голове. Джордж болезненно шипит, чувствуя кровь на зубах, а после, потерянный в своём сознании и действиях, лишь машинально тянет их немного в сторону, подальше от Макса за своей спиной. Несмотря на то, что физическое состояние Расселла желает лучшего, его альфа-нутро наоборот чувствует ту власть и контроль, которые ему не давали с клуба. Джордж пытается сдержать напор Йоса, а также то, как животная половина ползёт волной тепла вверх, минуя диафрагму. Это не удаётся. Он вновь отталкивает от себя Ферстаппена-старшего и вновь заносит руку для удара, чтобы поставить мужчину на место. Осознание того, что нутро лишь одобрительно на это мурчит, прерывается тем, как в голове звучит повтор фразы: «…а второй — немножечко подправить репродуктивную систему сына…»       И это играет злую шутку, ведь Джордж едва успевает подумать, как его сознание просто отключается. Альфа берёт верх окончательно. Температура в помещении моментально снижается на три-четыре градуса, а аура морозного утра истязающе давит на рецепторы каждого присутствующего. Расселл останавливается в своих действиях, давая телу полноценно перестроиться. Сжимает руки в кулаки, чувствуя, как растут когти, и вновь рычит, не имея никаких мыслей. Ощущает во рту привкус крови и показательно харкает в сторону, не отрывая взгляда от Йоса, который с неким ужасом делает шаг назад, осознавая, что вызвал своими действиями и словами.       Макс чувствует, как его кто-то резко дёргает на себя, быстро убирая от столь близкого нахождения к истинному. Точнее, сейчас от альфы в припадке. Он изумлённо глядит в спину Джорджа, мышцы которой моментально возрастают под костюмом, отчего тот слегка натягивается, и не может осознать ровным счётом ничего. Все походит на какой-то сон при температуре сорок. Нутро же всё понимает быстрее, отчего не находит себе места, царапаясь и воя, требуя что-то сделать.       — Нет, мне нужно…       — Отойти тебе нужно, — тут же уверенно шикает Ландо, прерывая его попытку что-то сказать. Тянет Макса за собой к дальней стороне комнаты. — Он тебя не услышит. Джордж в припадке.       — Нет, он…       — Макс, успокойся. Всё будет нормально, — беря лицо шокированного Ферстаппена в свои ладони, авторитетно заявляет Ландо, хотя сам не уверен в своих словах. — Главное, не лезь.       Норрис, крепко держа своей рукой Макса за локоть, вновь смотрит в сторону драки двоих альф, а после переводит испуганный взгляд на Оскара, который изумлённо наблюдает за Расселлом.        Время будто бы останавливается. Джордж ещё пару секунд стоит, не двигаясь, едва заметно ведёт головой в сторону, словно слушая то, как бьётся сердце каждого в этой комнате, а после расплывается в крайне опасном оскале, останавливая свой красный взгляд на Йосе. Он не имеет сейчас мыслей. Не имеет понимания: «свой» или «чужой», но вот гнусная аура плохого альфы слишком привлекает внимание и желание защитить. Он не понимает кого. Есть лишь понимание — защитить.        В момент Джордж резко кидается вперёд, вдавливая его в стенку и тут же запуская когти ему в плечо. Ферстаппен-старший пронзительно рычит от боли, а после, беря себя в руки, хватает с ближайшего стеллажа запасную фару и со всей силы ударяет Джорджа по голове в районе темечка. Это заставляет Расселла выпустить мужчину из рук и встряхнуть головой, чтобы избавиться от осколков. Кровь струйкой стекает по левой стороне головы, заливая ухо и немного щёку.        Йос пользуется этой заминкой и заносит руку для удара. Бьёт ровно по скуле, чуть ниже глаза. Но Джордж едва поддаётся инерции, поворачивая голову. Такое чувство, будто ему всё равно на боль и увечья. Ферстаппен-старший вновь сильно ухватывается руками за грудки Джорджа, и вновь пытается ударить лбом. Но Джордж предупредительно рычит, сверкая окровавленной слюной на зубах, а потом отрывает руки Йоса от себя и взмахивает ладонью по плечу, углубляясь когтями в плоть. Кровь тут же наполняет одежду и заливает руку. Йос протяжно воет, но сдаваться не собирается, отчего подаётся вперёд и хватается руками за талию Джорджа, словно пытаясь повалить. Вдавливает в стеллаж с шинами и, хватая рядом лежащие клещи тупой стороной ударяет в район печени.       Джордж шипит, а после машинально впивается когтями в плечи Йоса, заставляя его закричать от боли, и выпустить парня из хватки. Расселл пользуется моментом и отталкивает мужчину от себя, нанося очередной удар куда-то в район груди. Воздух словно покидает лёгкие Ферстаппена-старшего и он кряхтит, пытаясь вдохнуть. Сила альфы в припадке крайне высока, и была бы ещё больше, если бы не ослабленное тело Джорджа. Тот вновь заносит кулак для удара, но в этот раз левый и по лицу. На удивление, Йос успевает увернуться, и сам пойти в атаку.        Британец, видимо, не ожидая этого, пропускает удар по больному плечу и пронзительно рычит сквозь зубы, в какой-то момент всё же ощущая пульсацию. Но тут же хватается за кулак Йоса и выкручивает руку. Скорее всего, это самовнушение, но слышится хруст костей.       — Пиздец, он же его убьёт, — изумлённо выдыхает Кристиан, шокировано наблюдая за стычкой.       — Блядь… — тихо шепчет себе под нос Тото, с каким-то опозданием начиная думать. — Фил, — обращаясь к стюарду, — ФИА в курсе об этой возможности, поэтому без шумихи, вызывай штатного врача, он знает, что нужно делать, — Хорнер отмирает и теперь изумлённо глядит на коллегу, который скрывает факт припадка своего пилота. Ладно, выяснять детали сейчас немного не к месту. — Оскар, быстро убери Макса с Ландо отсюда, — строго чеканит он, не отводя взгляда от картины перед собой.       — Но…       — Убери!       — Нет, это вы уж уберите, — фыркает в ответ Пиастри, а после, неожиданно для всех, наконец-то позволяет своему альфе взять верх. Карие глаза быстро становятся красными, клыки показываются из-под верхней губы, и он играет мышцами, чувствуя то, как давно не позволял силе полноценно полнить тело.       — Оск!       — Пиастри, какого хуя ты творишь? — взволнованное машинальное обращение Ландо теряется в рычании Тото, но Оскар игнорирует последнее и лишь на мгновение глядит на истинного.       — Слегка поразвлекаюсь, — улыбается он и тут же подмигивает. — Не волнуйся, золотко.       Не дожидаясь ответа, австралиец вновь утыкается глазами в то, как альфа-Джордж почти что кромсает на куски Ферстаппена-старшего. Когти слишком ритмично погружаются в плоть мужчины, когда он пропускает удары. Крайне обессиленный, в крови и увечьях, он больше не глядит с той ухмылкой превосходства, а лишь изнеможённо пытается отбиться. И Оскар искренне считает, что тот заслужил каждый порез, синяк и травму, но вот Джордж оказаться за решёткой — нет.       — Как же я всё же хотел тебе въебать, — расплываясь в крайне ублюдски довольной улыбке, почти что рычит Оскар. Сжимает руки в кулаки, чувствуя, как по ним пульсирует природная сила, и практически подлетает к Расселлу, сокращая то небольшое расстояние. Йос устало подпирает стеллаж и, кажется, смирился со своей участью. Жалкое, окровавленное зрелище. — Джорджи, я здесь! Давай, покажи на что ты способен, друг мой.       Британец реагирует моментально и пытается нанести удар с разворота, но Оскар тут же пригибается и бьёт под дых, совсем не жалея друга. В любом случае, он сейчас ничего не соображает, а его животная половина пытается их всех прикончить. Альфа-Джордж от неожиданности отшатывается, прикладывая ладонь к месту удара, сбито выдыхая, а после лишь громче и более раздражённо рычит, исподлобья лихим взглядом смотря на Пиастри. Тот лишь с вызовом улыбается и в момент показательно машет рукой, подзывая к себе, мол: «ну давай, нападай, чего ждёшь?».       Это работает, как красная тряпка для быка. Джордж утробно рычит и отводит руку немного назад, будто готовясь к удару. Оскар цепляется красными глазами за довольно большие когти парня, и прикидывает, что если тот попадёт ими по шее — он труп. Их длина — где-то сантиметра три — хорошо артерию распорет, а если Джорджа ещё не сумеют оттащить… Что же, это немного стрёмно, но всё же Оскар моложе, да и соображает лучше.       Расселл вновь кидается вперёд, пытаясь подхватить и вдавить Пиастри в стенку, но тот быстро уворачивается и лишь толкает Джорджа в спину. Но тот, словно этого и ждёт, ведь в моменте успевает схватить за руку, выкручивая. Оскар болезненно рычит, но ударяет друга коленом в живот, отталкивая от себя. На несколько секунд альфы расходятся по разным сторонам, сохраняя расстояние всего в два метра.       Норрис чувствует, как нутро пронзительно и болезненно скулит, когда осознание происходящего доходит до мозгов. Картина того, как истинный дерётся с лучшим другом в припадке, точно одна из ужаснейших в его жизни. Макс рядом судорожно вздыхает, ощущая слёзную пелену на глазах. Каждый удар по Джорджу отзывается болью внутри. Каждое увечье, каждая рана и каждый источник крови. Максу невыносимо смотреть на такого истинного, но понимает, что не может оторвать взгляд. Понимает, что не сумеет не знать, что с Джорджем. Сильнее ухватывается за руку Ландо, и шмыгает носом, пытаясь держать себя в руках, чтобы не разреветься от давления всей ситуации и особенно того, что Джорджу больно.        Блядь, он ведь последовал за ним в измученном пострадавшем состоянии и сейчас ему наносится лишь больше увечий, ибо все видят сначала альфу в припадке, а не человека. Нутро мечется и рвёт на части изнутри. Максу больно. Максу хочется кричать, умолять и плакать от происходящего. Он не хочет, чтобы Джорджу причиняли боль. Он не хочет, чтобы ничего из этого происходило. Джордж этого не заслуживает. И он не заслуживает Джорджа. Господи, как он его любит. И как больно всё это наблюдать. Кажется, что сердце рвут на куски.       Внезапно обзор закрывает широкий силуэт.       — Ландо, Макс, вам нужно покинуть помещение, — тоном, который не принадлежит оспариванию, приказывает Тото, сверкая своими клыками и красными глазами. — Сейчас же!       — Нет, — уверенно отрезает Макс, чувствуя, как нутро просто-таки рвётся к истинному. Он пытается выглянуть из-за плеча Вольффа, чтобы увидеть стычку парней.       — Ферстаппен, не глупи, блядь! Это опасно. Вон Ландо спроси, чем это чревато! — тараторя, недовольно рычит мужчина, кивая головой в сторону застывшего Норриса. В зелёных глазах отбивается ужас, в руках — тремор.       — Я не пойду никуда, не зная, что будет с Джорджем! — попытки держать себя в руках — проваливаются ровно в тот момент, как он чувствует новую волну слёз на своих глазах. Ему страшно за истинного. Он не хочет, чтобы ему навредили. Плевать, что они все сейчас в куда большей опасности.       Попытку Тото что-то возразить прерывает медик, вбегающий в помещение. По тому, как он запыхано дышит, становится ясно, что он бежал. В руках — укол с успокоительным с дозировкой Джорджа.       — Хорошо, — цедит сквозь зубы Тото. — Крис, присмотри, чтобы они не влезли, — просит, хотя скорее приказывает Вольфф, а после уверенно спешит к парням.       Джордж как раз пользуется тем, что Оскар позволяет себе отвлечься на шум, сбивает его с ног, а после быстро взмахивает правой рукой, наклоняясь. Пиастри успевает дёрнуться в последнюю секунду, и когти смазывают по плечу, а не шее с грудью. Раздражённо, болезненно рычит и, замечая, что позади Расселла показывается Вольфф, быстро ударяет пяткой в грудь. Тото, словно понимая то, что замыслил Оск, ставит подножку, а когда Джордж слишком карикатурно взмахивает руками, будто пытаясь удержать равновесие, ухватывается за них, заламывая за спиной.       Но Расселл слишком активно и резко пытается вырваться, лишь больше раздражаясь, что его сковывают. С некой горькой усмешкой Тото ловит себя на мысли, что за эти восемь лет в Джордже силы прибавилось, ибо сдерживать его куда труднее, отчего поддаётся инерции и быстро оседает с ним на пол. Пиастри, игнорируя боль в плече, тут же подлетает, помогая Вольффу удержать британца неподвижным в одном положении.       Альфа-медик не теряет ни секунды, оказывается около Джорджа и с размаха вбивает шприц в плечо у залозы, до упора выжимая содержимое. Расселл пытается вырваться, рычит, скалится, сверкая слюной, и шевелит ладонями позади, пытаясь кого-то поцарапать длинными когтями. Но что Тото, что Оск занимают безопасную позицию. Эти попытки-конвульсии Джорджа длятся около тридцати секунд, пока понемногу его напор не уменьшается. Напряжение в теле уходит, рычание сходит на нет.       — Джордж? — неуверенно зовёт врач, смотря на то, как помутнение в глазах проходит. Несмотря на то, что они остаются красными, с них словно спадает пелена. Тело расслабляется под действием успокоительного, и он полноценно оседает на пол. — Джордж, Вы меня слышите?       — Что… Что произошло? — кряхтит он, в момент ощущая невероятную боль. Чувство, будто ему сломали каждую косточку, а после пропустили через мясорубку. Расселл глупо моргает, не понимая, почему его держат Оскар и Тото. Оглядывается по сторонам, натыкается взглядом на тяжело дышащего, окровавленного Йоса, подпирающего стеллаж, которому предоставляет помощь другой врач, и как-то отчаянно с осознанием отрицательно качает головой, не желая верить. — Нет-нет-нет… Только не это…       На глаза моментально набегают слёзы гнева и отчаяния, и он прикрывает их, откидываясь головой назад. Тото аккуратно пододвигает его к стенке и отходит в сторону. Боже, он всё же упал в припадок. Во второй припадок в своей жизни. И он причинил боль. Пусть даже и Йосу, но он не должен был этого делать. Господи, он монстр. Он блядский монстр. И это всегда сидело и сидит в нём.       — Джордж, не волнуйтесь. Мы предоставим Вам всю нужную помощь, — мягко обещает врач, пытаясь расслабить пилота. — Как Вы себя чувствуете?       — Словно меня переехали, — честно выдыхает Джордж, кажется, чувствуя каждое нервное окончание своего организма. Такое ощущение, будто он один большой воспалённый нерв, от которого больно шелохнуться. Хотя быть честным ментально болит больше. Это грёбанное осознание своей силы и того, к чему она приводит. Что он может сделать другим.       — Что Вы последнее помните? — продолжает расспрашивать мужчина, следуя стандартным инструкциям, внимательно всматриваясь в лицо парня.       — Я… — Джордж втягивает воздух носом и чувствует, как больно ему это делать. — Как Йос ударил Макса, и… Макс… Где Макс?.. — тут же слабо, но обеспокоенно выдавливает он, пытаясь подняться. Мужчина бережно его прижимает к полу, не давая осмотреть комнату. Остаётся лишь пялиться в потолок. Даже нутро отключено, и уловить любимую вишню нельзя. Он ничего не различает. И его пугает отсутствие Макса. Неужели он и ему причинил вред в этом состоянии? Он же стоял как раз за его спиной…        «Господи, нет. Пожалуйста, пусть это будет не так…» — тихонько скулит внутренний голос, пока горячие слёзы размывают белизну потолка.       — Лежите, пожалуйста.       — Нет, где Макс? Я…       — Я здесь, schatje, всё хорошо, не волнуйся, — голос негромкий, и он полнится множеством чувств. И сложно сказать каких.        Ферстаппен, которого до последнего сдерживал Ландо, словно пытаясь убедиться, что опасность миновала, наконец-то вырывается из хватки и быстро подходит к Джорджу. Издаёт болезненный всхлип, видя в каком состоянии истинный, и присаживается на колени слева. Взволнованно осматривает ближе каждое увечье, а после, всё же осознавая кровь на костюме (пусть и не вся его), чувствует, как внутри вновь всё болит. Нутро скулит, сердце выбивает слишком неровный ритм. Аура фонит, давя на всех холодом, но все тактично молчат, позволяя парню успокаиваться, если это так можно назвать.        — Слушайся врача, — едва слышно говорит Макс и слабо улыбается, сталкиваясь взглядом с красными глазами. Господи, как же хочется увидеть любимую серость. Джордж заметно расслабляется и выдыхает, когда быстро осматривает Макса на следы чего-либо и не находит. С ним всё хорошо, не считая пощёчины Йоса. Он не причинил ему вреда.       — Хороший совет. Пару секунд, я сейчас вернусь, — мягко усмехается этот самый врач, оставляя Макса и Джорджа одних. Они даже не заметили, когда Оскар успел уйти к Ландо. Ферстаппен проводит взглядом мужчину, а после вновь смотрит на истинного, который не отрывает от него глаз. Он взволнованный, испуганный и явно корит себя.       — Как ты себя чувствуешь? — тихонько спрашивает Макс, закусывая нижнюю губу. Ощущает, как слёзы, покрывающие глаза, немного размывают окружающий мир и любимое лицо перед собой.       — Нормально, — едва слышно отвечает Джордж, откровенно говоря неправду. Пульсирующая адская боль полнит каждую клеточку. Удары, которые он получил в припадке наложились на аварию. А чёткая мысль, что он монстр, вновь пульсирует в висках. Но всё же не отрывает глаз от Макса, замечая всё его волнение, испуг и странную нить нежности. Любимые голубые омуты, всегда сверкающие озорством, сейчас покрыты влагой.       — У тебя всегда всё нормально, — невесело усмехается Макс и тут же шмыгает носом. Позволяет себе аккуратно взять лицо Джорджа в свои руки. Рассматривает его, словно впервые, ласково поглаживая большими пальцами у переносицы. Господи. Он никогда не думал, что можно ощущать такие сильные чувства по отношению к человеку. От этого страшно, но это дарует странное ощущение счастья и понимания, что он живой. И что он познал любовь, которую ему всегда хотелось ощутить.       — Со мной всё хорошо, правда, — сквозь едва заметную и мягкую улыбку всё равно гнёт своё Джордж, улавливая тот момент, как первая слеза срывается по щеке Макса вниз. Сердце от этого щемит. — Ты плачешь на людях… — шепчет он. Голос полнится обеспокоенностью и странными осознаниями. Ферстаппен же не любит показывать эту эмоциональную сторону, и Джордж не хочет, чтобы он ломал себя из-за него.       — А ты не подавляешь силу, — в том же тоне отзывается Макс, окончательно позволяя слезам тихонько скатываться по лицу. Эмоциональное давление слишком велико, чтобы нести его в себе. И плевать, что там подумают остальные. Сейчас главное, что с Джорджем всё относительно хорошо. Поглаживает большими пальцами по скулам и шмыгает носом, слабо улыбаясь. Господи, истинный из-за его отца сначала попал в аварию, а потом из-за него упал в припадок. Он не заслуживает Джорджа. Как же он его не заслуживает.       — Это вышло против моей воли, — тихонько возражает Расселл, чувствуя металлический привкус во рту. От такого одновременно сломленного и мягкого вида Макса внутри всё горит.       — Но всё же.       Джордж слабо усмехается и тут же болезненно шипит, чувствуя, как пульсирует плечо. Макс машинально и взволнованно его оглядывает, пытаясь понять, где ему больно. Но истинный лишь перехватывает его ладонь, сколько позволяют силы, сжимая, тем самым в который раз говоря, что всё нормально.       Слышатся шаги, но Ферстаппен даже не думает отрывать взгляд от Джорджа, боясь, что он исчезнет.       — Ты как? — присаживаясь на корточки справа, спрашивает Оскар, глядя на убитое состояние друга. Ландо останавливается позади Макса, не зная, что говорить и делать, ведь впервые сталкивается с последствиями припадка. В тот раз он получил зашуганную версию лучшего друга.       — Нормально. Не впервой, — криво усмехается Джордж, невольно показывая кровь на зубах. Макс, видящий это, лишь сильнее сжимает ту ладонь истинного, которую держит. Внутри всё горит от волнения и боли за истинного. — У тебя хороший правый хук, — хрипя, докидывает Расселл, опуская медленный взгляд на сбитые костяшки вышеназванной руки. Пиастри машинально тоже ведёт взгляд на слегка сжатый кулак, сжимает-разжимает его, и широко улыбается, сверкая клыками.       — Рад это слышать, смотря на то, что давненько я ни с кем прямо-таки не дрался, — честно отвечает Оскар. — К слову, маникюр у тебя то, что нужно. Посоветуешь мастера?       — Боюсь, всё по индивидуальной записи, — поддерживая этот нервно-шуточный разговор, говорит Джордж. После всё же вздыхает, утыкается глазами на разодранный костюм в районе левой руки австралийца, и поджимает губы в тонкую линию. — Прости, — кивая взглядом на четыре глубокие раны на плече, мягче и с более отчётливой виной произносит Джордж.       — Да всё нормально. Царапины. Заживёт.       Расселл в ответ лишь кивает, и Оск отступает на шаг назад, когда врач вновь подходит к ним, присаживаясь около британца. Быстро вытаскивает из чемоданчика, который с собой принес, небольшой укол и спирт.       — Что Вы…       — Это обычное снотворное, — тут же деловитым тоном прерывает медик, слыша этот недовольно-испуганный напор со стороны Ферстаппена. Тот в прямом смысле готов драться, чтобы Джорджу ничего не сделали. — Мистеру Расселлу лучше будет в бессознании, пока гормоны улягутся, иначе будет штормить. Да и обследования пройдут менее неприятно. А взирая на то, что он ещё после аварии — организм будет не такой истощённый.       — Макс, всё нормально. Я это уже проходил, — подбадривающая улыбка на мгновение мелькает на лице, превращаясь в печальную. — Не волнуйся, — Джордж находит ладонь истинного и насколько позволяют оставшиеся силы, сжимает. Макс смотрит слишком болезненно в ответ, чувствуя неописуемую грань волнения и страха за это состояние. — Надеюсь, мне наконец-то приснится эротический сон с тобой, ибо, если это не поможет, я уже не знаю, что тогда.       — Господи, какой же ты идиот, — сквозь слёзы недоверчиво усмехается Макс, позволяя себе хохотнуть. Мужчина, пользуясь моментом, быстро ставит укол в вену (благо, костюм порван в нужном месте), тактично игнорируя сказанное.       — И не смей за меня волноваться, — тише добавляет Джордж, чувствуя, как снотворное спешно расслабляет его тело и сознание. Лениво моргает, фокусируясь на лице истинного. — Тебе тоже нужно отдохнуть, солнце.       — О, я ещё только своего альфу не слушался, — добродушно усмехается Макс. — Даже не надейся, schatje.       — Лан…       — Не парься, я за ним прослежу, — обещание Норриса тихое и оно растворяется в темноте.       Голландец как-то болезненно наблюдает за тем, как Джордж засыпает, наконец-то отдаваясь мнимому успокоению. Хмуро сведённые брови и морщины разглаживаются, а ресницы едва трепещут. Он такой сейчас умиротворённый и спокойный, что если бы не окровавленная рана на голове и сам весь его вид, можно было бы подумать, что Джордж просто уснул после крайне тяжёлого дня. От этого осознания вновь жмёт у сердца. Это блядское понимание, что истинный во второй раз будет проходить то, что не заслуживает проходить. Он должен быть самым счастливым человеком в мире, а не ощущать весь негатив обратной стороны своего вида. Почему-то всегда страдают те люди, которые этого заслуживают меньше всего.       — Давай, Макс, — негромко зовёт Ландо, беря его рукой за локоть и таща вверх, — нужно, чтобы твою щёку осмотрели, и ты сам переоделся, если хочешь ехать с Джорджем.       — Разве ты не будешь меня останавливать? — с горькой усмешкой спрашивает Ферстаппен, наконец-то поднимая взгляд на Ландо. Тот смотрит слишком понимающе, а мягкая сочувствующая улыбка отбивается неприятной трелью внутри.       — В этом нет смысла, ведь ты всё равно сделаешь по-своему. Поэтому для меня в этой ситуации лучше сотрудничать, и привести тебя в божеский вид, чтобы ты чувствовал себя нормально всё то время, пока будешь торчать в палате Джорджа, — спокойно разъясняет Норрис, помогая другу встать, чтобы бригада медиков могла переложить Расселла на каталку и отвести в больницу. Макс с напряжением за этим наблюдает, всё же позволяя несильной хватке Ландо себя увести в сторону к дежурному врачу. — Ничего с ним не случится за те полчаса, которые ты уделишь себе. Давай, пошли. Начнём, пожалуй, со щеки.       Макс лишь послушно кивает, но взгляд от Джорджа не отрывает до тех пор, пока каталка с истинным не исчезает в стороне чёрного выхода. Нутро всё ещё болезненно нудит и воет. А осознания только что произошедшего нет.

***

      Суббота. Больничная палата. Отделение терапии. Hospital Universitario Quirónsalud Madrid. Мадрид. Испания.       03:35       Джордж чувствует, как его голова раскалывается. Непроизвольный хриплый стон боли срывается с губ в ночную тишину. Тело будто бы засунули в мясорубку и трижды перекрутили. Не сказать, что это не нормально: всё же он сначала попал в аварию, а потом его хорошенечко приложил Оск, но всё равно не на это рассчитываешь, когда просыпаешься.       — Джордж? — негромкий мягкий вопрос заставляет повернуть голову вправо и заметить силуэт Макса на стуле рядом. Он сонный. Видимо, пробудился от его движения. — Ты как?       — Не впервой. Жить буду, — Джордж вздрагивает, осознавая слабость своего голоса. Впрочем, нутро тихое и совсем не ощущается, что не удивительно, взирая на припадок и успокоительное. — Почему ты здесь? Ты должен отдыхать…       — Давай пропустим этот момент ссоры, ведь всё равно я в нём выиграю, — находя ладонь истинного, чтобы мягко сжать, серьёзным обеспокоенным голосом прерывает Макс. — Скажи правду: как ты себя чувствуешь? Мне нужно позвать врача?       — Нет, я не хочу врача. Всё сносно, — практически честно отвечает Джордж, чувствуя, как болезненно ноет плечо. — До утреннего обхода оно может подождать, — Макс внимательно следит за лицом истинного, пытаясь уловить ложь. — Сколько сейчас времени? Сколько я проспал?       — Сейчас без двадцати четыре. Уже суббота, — пару раз ударив по экрану телефона, чтобы посмотреть время, отвечает Макс. — То есть, где-то тринадцать часов.       — Мало. В тот раз меня на два дня вырубило, — негромко подытоживает Джордж, и Ферстаппен недоверчиво хмурится, слыша нотки смеха в хриплом голосе. — Хотя, взирая на медицинское образование прошлых специалистов, что вели мой случай, удивительно, как они не переборщили до того, что я передозировку не схватил и не сдох.       — Джордж, — с укоризной произносит Макс, сильнее сжимая его ладонь. — Хуёвое замечание, — искренне говорит он, чувствуя, как нутро на эти слова и на сам факт этой возможности противно скулит. Одна мысль о потере Джорджа вызывает адскую боль и волну негативных эмоций где-то там внутри, которая ищет выход наружу слезами. Он не хочет терять Джорджа. Ни метафорически, ни реально. Макс больше не представляет, как без него жить.       — Прости, это нервное, — мягко отзывается Расселл и склоняет голову к правому плечу, чтобы было проще смотреть на парня. Тот заторможено, но всё же кивает с неким пониманием, не позволяя себе и улыбки. Лишь смотрит как-то прямо, взволнованно и внимательно, чего-то ожидая. — Ты меня боишься теперь?       — Я дам тебе три секунды, чтобы ты прочитал в моих глазах ответ, — чётко отвечает Макс. Джордж лишь хмурится на это и правда пытается что-то высмотреть на лице истинного. — Заметил? Там была строка, что это тупой вопрос, а ты идиот. Господи, schatje, разве я сидел бы тут, если действительно тебя боялся?       — Ты мог и спокойно ответить. Во-первых, я правда загоняюсь. Во-вторых, я после аварии и припадка — мозги не соображают.       — Они и до этого у тебя не слишком соображали, — спокойно парирует Ферстаппен, а после, не давая британцу возмутиться, подсовывает стул ближе, кладя руку Джорджа себе на колени. — В любом случае, отложим эту ссору. Тебе нужен отдых.       — А остальные? — игнорируя сказанное, продолжает волнующую для себя тему Расселл.       — Никто тебя не боится. Будь уверен, — мягче произносит Макс. — Некоторые так вообще были в восторге от того, насколько горячим был его истинный альфа.       Джордж косится взглядом на абсолютно серьёзное лицо парня. Лишь голубые глаза выдают лукавость.       — Я был в бессознании, солнце.       — Но это не отменяет того, насколько горячей машиной для убийств ради меня ты стал.       — Ты идиот.       Макс лишь довольно улыбается, рассматривая то, как расслабляется лицо Джорджа, когда он всё же негромко посмеивается. От этого внутри разливается тепло и осознание, что всё хорошо. Всё уже есть и будет хорошо. У них так точно.       — Что с Йосом? — когда всё же момент смеха проходит, спрашивает важное Расселл.       — Отца взяли под стражу, но он сейчас в больнице, из-за тех травм, которые ты ему нанёс, — негромко отвечает Макс, невольно растирая большим пальцем костяшки на руке истинного. Джордж едва слышно хмыкает и опускает взгляд на их переплетённые руки. — Я выдвинул обвинения насчёт покушения на жизнь от твоего лица на правах истинного… — добавляет он ещё тише, боясь сказать что-то не то. Но Расселл, кажется, ни на что не реагирует. — И от своего.       Эта фраза заставляет Джорджа вздрогнуть и поднять настороженно-взволнованный взгляд на парня. На пару секунд он ловит себя на мысли, что ему послышалось. Но Макс выглядит более, чем уверенным, хотя не без усталости и некой нотки страха в любимых голубых глазах.       — За нарушение медицинской тайны и давление аурой в свою сторону, — объясняет он, а после вздыхает, понимая, что не этого ждал Расселл. — Я пока не готов признавать факт падения даже в закрытом суде. Вдруг, где всплывёт… Хотя я более, чем уверен, что Шарль и Люсиль согласятся выступить свидетелями. Насчет Вик… имею сомнения.       — Я всё понимаю, солнце, — хрипло отвечает Джордж, сильнее сжимая холодную ладонь.       — В любом случае, вместе с фактом нарушения тайны природы, давления и покушения на твою жизнь — ему надолго хватит.       Британец едва заметно согласно кивает, с неким невесёлым смешком подмечая, что, чтобы Макс выступил против Йоса, нужно было пожертвовать собой. Конечно, в голос он никогда этого не скажет, но его крайне греет тот факт, что он для Макса значит куда больше, нежели отец. И это даже не про истинность. Про любовь. Про выбор. У сердца вновь жмёт.       — Мне выдвинули встречные обвинения? — решая задать волнующий вопрос, Джордж склоняет голову набок. Макс, на удивление, заметно приободряется: его уголок губ ползёт вверх, а в глазах загораются небольшие огоньки.       — Я не знаю, как Тото это делает, но, во-первых, об этом инциденте знают лишь высокопоставленные в ФИА и все участники событий, которых заставят подписать NDA. А, во-вторых, все засвидетельствовали, что припадок был вызван именно моим отцом, отчего даже если papa, будет настаивать на противоположной версии, ему это не поможет, — Джордж чувствует, как внутри что-то отлегает от этих слов. — Так что передачки тебе носить мне не придётся, как и ребёнка за те минут десять или сколько там того свидания, нам с тобой делать тоже.       — Господи, Макс, ты такой идиот, — слабо посмеиваясь, ведь от каждого движения в груди неприятно отдаётся болью, отзывается Джордж. — Я прямо вижу, как на вопрос нашего ребенка: «откуда берутся дети?», Шарль лукаво выдает: «в твоем случае — из тюрьмы».       — Зато можно будет по-новому интерпретировать сказку о принцессе, заточённой в башне, — практически серьёзно произносит Макс. После этого звучит очередной негромкий, но искренний смех, прерывающийся шипением из-за болезненных ощущений в теле.       — Боже, какой пиздец, — честно изрекает Джордж, недоверчиво покачивая головой. Утыкается взглядом в потолок, который в тусклом свете ночи отдаёт серым и хмыкает. Это всё звучит, как сюр, хотя, быть честным, четыре месяца назад для него и его истинность с Максом — звучало, как сюр; что он его полюбит — звучало, как сюр. Что будет защищать и скорее пожертвует собой, нежели позволит кому-то причинить ему вред. За последнюю мысль крайне остро цепляется его сознание. — Прости меня, — внезапно сдавленно и едва слышно выдыхает он, косясь на парня. А именно на припухшую, синеватую щёку. Тот искренне хмурится, слегка покачивая головой:       — За что?       — За то, что не успел среагировать, и…       — Господи, Джордж, — с мягкой усмешкой взвывает Макс, недоверчиво покачивая головой, — ты сломал моему отцу запястье и несколько рёбер, вывернул вторую руку и, в прямом смысле, расцарапал плечо с лицом, отчего он теперь походит на Призрака Оперы. И всё это в припадке, взирая на сотрясение мозга и истощённость, — голос звучит негромко, но ласково, успокаивающее и размеренно. — Я думаю, твою замедленную реакцию можно на травмы списать. И я как-то переживу одну несчастную пощёчину.       — Никто не должен к тебе так прикасаться, — тихо, но предупреждающе возражает Расселл. Чувствует, как его нутро неодобрительно едва слышно рычит из-за всей этой ситуации. Злится на человеческую половину и её заторможенность, эту уязвимость в моменте из-за которой пострадал истинный.       — Я знаю это, и ты отлично с этим справляешься. Теперь ко мне ближе пяти метров никто не подойдёт.       — Не утрируй.       Макс лишь многозначно вскидывает плечами на это, расплываясь в тёплой улыбке. В темноте больничной палаты, которую освещает лишь свет луны, он выглядит по-особенному прекрасным и мягким. Джордж чувствует, как у сердца тянет от этого невероятно родного и его вида Макса. Голубые глаза, отдающие сейчас серым, взъерошенные волосы (видимо, сидел подле него и от нервов их теребил, как обычно это делает), к которым хочется прикоснуться, и эти пухлые губы со вкусом вишни, которые даруют лишь ему эту невесомую, почти что нежную улыбку. Господи, он так его любит, что трудно выразить словами.       От очередного осознания этого факта внутри всё переворачивается, отдаваясь приятным током по телу. Кажется, даже истощённое недовольное нутро глушится в своих метаниях.       — Иди сюда, — зовёт Джордж и слегка двигается на больничной койке, чтобы освободить немного места для парня.       — Сомневаюсь, что бы это одобрила та злая медсестра, которую я едва уломал позволить мне тут остаться, — прищурив один глаз, честно отвечает Макс, но всё же встаёт на ноги. Джордж крайне бледный, отчего почти что теряется на фоне больничных простыней. Припадок истощил и вытянул практически все жизненные силы. — Даже аргумент с успокаивающими феромонами не сработал.       — А что же тогда сработало? — слабым голосом интересуется Джордж, чувствуя внезапную волну усталости.       — Автограф и подарок для сына. Пришлось пожертвовать своими часами.       — Какими часами? — в момент испуганно спрашивает Расселл.       — Не теми, — спешит успокоить Макс, как-то недоверчиво усмехаясь. — Ты реально думаешь, что я могу кому-то отдать твой подарок в честь наших отношений?       Когда Ферстаппен проговаривает это вслух, то Джорджу сразу же становится не по себе, что он мог об этом подумать. Это же полная глупость. Это важная вещь для Макса. Видимо, мозги всё ещё не на месте.       — Напоминаю: у меня сотрясение, и я после припадка, — мягко улыбается он. — И вообще я хочу, чтобы ты меня обнял, — честно и как-то по-детски, но всё равно хриплым голосом добавляет Джордж, возвращаясь к начальной теме их разговора. — Мне плохо без тебя.       Ферстаппен ищет что же ещё сказать, чтобы не нарушать покой больного, но ничего не находит, отчего всё же сдаётся и аккуратно залезает к истинному, стараясь причинить как можно меньше боли. Ложится на бок, устраиваясь около правого плеча, которое относительно здоровое в сравнении с другим.       Ловя себя на глупой идее, чтобы поиздеваться и дать понять, что бывает, когда нарушаешь устав, он медленно и плавно ползёт ладонью по бедру Джорджа вверх. Макс сомневается, что бы медсестёр при утреннем обходе в мужском отделении удивлял стояк, но вот покрасневшего британца, посозерцать хочется.       — Макс, угомонись, — аккуратно накрывая своей ладонью ладонь истинного, негромко издаёт Джордж. — У меня сотрясение и слабость. Как бы я не хотел тебя, но всё же я бы сейчас поспал. И вообще, ты реально такой сексуально активный.       — У меня секса до тебя четыре года не было.       — Ого. Неожиданно. Но теперь я понимаю, почему ты такой бешеный был.       — Расселл, блядь.       — Ну, ничего, теперь я знаю, что нам нужно будет многое наверстать.       — Идиот, — наигранно возмущённо шикает на него Макс и, не сдерживаясь, ударяет его ладонью по груди. Это получается куда сильнее, нежели планирует голландец, ибо Джордж тут же чувствует, как в организм перестаёт поступать воздух.       — Блядь, ай!       — Ой, прости! — тут же негромко издаёт Ферстаппен, приподнимаясь, чтобы посмотреть насколько болезненная гримаса искривила лицо истинного.       — Всё нормально, — покашливая, спешит заверить Расселл, чувствуя неприятное гудение в теле. Через пару секунд он улавливает, как любимая вишня окутывает его уставшие рецепторы. Они едва различают феромоны, но даже те небольшие нотки заземляют своим пониманием. — Слушай, — внезапно негромкий голос Джорджа прерывает тишину больничной палаты. Ферстаппен тихонько вопросительно хмыкает и глядит на луну сквозь окно. Щекой ощущает, как размеренно бьётся сердце в груди, к которой жмётся. — А если бы я предложил тебе сейчас выйти за меня — ты бы согласился?       — Как будто у меня есть выбор, — совсем не раздумывая над ответом, фыркает Макс. Приподнимает уголки губ в мягкой усмешке, когда чувствует нежное поглаживание британской ладони на своей спине.       — Есть, — всё также в пол голоса возражает Джордж, и опускает подборок, косясь в сторону истинного, чтобы увидеть его лицо, — ты можешь сказать, что это слишком рано.       — Джордж, в каком-то понимании, это уже слишком поздно, — Макс ловит блестящий взгляд серых глаз, чувствуя, как внизу живота бабочки вновь печально-приятно бьются о стенки. — Я не хочу думать, как бы могли сложиться наши отношения, узнай мы об истинности раньше — всё же не хочу загоняться и осознавать, сколько мы потеряли. Но то, что мы бы могли быть счастливы на несколько лет раньше — это факт. И быть может, мы имели не только кольца на безымянных пальцах.       Расселл, голова которого всё ещё болит, отдаваясь неприятным гудением, не сразу понимает о чём говорит Макс. О ребёнке. Об их возможных детях. От этого в груди вновь разливается тепло, а приятная тоска окутывает тело, отдаваясь током во все нервные окончания.       — Я люблю тебя, Макс.       — Я тоже тебя люблю, Джордж.       — Я, правда, очень рад, что ты мой истинный, — едва слышно шепчет Расселл, обдавая тёплым дыханием лоб парня. — Я бы никогда не хотел кого-то другого.       — Это взаимно, schatje. Я всё ещё не осознаю, как мне с тобой сильно повезло. Впервые в жизни повезло. Но спасибо, что ты есть, и что со мной.       Джордж лишь улыбается. Невесомо и нежно. А после подаётся вперёд и затягивает Макса в чувственный поцелуй, осознавая одно, что в их мире наоборот многое ещё не на своих местах, но они всё исправят.       Обязательно.