в мире наоборот

      Понедельник. Вторая негоночная неделя. Квартира Джорджа Расселла. Монте-Карло. Монако.       10:34       Если бы Оливер мог, он бы превратился в пепел. Просто в кучку пепла, который бы Джордж с удовольствием втянул пылесосом и смыл в унитаз. Но — к счастью или нет, — какой бы холодный и колючий взгляд не был сейчас у Расселла, испепелять им он всё же не умеет. От того и приходится сидеть под этим дулом пистолета и ждать, когда палач произнесет хоть какой-то вердикт. К слову, ждет Оливер уже практически час — ровно с того момента, как неуверенно переступил порог квартиры вслед за Кими и тут же оказался вжат серым взглядом в диван. И вот ещё, к несчастью Олли, диван у Расселла п-образный, и на другом конце, с видом английского короля, спокойно восседает именно Джордж, слишком манерно потягивая чай. Держит блюдце с чашкой в руке, забросив ногу на ногу, и глядит на них с Кими так, словно не может решить: сначала наорать и придушить или просто всё же придушить.       — Джордж, слушай…       — Молчи.       Кими тут же затыкается от спокойного, но крайне холодного тона, которым Расселл, можно сказать, вдавливает его в спинку дивана. Делает очередной глоток и медленно переводит взгляд с него обратно на Оливера. Его аура заметно взросла после периода и теперь отдает холодом и свежестью чего-то между свежескошенной травой и пеной для бритья. Джордж не особо любил «теорию ароматов» в школе, но ему кажется, что это гамамелис. Характерный, узнаваемый «зеленый» аромат со сладкими цветочными нотками, словно мед. Ирония в неком роде потешает.       — Почему ты вообще вызвался помочь Оливеру?       — Он мой парень, разве нет? — спокойно отзывается Кими, глядя на старшего так, словно тот спросил полную чепуху. Расселл выразительно моргает.       — А Макс, в целом, моя пара, но мы что-то не спешили скрепляться узлом в мой период, — хмуро подмечает Джордж, как-то запоздало понимая, что не этот аргумент стоило приводить в пример. Как минимум, по изумленным и смущенным глазам напротив. Как максимум, потому что его нутро от одной мысли о потенциальном сексе с Максом, вновь бушующе шевелится, требуя. Вздыхает и отставляет чашку на журнальный столик, слегка наклонившись вперед.       — Но и мы, так сказать, не планировали, — тихонько подает голос Берман и тут же ощущает обжигающий взгляд серых глаз на себе.       — Дорогой Оливер, есть такая штука, которая называется «самоконтроль», и, если её развивать, можно многих вещей избежать и точно следовать плану, — обманчиво-елейным тоном говорит Расселл, слегка склоняя подбородок к плечу.       — Как будто ты себя в первый период мог проконтролировать, — едва слышно и недовольно бубнит себе под нос Берман, отворачивая взгляд в стенку. Джордж замирает. Его глаза моментально сощуриваются, а челюсти сжимаются практически до скрипа. Воспоминания первого периода возникают, кажется, из тьмы подсознания и неприятно бьют по самообладанию и сознанию. Хочется предупредительно зарычать.       — Значит, слушай сюда, Берман, ты…       Хлопок входной двери звучит как благословение для Кими с Оливером и как причина заткнуться для Джорджа. А ещё — как причина едва заметно глупо улыбнуться, чувствуя очередную волну потребности в чем-то большем. Запах вишни из-за уменьшения дозы супресантов уже ощущается более остро и четко. То есть, он всегда эту нить любимого запаха ощущал, за последние три дня тот в целом становится настолько прекрасно ощутимым, что Джордж чувствует волну грёбаной ярости к Йосу, который приучил Макса это прятать. Как можно было прятать эту невероятную особенность?       За несколько секунд Ферстаппен появляется из-за поворота квартиры. Останавливается при входе в гостиную и не может сдержать насмешливого фырканья, когда осознает происходящее. Джордж, как самая строгая в мире воспитательница, восседает на дальнем краю дивана, а на лице имеет крайне сдержанное, каменное и максимально злое выражение. Всё тело натянуто, словно струна, а ноги, как всегда, слишком манерно закинуты друг на друга. Напротив, по другую сторону дивана, сидят два практически щенка, которые, может, и рады были бы сжаться друг к другу, но между ними добрых полметра и колючий взгляд Расселла.       — Вижу, у вас тут воспитательный процесс, — усмехается Макс, останавливаясь позади парней. Что Кими, что Оливер закидывают голову к верху и глядят на голландца, который до ужаса забавляется происходящим. Несмотря на уделенное внимание малышни к себе, он прямым взглядом смотрит лишь на Джорджа. Лукаво щурится, а после всё же опускает голову, встречаясь с глазами, полными мольбы.       — Макс, помоги нам.       — Я уже помог тем, что успокоил насчет оплодотворения, малой, — всё также беззаботно отзывается Ферстаппен на просьбу Антонелли. Взлохмачивает их волосы, а после, некрепко схватившись ладонями за головёшки, возвращает их в прямую позицию, назад под пронзительно-испепеляющий взгляд Джорджа, словно наслаждаясь их страданиями. — И сколько он вас уже так маринует?       — Практически час, — бормочет в ответ Берман и тут же ёжится, чувствуя себя крайне некомфортно, когда Расселл вновь упирает в него лишь более предупредительный взгляд.       — Час? — присвистывает Макс, а после с легкой улыбкой смотрит на Джорджа, сидящего на противоположном конце п-образного дивана. — Тебе заняться нечем? Отстань от детей, мама-Джордж. Это просто секс с узлом. Да, без защиты. Да, бывает, — с каждым предложением Расселл лишь больше хмурится, раздражаясь этой, по его мнению, неуместной легкомысленности и насмешливости Ферстаппена. — Но всё же обошлось. В целом, ещё немного, и я наоборот подумаю, что ты разочарован тем, что не станешь дедушкой.       — Господи…       — Кими, молчи, — негромко докидывает Макс на едва слышный вой малого. Не отрывает глаз от своего истинного, рассматривая эту холодную, каменную маску. Господи, то ли это гормоны от предстоящей жары, то ли Джордж невероятно, блядски сексуален в этой своей статичности. Этот серый, жесткий взгляд исподлобья, эти напряженные черты лица, играющие мышцы у линии подбородка, раздраженно подлетающие крылья носа и губы… Господи, эти тонкие мягкие губы.       Ферстаппен сдавленно сглатывает острое желание поцеловать британца прямо сейчас. Всё же, хватит потрясений для малышни. А то будут какие-то эмоциональные качели.       — Я вижу, ты на их стороне, — недовольно сощуривает глаза Расселл, утыкаясь взглядом поверх голов парней на своего истинного. Макс вздыхает, смотря как-то снисходительно. Расплывается в маленькой улыбке, а после крайне медленно облизывает нижнюю губу, закусывая. Кими видит, как в глазах старшего напротив вспыхивает странный огонек чего-то иного, и боится посмотреть вверх, чтобы не осознать причину этого огонька и не стать свидетелем того, что может испортит психику.       — Я на стороне любви и, — Макс быстрым движением хватает парней за затылки и резко наклоняет головы влево, тем самым показывая пластыри, которые виднеются из-под воротников футболок, — и связи.       Джордж пару секунд изучает мягкое лицо Ферстаппена, эти его сверкающие смехом голубые прекрасные глаза, а после скользит взглядом вниз (задерживаясь на губах немного дольше, нежели надобно), по его груди, плечам и рукам, наконец-то заостряя внимание на том, что он ему показывает. Привычные телесные полоски, скрывающие имена истинных, которые тянутся из-под ткани одежды и заканчиваются у стыка шеи и линии подбородка с ухом. После скользит взглядом немного в сторону и замечает, какими умоляющими и смущено-виноватыми глазами на него смотрят Кими с Оливером.       — Да, и, к тому же, они всё же истинные. Разве не чудо?       — Да уж, неимоверное счастье, — устало вздыхает Джордж и наконец-то закатывает глаза, заметно расслабляясь. — Но это не отменяет того, что это было крайне халатно с их стороны.       — Но всё же обошлось, — мягко возражает Макс, неосознанно продолжая удерживать головы парней во всё том же наклоненном состоянии. Не то, чтобы они не имели подобных тренировок, как пилоты формулы-1, но всё же отдохнуть на летнем перерыве хотелось бы. — В следующий раз они будут осторожней.       — Блядь, не говори «следующий раз», ты знаешь мою фантазию, — морщится Джордж, с недовольным цоканьем ведя головой в сторону. Ферстаппен усмехается.       — А что, моя помощь с фантазией не перебивает? — беззаботно спрашивает он. Олли с Кими изумленно расширяют глаза, осознавая сказанное, и, не имея возможности переглянуться, утыкают их в Расселла, который, если бы пил чай, хорошенечко так поперхнулся. Игнорирует шок парней и глядит на спокойно улыбающегося Макса слишком ошеломленно. Господи, этот чёртов голландец перестанет когда-нибудь говорить всё, что думает, тем самым смущая его и выбивая землю из-под ног? Мысли сразу же уносят к ощущениям тела Макса в воде и его слишком близкого нахождения. Смазанные картинки, которые преследуют уже вторую неделю с приближением жары истинного и его более сладкого и теплого запаха, становятся лишь четче и желаннее.       — Ферстаппен, — предупредительно шипит Джордж крайне низким и густым голосом, в котором можно уловить всё. — Ты можешь немножечко фильтровать то, что ты говоришь? Пожалуйста, — слегка сощуривая глаза, спрашивает он. Макс лишь беззаботно вскидывает плечами.       — Не знаю, — на устах медленно растекается томная улыбка, взгляд становится глубже и с каким-то внезапно тлеющим огоньком, — а нужно?       — Макс, ты…       — Может, ты нас уже отпустишь? — прерывая Джорджа, неуверенно подает голос Кими, и это заставляет Макса прийти в себя. Нутро недовольно скулит, не желая вылезать из этого состояния эйфории, которое устанавливается за несколько минут разговора. Чем ближе жара — тем больше растет желание, которое всё ещё глушится блядскими воспоминаниями и тьмой, висящими фоном в сознании.       — Да, простите, — отвечает Ферстаппен и забирает свои ладони от голов парней. Обходит диван и направляется к истинному, чтобы сесть рядом.       Кими с неким изумлением наблюдает за тем, какой улыбкой сверкают глаза старшего. Нет, он понимал, что отношения парней движутся, да и та молчанка в неделю давала понять, что привязанность есть, но эти огоньки… Медленно он оборачивается к Оливеру и пытается по его реакции понять, видит ли он то же, что и он. Но тот почему-то хмурится, как-то рвано втягивая воздух.       Ферстаппен подходит к Джорджу и останавливается у края, глядя сверху-вниз на истинного. Тот непонятливо хмурится, отчего невольно облизывает нижнюю губу кончиком языка, и это заставляет Макса вновь отмахиваться от той фантазии с уздечкой. Быстро падает на край дивана и боком подталкивает парня подвинуться, на что Джордж недовольно цокает языком, но всё же подсовывается, закатывая глаза.       — Мог и по другую сторону сесть.       — Я хочу с краю.       — Ты ребенок, Макс.       — Это лучше, нежели быть сухим взрослым, как ты, — спокойно парирует Ферстаппен, переводя взгляд на парней и даря им улыбку, мол, ну правда же? Те лишь глупо моргают, наблюдая за динамикой. На футболе она была более… не такая?       — Макс, а ты нормально себя чувствуешь? — внезапно спрашивает Оливер, слегка ведя подбородком в сторону.       — Да, — с непонятливой улыбкой кивает голландец, — а почему ты спрашиваешь?       — Просто от тебя такой запах, будто бы…       — Берман, за своим омегой следи, — тут же предупредительно шикает Расселл, невольно ощетиниваясь. Оливер дергается от этого, поддаваясь назад, словно пытаясь вжаться в спинку дивана. Макс с неким опозданием осознает, что его запах вишни сейчас чувствуется куда острее и четче из-за предстоящей жары, и именно это и настораживает Бермана.       — Джордж, ты меня ещё к Олли не ревновал, — закатывает глаза Ферстаппен, привычно ударяя тыльной стороной ладони по предплечью истинного. — Господи, успокойся.       — Боже, у меня такое впечатление, словно родители при мне решили молодость вспомнить, — устало взвывает Кими, закрывая лицо ладонями. Поддается вперед и ставит локти на колени, издавая едва слышный стон мучения. Оливер лишь смазывает по истинному понимающим взглядом и глупо моргает, не решаясь как-то дотрагиваться до него в присутствии Джорджа и того, какой он на взводе.       — Так, вернемся к более важным вопросам — мы на собрание ехать-то будем? — хлопает в ладоши Макс, привлекая к себе внимание. Парни напротив кратко моргают и утыкаются взглядами в него, после чего аккуратно переводят взгляд на Расселла, который вновь берется за свой чай. — На него не смотрите. Олли, то, что ты едешь стало ясно ещё… когда это у вас там произошло.       — Макс! — недовольно сопит Джордж, хлопая его рукой по колену. — Прекрати.       Но широкая улыбка Макса наоборот лишь говорит о том, что он прекращать не собирается. Даже больше — его крайне забавляет происходящее и то, как искусно Кими (и он сам сейчас), ездит на нервах британца.       — Да господи, ладно, — со смешком закатывает глаза Ферстаппен. Смазывает мягким взглядом по злому истинному и едва ли сдерживается от того, чтобы поцеловать его прямо сейчас перед малыми. — В любом случае, Оливер, ты теперь можешь приходить на все собрания.       — Ура! — первым радостно восклицает Кими и тут же повисает на шее у своего истинного, который слишком машинально обнимает его в ответ под всё ещё пронзительно-предупреждающим взглядом Джорджа.       Господи, он искренне молится на то, чтобы они не сделали никакой херни, из-за которой бы потом пришлось оправдываться перед Тото и родителями Кими. Джордж невольно сглатывает, вспоминая Веронику, эту шикарную итальянку-омегу, которая может заткнуть своим взглядом даже Вольффа с его невероятной аурой уверенности. Он больше, чем уверен, что мир выиграл от того, что она именно омега, ибо была бы альфой — Италия бы не стояла на месте с таким нравом.       — Так, обговорим, несколько правил нашей стаи, Олли, — допивая чай в два глотка, роняет Джордж строгим голосом и вновь отставляет чашку на стол. — Первое: конфликты мы не развиваем.       — Но я не собираюсь…       — Конфликты мы не развиваем, — четче повторяет Расселл, вскидывая бровью.       — Джордж, ты давишь, — как бы между прочим вставляет пять копеек Макс, рассматривая свои ногти. — Перестань это делать.       — Макс, но…       — Конфликты мы не развиваем, — с милой улыбкой повторяет сказанное истинным Ферстаппен, с давлением в глазах смотря на Джорджа. Тот несколько секунд смотрит в ответ, но всё же недовольно выдыхает и, пыхтя, как старый паровоз, рвано кивает, вновь возвращаясь взглядом к парням напротив. Те молча, но крайне изумленно переводят взгляд с одного на второго, словно следя за игрой в теннис. И, кажется, Джордж сейчас проиграл очко без боя. Ого.       — Второе: если ты берешь обязанность, как альфа, выступать источником подпитки и защиты омег и бет, ты должен осознавать свою ответственность перед стаей и ребятами, нутро которых начнет к тебе привыкать и доверять. Понял?       — Понял, — со сдавленными глотком кивает Берман, чувствуя, как поддерживающе обвивает его за предплечье руками радостный Кими.       — Надеюсь, напоминать механику, что нутро омеги начинает привыкать лишь на восьмое-двенадцатое собрание, не нужно? — Олли слегка недоуменно сводит брови, и Джордж не сдерживается — закатывает глаза так, что, кажется, видит свой мозг изнутри. — Ты, как и Кими, биологию прогуливал или что?       — Ну, я просто никогда не думал, что буду участвовать в столь старой штуке и…       — Берман, — быстро и раздраженно прерывает его Джордж, поддаваясь вперед и ставя локти на колени, руки переплетает в замок, — во-первых, не «участвовать», а «быть частью» — это разные вещи. Если ты хочешь лишь «участвовать» — можешь сразу не приходить. Во-вторых, если ты соглашаешься присоединиться, ты должен понимать, какие обязательства на тебя возлагают. Ты делишься своим запахом и тем самым даешь обещание защищать каждого омегу и бету, которые входят в нашу стаю. Если ты будешь пропускать собрания, игнорировать их, пренебрегать обязательствами — разговор будет другой и крайне неприятный. Ты меня понял?       Макс чувствует себя щенком, у которого впервые скачут гормоны. Молча он впивается взглядом в профиль рядом сидящего истинного и не может понять, то ли Джордж всегда был таким невероятно сексуальным, то ли всё же это предстоящая жара всё умножает в стократ. Эти крепкие челюсти, сжатые сейчас до играющих желваков у линии подбородка, эти крылья носа, которые раздуваются при каждом рваном вдохе недовольства, эта копна каштановых волос, которая кудрями падает на глаза, что сверкают опасностью и предупреждением. Эта крепкая, длинная шея, на которой покоится его имя под пластырем, эти тонкие, но невероятно мягкие губы, которые хочется целовать всегда… Господи, его истинный блядски горяч. До неприличного горяч.       Нутро одобрительно тянет и напоминает о перспективе секса с узлом, которая сейчас уже и не слишком пугает с эмоциональной стороны. Пугает со стороны практики, но, господи, эти смазанные картинки с участием Джорджа словно набатом бьют по голове и сознанию своим трепетом предвкушения и желания. Взгляд невольно опускается вниз, и Макс заостряет внимание на мышцах рук, на которых расползается едва заметная паутина вен от напряжения. Он сдавленно сглатывает, когда мысли вновь идут не в ту сторону, подкидывая фантазию, где эти самые руки его вжимают в матрас. Тело отзывается волной желания.       — Оливер, спрашиваю ещё раз: ты меня понял? — голос Джорджа изначально звучит, словно из-под толщи воды. Макс глупо моргает, а после возвращается окончательно в реальность. Смазывает взглядом по этому невероятному профилю истинного, а после быстро переводит взгляд на парней по другую сторону дивана, чувствуя себя так, словно подрочил, пока в соседней комнате находилась мама. Блядь. Гребанные гормоны. И это ещё даже не жара.       — Джордж, мне не пятнадцать. Я всё понимаю и обещаю не пренебрегать обязательствами, — примирительно поднимает обе руки Берман. — И да, ты от меня не в восторге, но, может, постараемся примириться? — с некой надеждой спрашивает Оливер, и Макс невольно накидывает ему пару очков за попытку и бесстрашие. Глядит на Кими, который с некой мольбой смотрит на Джорджа, а после вновь утыкается глазами в своего истинного, видя все недоверие и тень некого пренебрежения на лице.       — Будь к нему снисходительней, — наклоняясь ближе, негромко просит Ферстаппен и аккуратно, словно это в порядке вещей делать при остальных, кладет ему ладонь на колено, слегка сжимая. Джордж дергается и смазывает по этому нечитаемым взглядом. Не то, чтобы другие не догадывались, что у них с Максом что-то движется, но так сразу же проявлять жестами буквально с первого дня собрания стаи… Ну, они это не обговорили, но и странно это будет скрывать.       — Ладно, — нехотя соглашается Расселл скорее под давлением мягкого взгляда голландца, нежели от искреннего желания наладить контакт с Оливером. Впрочем, не факт, что наладить получиться, так ведь? — Кстати, третье правило: на собрании никаких поцелуев или же…       — Погоди, — вновь встревает Макс, отчего Джордж устало закатывает глаза, но всё же терпеливо оборачивается к рядом сидящему истинному, — нас это тоже касается?       — Макс.       — А что? — искренне продолжает Ферстаппен. — Я, в целом, не понимаю этого вашего негласного правила: ну типа вы же пара, почему нельзя проявлять эмоции? Пусть обжимаются себе, главное, чтобы прикол с узлом не повторяли.       — Господи, — Кими опять смущенно стонет, закрывая лицо ладонями. — Я уже перехотел куда-то ехать.       — Так, Андреа, помолчи, — отмахивается Джордж рукой от младшего, словно от назойливой мухи. — Макс, это обычное уважение к остальным. Мы всё же собираемся провести время вместе, а не сидеть по парочкам. Это собрание, в первую очередь, делается для биологической составляющей, — Ферстаппен как-то снисходительно фыркает. — Господи, не для той биологической составляющей.       — Боже, мы можем уйти? — встревает Антонелли, поглядывая на побелевшего истинного рядом. Оливер, кажется, проглатывает язык, ибо молчит и даже не думает что-то говорить.       — Сидите на месте, — в этот раз шикает Макс, даже не посмотрев на парней. — Но никто же не собирается узлом скрепляться, просто поцелуи… Как у Шарля и Алекс на знакомстве.       — Да, и ты сказал, что это тошнотворно, — тут же возражает Расселл.       — Ну, у них да, — словно это очевидно, вскидывает плечами Макс.       — Это уже какие-то двойные стандарты.       — Еще немного и я подумаю, что ты не хочешь со мной целоваться.       — О боги, — изумленно бубнит себе под нос Оливер. И Кими лишь понимающее кивает, сжимая его ладонь.       — Блядь, Макс, я хочу с тобой целоваться. Но мы можем не обсуждать это при них? — выпаливает Джордж и, не посмотрев, тычет ладонью в сторону напротив сидящих парней.       — У меня реально впечатление, словно я со своими родителями время провожу, — негромко стонет Кими.       — Тогда я могу считать это репетицией знакомства? — пытаясь подбодрить, как-то устало улыбается Оливер, наконец-то сталкиваясь взглядом со своим истинным.       — Поверь, они ещё хуже. У них сейчас гормоны весь дом пропитали. Они хотят завести третьего ребенка.       — Да, судя по всему, эти тоже.       — Оливер, — внезапно обманчиво-елейным голосом зовет парня Джордж, и стоит ему настороженно поднять взгляд, как в серых глазах напротив вспыхивает предупреждающий красный огонек. — Заткнись нахуй.       — Джордж, прекрати давить на ребенка, — терпеливо, но уже с заметными нотками раздражения отзывается Ферстаппен.       — Макс, он не ребенок, — тут же возражает британец. — Он уже полноценно умеет размахивать своим узл…       — Так, молчи, — Макс взмахивает указательным пальцем перед лицом истинного, обрывая и заставляя заткнуться. — Боже, это я должен быть на взводе от предстоящего, а не ты. Вырубай свой альфаметр, блядь, и расслабься, — словно понимая один из корней проблемы, докидывает он. Какого бы из себя собранного и понимающего Джордж не строил — предстоящая жара его тоже немного выбивает из колеи. — А вообще, мы так и не дошли до консенсуса: почему нельзя проявлять эмоции?       Ферстаппен упирает в него прямой и вопросительный взгляд, так и говорящий: «ну, я жду адекватного аргумента». Малышня по другую сторону дивана всё ещё слишком изумлена открывшимися фактами и как-то даже вдохнуть нормально не могут, боясь попасть под горячую руку разборки. Макс с Джорджем реально выглядят, как их родители с двадцатипятилетним стажем отношений и опытом ссор. И это… ну, пугает, удивляет и, в неком роде, смешит.       Расселл вздыхает, на мгновенье косится взглядом в сторону, а после негромко роняет:       — Я просто хочу, чтобы никто не чувствовал себя лишним и… не знаю. Не в своей тарелке, — он ведет рукой, словно отмахиваясь от какой-то мысли. — Одно дело собираться, когда вас четыре или пять человек, а другое — когда десять и маленький ребенок.       — Так ты волнуешься из-за того, что нас стало больше, герр глава альфа, — в момент тянет Макс, расплываясь в осознающей улыбке. Да, в этот раз их куда больше, взирая на всех партнеров членов стаи, которых Оскар ради пробы предложил позвать, взирая на истинность Бермана.       — Я не глава, — тут же возражающее выпаливает Джордж. — Точнее не один.       — Короче, понятно, — отмахивается от этого замечания, словно от чего-то максимально неважного, Ферстаппен, хлопая себя по коленям. Начинает вставать, игнорируя крайне возмущенный взгляд истинного, и смотрит на парней на другом конце дивана. — Всё, едем. Шарль заждался.       — Макс, ты обесцениваешь мои проблемы, — тут же обиженно восклицает Расселл, наблюдая за тем, как Макс вытягивает свой телефон.       — Вот когда сначала эти самые проблемы проговоришь вслух — что-то и будем обсуждать, — бубнит себе под нос голландец, отходя от дивана, параллельно отвечая другу в вотсапе, — а сейчас — на выход к машине.       Макс невнимательно тычет рукой в сторону выхода из квартиры, всё ещё утыкаясь взглядом в экран. Джордж недовольно сопит, наблюдая за этим откровенным игнорированием его проблем. Подрывается на ноги и быстро подходит к нему, выхватывая телефон. Голландец недовольно цокает языком и оборачивается к истинному, пытаясь понять, какого хера он себе позволяет. То, что он так телефон у него выхватывал — Макс опускает как факт прошлого.       — Не игнорируй меня, Ферстаппен, — сощуривая глаза, требовательно шикает британец.       — Во-первых, я — Макс, — в том же тоне отвечает парень, — а, во-вторых, отдай мой телефон сейчас же, — и протягивает руку, ожидая назад свой гаджет. Расселл смазывает по этому лишь насмешливым взглядом и подсовывает лицо ближе, отчего приличное расстояние сокращается практически до грани.       — И не по…       — А можно мы на отдельной машине поедем? — прерывая Джорджа, негромко спрашивает Олли, переводя взгляд с одного парня на другого. Те смолкают и синхронно поворачивают головы в их сторону, словно вспоминая о присутствии ещё двоих людей. — Ну, чтобы вас не раздражать.       — Езжайте, кто вам запрещает? — тут же шикает в ответ Расселл, прерывая Макса, который хотел возразить, что они их не раздражают: раздражает его (да и всех) здесь другой человек.       — Отсутствие самой машины. Всё же, мы ещё не живем полноценно в Монако и машины не имеем. Ни я, ни Кими.       — Я вам свою машину не дам, — понимая, к чему клонят малые, решительно отрезает Джордж, скрещивая руки на груди. Оливер вновь неприятно морщится под пронзительным взглядом серых глаз и искренне внутри бесится, что, несмотря на возросшую силу, как-то выступить против страшно, да и неловко, взирая на то, что в ситуации со средствами защиты действительно немножко есть его вина.       — Макс, — с надеждой негромко тут же тянет Кими, устремляя крайне жалостливый взгляд на старшего. Тот осматривает парней, которые в присутствии Джорджа боятся на шаг ближе встать друг к другу, переводит взгляд на своего истинного с максимально недовольно-предупреждающим лицом, а после обреченно вздыхает.       — Ладно, — кивает он и лезет рукой в задний карман. — Держите.       — Ты лучший! — широко улыбается Антонелли, выхватывая ключи. На пару секунд виснет на шее Ферстаппена, отчего тот от силы объятий невольно кряхтит, а после подлетает обратно к Олли, беря его за руку.       — Только осторожно, — докидывает Макс, когда парни уже хотят завернуть за поворот квартиры.       — Ты это говоришь пилотам ф1, — насмешливо фыркает Кими, выглядывая головой из-за стены прихожей.       — Вот именно поэтому и говорю, — усмехается Ферстаппен, провожая взглядом кудрявую макушку.       Джордж всё это время терпеливо стоит перед истинным, время от времени кося взгляд в сторону, в ожидании, когда две причины его раздражения окончательно скроются с глаз, оставив наедине с главным источником его всевозможных эмоций. Нутро буянит от более насыщенного запаха вишни, который последующие дни будет лишь набирать свою четкость и резкость, и требует уже сейчас делать что-то. Это завлекает своими эротическими картинками, а ещё угнетает тем, с чем его истинному предстоит встретиться в первую очередь — с прошлым и попыткой пережить жару.       Когда звучит хлопок двери, Джордж с неким расслаблением хмыкает, но всё же продолжает раздраженно смотреть на истинного, скользя глазами по мягкой усмешке, сверкающим блеском глазам и естественному румянцу, который едва-едва проступает на шее, как обозначение предстоящего.       — Ты слишком добр к ним, — недовольно подмечает Расселл, вскидывая бровью.       — Кто-то должен быть, раз мама строгая, — сквозь мило-язвительную улыбку отзывается Макс. Слегка ведет подбородком в сторону, с неким вызовом глядя в серые глаза. Нутро одобрительно тянет и, словно самая качественная таблетка феромонов, заставляет заострить внимание на этих острых скулах, сжатых до побелевших пятен. Господи, сердитый Джордж — это отдельный вид искусства (даже в ссорах в паддоке это было заметно), но сейчас он чертовски горяч. Макс ловит себя на мысли, что из-за грёбаного нутра и гормонов все его мысли так или иначе сводятся к его истинному альфе и его сексуальности. Не сказать, что он против, но, боже, это только понедельник — до жары три дня, а впереди — два дня, которые нужно провести в компании стаи. Ему страшно от того, как всё обострится к четвергу — и вот надо было ему столько времени не проживать эту чёртову жару?       — Ферстаппен! — предупреждающе рычит он, наклоняясь ближе. Расстояние между лицами опасно сокращается, и напряжение, играющее в воздухе, начинает искриться. Макс чувствует, как нотки холодной ауры истинного смазывают по его рецепторам, показывая свое присутствие, и в момент это выбешивает. Он понимает, что сам специально Джорджа доводит, и, скорей всего, его контроль ещё пошатывается из-за того, что нутро чувствует предстоящую жару своего истинного омеги, но, блядь, какого хера?!       — Я — Макс! — тут же недовольно шипит он, щурясь и поддаваясь вперед. — И я всё ещё жду назад свой телефон, Расселл!       — Я — Джордж, — в том же тоне перекривляет его истинный, слегка ведя подбородком, отчего теплое дыхание обдает губы Макса, — и раз так нужно — то сам забери!       Джордж крайне показательно поднимает левую руку с телефоном вверх, расплываясь в слишком ублюдской улыбке. Не отодвигается от истинного, даже ни на йоту. Просто глядит на Ферстаппена, очень остро чувствуя любимую вишню и зарождающееся тепло, которые витают в этом неприличном расстоянии между их лицами. Поддайся вперед — и он сможет дотронуться своим кончиком носа кончик носа Макса.       — Ты ведь не думаешь, что я, как банальная девушка из фильма, буду сейчас пытаться забрать, взирая, что ты выше? — ровным тоном шепчет в ответ Макс, рассматривая то, как в серых глазах вспыхивают огоньки озорства и томности. Некого ребячества за этой тенью раздражительности.       — Я надеялся на это… — сквозь медленно расцветающую улыбку в полголоса отвечает Джордж, замечая, как взгляд голубых глаз мельком убегает к его губам. Что же, не только один на этой нужной волне.       — Ты — идиот, Джордж…       — Идиот, которого ты хочешь поцеловать, — всё также невозмутимо парирует он, с неким недовольством подмечая, что Макс никак на это не реагирует. Лишь продолжает смотреть ему в глаза, опаляя дыханием подбородок. Спустя полминуты молчанки терпеть эту тишину становится невыносимо. Негромко цокает языком: — Или не хочешь, я понял.       — Отдай телефон, Джордж, — игнорируя последние ремарки, тихо и с давлением повторяет Ферстаппен, вздергивая подбородком, и от этого их губы невольно оказываются на одном уровне на расстоянии не более семи сантиметров. Джордж шумно втягивает вишневый запах носом и резко опускает глаза на эти пухлые губы, которые сейчас сжаты крайне плотно и недовольно. Блядь, желание поцеловать крайне остро пульсирует в животе, и Джорджа бесит, что Макс не признается в этом. Кажется, его гормоны наоборот сейчас должны были вверх пойти. Не то, чтобы он хотел ими воспользоваться — всё же он в первую очередь думает о чувствах истинного — но это сексуальное напряжение между ними будет лишь возрастать к моменту жары.       — Я же сказал, — наклоняясь и тем самым сокращая к тем уже крайне неприличным трем сантиметрам, шепчет в ответ Расселл, вздергивая бровь, — забери…       Макс медленно втягивает воздух носом, пытаясь продолжать смотреть в эти серые глаза и видеть там крайнюю степень лукавства. Но всё же в момент опускает взгляд на эти блядски мягкие губы, понимая, что желание вновь к ним прикоснуться — не возгорается, а словно включается, как уже базовая настройка его организма.       — Как же ты меня бесишь, Джордж, — раздраженно сквозь зубы в полтона выплевывает Макс. Расселл усмехается на это, а после, видя едва заметное движение голландца вперед, всё же первым целует. Напористо, но аккуратно. Смазывает губами по губам Макса, словно пробуя этот вишневый вкус понемногу, чтобы не получить передозировку. Склоняет голову слегка направо и невольно сталкивается своим носом с носом истинного, от чего его недовольное цоканье исчезает в очередном поцелуе. — Я хотел тебя поцеловать, как только зашел и увидел тебя в амплуа строгой воспитательницы, — негромко выпаливает Ферстаппен, когда Джордж отрывается на пару секунд, сталкиваясь с ним лбом.       — Сука, какой же ты не романтичный, — в полголоса со смешком отвечает Расселл, а после кратко прикасается губами к уголку его губ в мягком и чувственном жесте, от которого Макс глупо улыбается, совсем не осознавая этого. Джордж с неким теплом замечает то, как в голубых глазах разгораются огоньки чего-то яркого.       — Это ты воспитательница, — усмехается голландец и немного агрессивно сжимает футболку истинного в районе груди в кулак, чтобы притянуть ближе. Не сказать, что разница в росте большая, но почему-то в последнее время он чувствует себя слишком Дюймовочкой подле Расселла. Тот на это самодовольно хмыкает — этот напор — что-то невероятное и слегка нетипичное для Макса. Хотя они всё ещё узнают друг друга, поэтому он уверен, что тот найдет, чем его удивить. Зависает в нескольких сантиметрах от губ истинного, не поддаваясь на провокацию, и это несмотря на то, что ткань тянут на себя всё более и более требовательно.       — Телефон, я так понимаю, нам больше не нужен?       — Заткнись, — поддаваясь вперед, шипит ему в рот Ферстаппен и тут же запускает язык. Смазывает по нижней губе, потом по верхнему ряду зубов, ощущая эти острые кончики спрятанных сейчас клыков, и, в конце концов, сплетается с языком британца. Чёртовы гормоны заставляют действовать слегка агрессивно и напористо, отчего обычный расклад невольно меняется, и сейчас Джордж выглядит слегка обескураженным от того, как голландец пытается вылизать ему рот. Альфа-нутро одобрительно гудит, а после внезапно затаивается, оставляя лишь человеческую половину один на один с заведенным истинным.       Джордж довольно усмехается, чувствуя, как желание — целовать — достигает пика. Быстро засовывает телефон в задний карман и спешит положить руки на поясницу Макса, притянув к себе. Вжимать Ферстаппена в себя — как одна из любимых вещей, напоминающая каждому из них, кто чей. С каждым напористым поцелуем, с каждой ощутимой улыбкой, и с каждым оттенком этого вкуса вишни, нутро лишь более одобрительно мурчит. Ладони медленно опускаются всё ниже и ниже, пока не оказываются на ягодицах Макса, несильно сжимая. В ответ на это Джордж лишь чувствует довольную улыбку истинного сквозь поцелуй. Господи, они не виделись всего день, и это слегка не нормально иметь такую жажду. Или же это предстоящая жара и гормоны? В любом случае, никто из них сейчас этим не заморачивается, ощущая крайне непереносимую надобность отдаться моменту.       — Кими забыл свой рюкзак, и я верн…       Берман застывает при входе в гостиную, словно олень в свете фар, или так, словно увидел, как два главных соперника на стартовой решетке целуются по-французски с распусканием рук. Да, конечно, они истинные, но, господи, они уже на этой стадии?       Джордж дергается первым и, не прибирая свои ладони с ягодиц Макса, резко оборачивается к парню, сверкая не только красными огоньками, но и предупредительно клыками, всем своим видом показывая, насколько он сейчас зол. Внутренний альфа недоволен, и как-то контролировать его, подпитываемого пониманием предстоящей жары истинного омеги, трудно.       — Сука, Берман, я тебя…       — Всё, мы внизу! — быстро перебивая гневное рычанье Расселла, Олли хватает рюкзак Кими за лямку и поспешно убегает из квартиры, нарочно громко хлопнув дверью. Джордж всё же негромко и раздраженно рычит, пытаясь взять себя в руки и спрятать клыки обратно. Оборачивается к тихо хохочущему под нос Максу, замечая его искреннюю потеху ситуацией.       — А тебе это всё нравится, да?       — Во-первых, это правда смешно, — с украдкой, между смешками отзывается Ферстаппен. — А, во-вторых, мне нравишься ты, — спокойно вскидывает плечами он, а после вновь пододвигается, чтобы поцеловать. — Так, спрячь свои клыки — мне хватает одной метки на губе.       — Я не могу, — терпеливо отвечает Джордж, рассматривая, какой улыбкой светится лицо истинного. — Я пытаюсь, но я слишком раздражен этим блядским брита…       Договорить не удается. Макс затыкает Расселла на полуслове, впиваясь крайне мягким, но требовательным поцелуем. Сминает губы, чувствуя холод и остроту клыков, которые понемногу всё же исчезают. Приятная мысль о том, что он является своеобразным успокоением для Джорджа, заставляет негромко насмешливо хмыкнуть ему в рот, а ещё отдается теплым трепетом где-то в районе третьего ребра.       — Ладно, — выдыхает Ферстаппен в губы напротив, — пошли. Нам ещё сорок минут к дому Шарля ехать.       — Я не хочу в горы… — как ребенок хнычет Джордж, пытаясь схватить Ферстаппена за руку, чтобы подольше подержать в своих объятиях. Тот искусно уворачивается, не поддаваясь на эту уловку.       — А я хочу, — беззаботно вскидывает Макс плечами. — А если я этого хочу — значит мы хотим этого вместе. Привыкай.       — Ничего себе заявление, — со смешком отзывается Расселл, изумленно рассматривая лукавое выражение лица напротив. — Ты ничего не перепутал?       — Напоминаю, — с важным видом взмахивает указательным пальцем Ферстаппен, — у нас омегархат. Меньше всякой хуйни нужно было говорить, если хотел равные права.       — Я пошутил лишь раз, — закатывает глаза Джордж, сохраняя на лице мягкую усмешку в виде приподнятых уголков губ.       — Но неудачно, — парирует Макс, вскидывая плечи. — Хотя, если, в целом, дать тебе выбор, ты всё будешь делать по приколу.       — Блядь, так и знал, что ты до сих пор обижаешься за охоту.       — Нет, Джордж, я до сих пор думаю над тем, как мне стать спокойным и обаятельным идеалом.       — Господи, Ма-а-акс…       — Я жду внизу!       И, слишком виртуозно сделав внезапный шаг навстречу к Джорджу, словно в попытке чмокнуть в губы, Макс быстро уворачивается от британских губ, при этом умудряясь выхватить свой телефон из заднего кармана. Расселл, слишком обескураженный этим, запоздало пытается вновь схватить истинного за руку, но тот, лишь коварно смеясь, как самый искусный маленький гринч, исчезает за поворотом квартиры. Хлопок двери заставляет Джорджа устало вздохнуть.       Что же, нужно пережить всего два с половиной дня.

***

      Понедельник. Вторая негоночная неделя. Шале семьи Леклер. Меолан-Ревель. Франция.       12:02       — Каждый раз меня смешит, когда в интервью ты говоришь, что у тебя не было денег на картинг, но у твоей семьи буквально шале на пятнадцать персон в французских Альпах.       — Ну, так, на картинг не было — grand-mère и grand-père были против моих занятий картингом — а на всё остальное было. Они же у меня миллиардеры, — беззаботно пожимает плечами Шарль, наблюдая за тем, как лучший друг выходит из машины Джорджа. — Не завидуй.       — Даже и не думал, — отмахивается Макс. — Просто в следующий раз, тарелки для своей Алекс будешь покупать за свой счет, внук миллиардеров.       — Ты мне всю жизнь будешь их припоминать?       — Тебе показать чек?       — Господи, ты сохранил чек?! — с неким изумлением восклицает Леклер. — Какой ты меркантильный!       — Я просто беднее тебя, — словно это очевидно, говорит Ферстаппен, разводя руками в стороны.       — Ой, да ладно тебе, — цокает языком Шарль, закатывая глаза. — Из нас двоих дорогие подарки от истинного получал ты.       — Не завидуй, — тут же язвительно усмехается в ответ Макс и слишком показательно ведет рукой с часами вверх, словно ладонью по волосам. Глаза Леклера на это загораются, как два бенгальских огонька. Но спрашивать пока что он не собирается, видя то, как друга распирает от позитивных эмоций — лучше при всех, чтобы он и смутиться мог.       — Ни в коем случае, друг. Я же не измеряю любовь Алекс подарками, — с самым невинным выражением лица отзывается Шарль, чувствуя, насколько испепеляющий взгляд мгновенно упирается в его висок. Макс хмурится и набирает воздуха в грудь, чтобы вернуть в ответ какую-нибудь язвительность, но не успевает, как Шарль лукаво усмехается: — Да и к тому, твой истинный всё же немножечко беднее тебя, но на цену твоего вот этого подарка ни разу в мастерской часов даже не пикнул.       — Ничего, что я здесь? — подает голос до этого тихий Джордж, тем самым привлекая внимание парней. Те оглядываются, замечая, как Расселл вытаскивает из багажника свою и максову спортивные сумки с вещами. С неким предупреждением оглядывает Шарля, давая понять, что не сильно горит желанием слушать, как обсуждают его финансовое состояние при нем же — ну имели бы совесть, наедине уж говорили — а после невольно убегает глазами к запястью Макса, с неким удовольствием подмечая, что он носит его подарок.       — Ты мне не мешаешь, если что, Расселл. Я, в целом, вас уже лишь вместе и воспринимаю — пахнете вы, всё же, уже примерно одинаково, — беззаботно отвечает монегаск, словно не понимая причины вопроса. — Я так понимаю, что скорей всего уже успели над смешиванием аур поработать с утра.       — Олли сказал? — недовольно сощуривает глаза Джордж, подходя ближе.       — Кими, — всё также спокойно улыбается монегаск. — Ладно, идемте, все уже заждались — вы последними приехали.       И не дожидаясь хоть какого-то ответа, Шарль разворачивается и первым спешит ко входу в дом. Макс хмыкает на весь этот разговор, провожая лучшего друга внимательным взглядом, а после переводит его на истинного рядом. На лице Джорджа отображается весь спектр счастья и неимоверного предвкушения от того, что его ожидает отдых в горах с внезапно слишком большой компанией — его стаей. Гребанный Берман со своим периодом, блядский Кими с его помощью, ебучий Оскар с его инициативностью.       — Ты выглядишь так, словно сожрал лимон, — со смешком подмечает Макс, рассматривая слишком кислое выражение лица Расселла. — Расслабься. Всё будет хорошо.       — Там есть Ландо, Алекс, Берман и в общей сложности — десять человек с нами, — уныло начинает Джордж, удобней перехватывая сумки в руках. Глядит на большое трехэтажное шале, пытаясь игнорировать силуэты Кими, Албона и Норриса, отчего шторы слишком заметно двигаются. — И это, не считая того, что на нас сейчас все будут смотреть, как на восьмое чудо света, ибо очевидно, что мы — пара.       — Вот именно — мы сейчас в выигрышной позиции, и можем наплести им всякой хуйни, — беззаботно улыбается Ферстаппен. — Да и разве ты, как герр не-один-глава-стаи, не можешь немножечко порычать, чтобы те на нас не пялили? Ты так сделал на собрании, когда я впервые был.       — Тогда мы были старым составом, а сейчас нет.       — Ты слишком много думаешь.       — Кто-то из нас должен это делать.       — Блядь, идиот, — тут же возмущенно шикает в ответ Макс и вновь невольно бьет Джорджа тыльной стороной ладони. В этот раз по животу, а не предплечью, но всё равно довольно болезненно. А после, как самая обиженная в мире жена, быстро разворачивается и начинает идти к дому, игнорируя саму мысль об истинном позади. Он его поддержать пытался, а этот придурок решил в пессимисты записаться. Ну и хуй с ним.       — Господи, дай мне сил… — лишь и выдыхает Расселл, провожая усталым взглядом спину Макса. Опускает глаза вниз на сумку Ферстаппена, которую не успел ему отдать, а после, предчувствуя все возможные шутки от друзей по этому поводу, что он уже и вещи его носит, всё же и сам решает пойти в дом.       Шум и галдеж встречают его в прихожей, где он и решает кинуть их с Максом вещи, — когда комнаты отведённые покажут, тогда и заберут. Разувается и, сделав очередной глубокий вдох, всё же идет на звук. Большая просторная гостиная, размером практически в половину его лондонской квартиры, встречает солнечным светом, который проникает сквозь большие, винтажные окна. Следующим, что, точнее кто, его встречает — это Ландо, который с разбегу напрыгивает на него сбоку, и он едва ли удерживается на ногах.       — Блядь, Норрис!       — И я тебя рад видеть, мой горячо любимый и дорогой друг! — торжественно кричит в ухо всё ещё повисший на нем Ландо, а после всё же отрывается, даруя ему слишком ублюдски ехидную улыбку.       — Чтобы ты не хотел там сказать — заткнись, — спешит приказать Джордж, предупреждающее взмахивая указательным пальцем перед лицом лучшего друга. Тот делает вид, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ в сторону Оскара, тот пантомиму поддерживает и ловит этот невидимый ключик, пряча в карман. Расселл лишь вздыхает. — Так, ладно. Всем привет!       Он обводит взглядом гостиную, полную народа и чувствует, как нутро нервно шевелится. Оно в восторге от количества членов стаи, а вот человеческая сторона, осознавая придушенную силу, недовольно нудит, пытаясь заглушить все ненужные ассоциации. Джордж мягко улыбается и обводит всех присутствующих взглядом. На дальнем диване слева сидят Кими, Олли и Алекс, которым Лили что-то рассказывает. Рядом возле камина стоит Ферстаппен с Шарлем и Александрой, которая разглядывает часы — по Максу видно, что он и не особо хочет показывать, но она, видимо, в наглую схватила его за руку (ну идеальная же пара для Леклера). Оскар и Ландо сидят на маленьком диванчике подле него справа и о чем-то лукаво шепчутся.       — Прежде, чем мы пойдем по тому списку активностей, который заготовил Кими со своим энтузиазмом, — Джордж пытается не звучать саркастически, но это не получается, косится в сторону Антонелли, который сидит на диване, что находится слева. — Я хочу сказать, что мы рады всем, кто впервые присоединился к нашей компании, — он слишком показательно и предупреждающее глядит на Оливера, пытающегося мило в ответ улыбнуться. Расселл лишь неопределенно хмыкает, а после дарит мягкую улыбку Сен-Млё, которая невольно дергается, когда ладонь Шарля по-хозяйски обвивает за талию, прижимая к себе. — Я надеюсь, что эти два дня пройдут хорошо и без приключений, не взирая на то, что мы в горах. И мы вместе с Оскаром подготовили в честь этого небольшие подарки. Особенно взирая на то, что у каждой пары было недавно какое-то важное событие.       — Каждой? И нам? — удивляется Пиастри, взирая на то, что принимал участие в этой мини-активности, как второй глава, но о том, что и им с Ландо есть подарок — узнает лишь сейчас.       — Вам в первую очередь, — улыбается Макс. — Хотя нет, в первую очередь, было подготовлено малышне, — от этих слов Кими в момент взбадривается и подпрыгивает на месте, расплываясь в крайне широкой, выжидающей улыбке. — Можно я подарю, поскольку предложил эту идею? — спрашивает он, глядя на своего истинного. Тот насмешливо хмыкает и лишь разводит руками, мол как хочешь.       Ферстаппен лишь шире улыбается под недоуменно-заинтересованные лица остальных, смазывает по ехидным улыбкам Джорджа и Оскара, а после быстро вытягивает из-за шторы подготовленный очень большой пакет Prada, и от этого глаза что Андреа, что Олли загораются крайним интересом. Ставит на небольшой столик и заглядывает внутрь, словно пытаясь найти то, что нужно.       — А! Вот, — Макс вытаскивает две книги и, не давая рассмотреть названия, прячет за спиной. Быстро подходит к парням со спины, впирается телом в спинку дивана, и с улыбкой рассматривает их горящие глаза. Антонелли восклицает первым:       — Ну, не томи, Макс…       — Ребятня, как и обещал!       И со всего размаха припечатывает книги к их груди. Что Кими, что Олли машинально прижимают руки к подаркам, а после, когда чувствуют, что Макс забирает свои ладони, быстро отодвигают, чтобы посмотреть. Новенькие учебники по биологии за девятый класс смотрят на них с некой насмешкой и потехой. За несколько секунд ехидный смех Джорджа и Оскара тонет в смехе остальных присутствующих.       — Серьезно?       — Меня реально напрягает твое незнание нашей физиологии, — честно изрекает Ферстаппен на усталый и кислый тон голоса Кими. — Но, смотри, я даже нашел на итальянском, чтобы тебе было легче, и ты в академический английский не влезал.       — Вау, класс, — с большой наигранностью восторга отзывается Андреа, выбирая игнорировать слишком довольное выражение лица Джорджа по другую сторону комнаты. Оскар рядом, видимо, знающий всю глубину этого подарка, пытается давить слишком широкую улыбку.       — Оливер, а ты? В восторге? — переводя взгляд на темноволосую макушку, спрашивает Макс, упираясь двумя ладонями в спинку дивана позади парней. Берман сначала рвано кивает, а после всё же подает голос:       — В невероятном.       — Ты это, — вдруг коварно усмехается Расселл, взмахивая указательным пальцем, — открой первую страницу — там мои пожелания тебе.       — Думаю, что я потом прочту, спасибо, — уныло и сухо отвечает Олли, понимая, что от пожеланий можно ожидать всё, что угодно, а читать их в голос всем, ведь этого точно потребуют — не хочет.       — Ладно, как пожелаешь, — хлопает в ладоши Джордж, а после за десяток шагов преодолевает расстояние к Максу с пакетом. — Продолжим наше прекрасное начало собрания!       За минут пять у каждой пары было уже по подарку. В честь полгода встречаний Алекс и Лили получили клюшки — причем, именные в виде своих меток безбрачия, которые были исправлены на имена друг друга. Шарль и Александра в честь двух месяцев — черные унисекс-очки, где на дужке были небольшие надписи: «mrs straightforwardness» и «mr straightforwardness». Макс пошутил, что теперь они, как мистер и миссис Смит, только не в боевике, а в правде-матке.       Ландо и Оскар в честь того, что официально сделали все по традициям, получили картину-коллаж из своих фотографий на заказ в оранжевых оттенках в стиле Эдди Уорхола. Норрис, увидев в центре большое фото, где они с Оскаром нежно целуются, просто пищал от восторга, хотя и не понимал, когда она была сделана. Джордж признался, что сфотографировал их в прошлом году, когда те думали, что сам Расселл и Албон уже спят, от чего мило ворковали у костра в саду. Пиастри лишь сдержанно благодарно кивнул, чувствуя себя крайне смущенным, ибо не привык проявлять и выставить напоказ свои эмоции.       — Но вообще вы тоже уже официально вместе, правильно? — с лукавой улыбкой роняет Шарль, наблюдая за тем, как Джордж с Максом присаживаются на диван подле Кими с Оливером, отчего последний как можно сильнее вжимается в подлокотник по другую сторону. На вопрос Леклера, парни невольно напрягаются и многозначно переглядываются, отчего все тут же издают насмешливо-восторженное: «у-у-у».       — Да, друг мой любимый, — со вздохом спокойно подтверждает Ферстаппен, понимая, что тот не отстанет от него без честного ответа. — Что бы мы без тебя делали?       — Спокойно себя бы чувствовали? — с усмешкой риторически спрашивает Джордж, и слишком по-обычному протягивает руку на спинку дивана позади Макса. Все лишь понимающе-довольно кивают, видя это. Расселл неосознанно очерчивает территорию — вау.       — Так подарком хвастаться будешь, нет? — подхватывает Ландо, позволяя огонькам интереса разгораться в зеленых глазах.       — Да, разбавь эту волну того, как Лан тычет всем в лицо свой браслет, — с некой мольбой докидывает Алекс, и в него тут же прилетает подушка, которая попадает по Лили. Она взвизгивает и недовольным взглядом обводит сначала Норриса, который виновато приподнимает руки вверх, а после своего парня, которому с размаху дает подзатыльник под смешки остальных.       — Так тебе и надо.       — Я сейчас и до тебя доберусь, Ландо, — предупредительно взмахивает она указательным пальчиком, и Оскар лишь хохочет, когда истинный из-за этой угрозы вцепливается в его предплечье.       — Ну, ты сам нарвался, — сквозь небольшую улыбку докидывает он, и Ландо недовольно что-то бормочет себе под нос. — Но вернемся к подарку, я бы реально на него посмотрел, — обращаясь к притихшим парням, которые с некой снисходительностью наблюдают за этим представлением, кивает Оск. Макс вздыхает, а после оборачивает голову к истинному, встречаясь с его мягким взглядом серых глаз, отдающих теплотой. Господи, почему Джордж на него так смотрит? Ему хочется смущаться.       — Я могу?..       — Это твой подарок. Как хочешь, — мягко отвечает Джордж, рассматривая эту милую тень робости и неуверенности, которой полниться голландец. Видимо, несмотря на то, что они уже неделю вместе, признавать это перед другими неловко не только ему.       — Тогда ладно, — аккуратно и как-то рвано кивает Макс и оборачивается к ребятам, ощущая, как на него глядит, кажется, сейчас вся планета. Боже, он собирается показать всем подарок своего истинного альфы, который будет говорить о том, что он принял предложение стать официально парой. Парой Джорджа Уильяма Расселла. Его истинным омегой. Фантастика. — Вот, часы с потайным ярусом.       И взмахивает рукой вверх, показывая свое запястье. Платиновые часы с темно-синим циферблатом пускают блики от солнца, проникающего сквозь окна. Они смотрятся довольно по-мужски, но в то же время элегантно, а ещё так, словно дополняют руку. Чувство, будто бы Максу всегда не хватало именно их.       — Вау, они очень красивые, — улыбается Лили, и Александра согласно кивает, щелкая пальцами.       — Потайной ярус? — с интересом спрашивает рядом сидящий Кими, беря руку Макса в свои, чтобы рассмотреть поближе. Ферстаппен лишь повинуется, позволяя малому положить ладонь себе на колени и пальцем потыкать и обвести все интересные ему выпуклости.       — Ага, — кивает Макс и чувствует, как Джордж едва касаясь, невесомо ведет пальцами той руки, что лежит на спинке дивана, по его спине, при этом будучи до ужаса невозмутимым в своем наблюдении за тем, как все изучают его подарок. И этот жест такой… спокойный, по необычному обычный. Важный и трепетный. Напоминает, что он не один.       — Покажи потайной, — тут же встревает Шарль, понимая, что он знает саму идею, но финального результата не видел.       — Не хочу. Это личное, — более как-то низко, но пытаясь не ощетиниваться, отвечает Макс и тут же забирает руку, прижимая к себе. Все лишь понимающе-одобрительно переглядываются и кивают. Видя, как лучший друг вновь что-то хочет сказать, негромко добавляет: — Отъебись.       — Оу, какие мы грубые, — недовольно щурит глаза Шарль, а после цокает, когда Алекс предупредительно ударяет его ладонью по животу, словно намекая успокоиться. — Но, окей, всё понимаю.       — Кстати, мы тоже подготовили вам подарок в честь ваших официальных отношений, — улыбается Оскар. И Джордж, который смазывает по нему удивленным взглядом, как-то подозрительно хмурится, замечая эту ехидную тень в глазах.       — Да, — тут же с энтузиазмом поддерживает Ландо, поднимаясь на ноги под слишком широкие улыбки остальных. — Мы знали, что ты делаешь нам подарки, поэтому…       — Откуда? — всё же спрашивает Расселл, рассматривая то, как лучший друг быстро исчез за дверьми соседней комнаты. Алекс отзывается слишком беззаботно:       — Макс.       — Какой молодец Макс, — с притворно милой усмешкой роняет Джордж, сощуривая глаза, когда оборачивается к рядом сидящему истинному. Тот невинно улыбается, словно не испортил сюрпризы друзьям своим болтливым языком. — Чтобы мы без него делали?       — Это вышло случайно, — даже не пытаясь оправдываться, честно изрекает Ферстаппен. — Я просто, когда помогал тебе искать подарок Шарлю, параллельно переписывался с ним и оправил ссылку ему. Ну, и пришлось рассказать, а он — всем остальным, хотя обещал молчать, — уже последнее он произносит с крайним давлением, переводя взгляд на лучшего друга, который делает вид, что его совсем не волнует этот крайне неприятный испепеляющий жест.       — Знакомьтесь, это Гакс!       Ландо появляется, как всегда, вовремя. Все дружно оглядываются, словно не зная, что там за подарок, а Джордж, который понимает, что, точнее кто, за Гакс, едва ли сдерживается от того, чтобы устало не взвыть и не закатить глаза. Ну, блядь, серьезно?       — Какой он классный! — сквозь широкую улыбку восклицает Макс, рассматривая небольшого серенького котенка на руках Норриса. Гладкошерстый, маленький и напуганный таким количеством внимания, отчего и пытается залезть парню на плечо, чтобы, скорей всего потом спрыгнуть. На шее у него аккуратный красный бант, который, кажется, до длине больше в три раза, нежели сам котенок. Ландо бережно передает малыша в руки Ферстаппена и, довольный эффектом, который он производит, садится обратно к Оскару. Макс с необычайным восторгом рассматривает новую живность в своем и без того большом домашнем зоопарке. — Джордж, посмотри!       — Да уж, — сухо произносит Расселл, рассматривая то, как котенок неуверенно принюхивается к рукам Макса, а после с более решительным энтузиазмом ползет вверх к груди, чтобы скрутиться калачиком, — невероятно милый.       — Да ладно тебе, — с добродушной усмешкой толкает локтем Ферстаппен рядом сидящего истинного и вновь спешит погладить котенка.       — Я даже знаю, чья эта идея, — всё тем же бесцветно-недовольным голосом говорит Джордж, утыкая крайне недовольный взгляд в Шарля.       — Но я же говорил, что Макс будет в восторге, — невинно пожимает плечами монегаск, пытаясь сдержать рвущийся смех. — Не соврал, — и косится глазами на лучшего друга, который с необычайным восторгом рассматривает серый растерянный клубочек со слегка приплюснутой мордочкой.       — Ты прав, я в восторге.       — У тебя и так трое котов, — напоминает Джордж с нескрываемым недовольством, осматривая то, насколько радостный Ферстаппен. Кажется, что эта его улыбка даже придает несколько баллов милости котенку. И если Макс ещё несколько раз так улыбнется, то тот перестанет быть угрозой.       — Намекаешь, что хочешь, чтобы он жил у тебя? — с насмешливым вызовом спрашивает Макс, оборачиваясь к истинному. Тот лишь устало вздыхает, отводя взгляд в другую сторону, тем самым позволяя пилить голубым глазам свой висок. Замечает Алекса, который даже не пытается скрыть своего удовольствия, которое он получает от данной ситуации.       — Вообще мы думали, чтобы у вас, — как бы между прочим говорит Оскар, пытаясь держать выражение лица серьезным.       — Мы ещё не на этой стадии отношений, — спокойно отрезает Джордж, давая всем понять, что обсуждать они это сейчас не будут. — В любом случае, главное, что Максу он нравится.       — Слышала? — тут же со смешком, преувеличенно восторженно спрашивает Албон ударяя рядом сидящую Лили локтем. — Главное, что Максу нравится.       — Алекс, прекрати, — с улыбкой говорит девушка, но её тон голоса говорит как раз о том, чтобы он не прекращал. — Но да, у них уже эта стадия, — все кратко смеются себе под нос, обводя внимательным взглядом покрасневшего (и тут не понятно от чего: злости или же смущения), Джорджа и Макса, который всем своим видом показывает, что ему абсолютно всё равно на всё, ибо у него теперь есть новый друг.       — От тебя я такой подставы не ожидал, — сдержанно роняет Расселл, ловя широкую улыбку Лили. Всё же дарит в ответ кивок и едва заметную мягкую усмешку.       — Так, как его звать? — наконец-то отрывается от игры с котенком и спрашивает Макс, обводя всех заинтересованным взглядом. Александра хмыкает и, обнимая Шарля рукой за талию, отвечает:       — Его зовут Гакс.       — Гакс? — недоуменно уточняет Ферстаппен, пытаясь понять, что за странное имя. Даже для фантазии Ландо и Шарля — это слишком. Но с другой стороны, оно ему почему-то такое знакомое, чувство, словно он где-то его слышал.       — Так называют вашу пару фанаты, — со смешком объясняет Кими, ощущая, каким колючим взглядом его одаривает Джордж, слегка наклонившись вперед. Макс насмешливо фыркает, осознавая всю иронию и подъебку друзей, а после опускает голову вниз, рассматривая, как Гакс лапкой неуверенно бьет его по пальцу. В момент он успокаивается и начинает мурчать.       — Мы можем его переназвать, — примирительно и как-то обреченно предлагает Джордж, глядя на маленький комок шерсти, который слишком уж ластиться к рукам его истинного.       — Нет, не можете. Вот его паспорт, — Ландо ехидно улыбается, протягивая документ. В который раз за день, Расселл жалеет, что не умеет испепелять взглядом. Глупо моргает, а после устало вздыхает, всё же принимая вещь. — Между прочим, боялись не успеть, отчего за экстренность доплачивали.       — Какие вы заботливые, — с равнодушным притворством выдыхает Джордж. — Правда, Макс? — склоняя голову к рядом сидящему парню, спрашивает он. Тот молчит. — Макс? — британец оборачивается и замечает, как Ферстаппен слишком увлеченно играется с котенком, совсем не обращая на него внимания. — Блядь, Макс, — уже более громче, с нотками недовольства говорит Джордж, толкая истинного локтем в бок. И это наконец-то заставляет его дернуться и с глупой улыбкой издать: «что?».       — Оу, у нас уже началась война британцев за внимание.       — Да, и Джордж с треском пока что проигрывает, — поддерживает замечание Алекса Ландо, и Шарль не сдерживается, тут же громко хохочет, после чего смех подхватывают все.       Макс недоуменно оглядывает компанию, не понимая причины смеха и почему эта шутка вызывает такой ажиотаж, а после вновь утыкается взглядом в посеревшего, недовольного и, можно даже сказать, обиженного Расселла. Сидит рядом, крепко сжимает правой рукой подлокотник и глядит куда-то в сторону.       — Что?       — Ничего, — тут же сухо отрезает Джордж, даже не одаривая его вниманием. Радует то, что все остальные этого не замечают, ведь до сих пор заняты тем, что пытаются не задохнуться от слишком сильных позитивных эмоций, отчего гостиная полнится симфонией различного хохота и смеха.       — Да что такое? — вновь непонимающе спрашивает Ферстаппен, неосознанно перебирая руками, которые пытается сгрызть Гакс.       — Ничего, Макс, я же сказал, — более раздраженно отвечает Расселл, смазывая, действительно, обиженным взглядом по истинному. Опускает на мгновенье глаза вниз, на котенка, а после недовольно цокает языком, вновь утыкаясь в стенку рядом. Макс лишь хмурится.       В момент сквозь смех пробивается детский плач и все моментально смолкают, наблюдая за тем, как Александра поспешно скрывается на втором этаже. Шарль хочет пойти за ней, но она машет рукой этого не делать, отчего приваливается обратно спиной к камину, с играющей улыбкой на лице оглядывая остальных.       — Может, мне объяснят: причину смеха и недовольства Джорджа? — искренне интересуется Макс, пользуясь воцарившей на мгновенье тишиной. Расселл на это лишь устало взвывает, запрокидывая голову назад, и этот вид мученика и непонимающего гения вновь заставляет всех рассмеяться. Ферстаппен глупо моргает, косясь на то, как напряжен истинный рядом.       — Если они расстанутся из-за котенка — мирить их будешь ты, Шарль, — сквозь смех выдавливает Оскар, чувствуя, как уже болят челюсти.       — Блядь, волки, которые поссорятся из-за кота… — добавляет Ландо и с новой волной хохота сначала заваливается на колени истинному, а после падает на коврик перед ним, можно сказать, давая волну своим содрогающимся телом. Расселл лишь вздыхает, замечая эту картину перед собой.       — К слову, ты первый эту идею поддержал, — немного успокоившись, машет указательным пальцем Леклер в сторону австралийца. Тот как-то преувеличенно расширяет глаза, а после, видя изумленный и недоверчивый взгляд Джорджа, вновь заливается хохотом, откидываясь на спинку дивана.       — Ну, пиздец, — бормочет, подытоживая себе под нос Расселл, и склоняет голову в правую сторону, чтобы было удобней потереть двумя пальцами переносицу. Макс всё ещё никак не может попасть на нужную волну понимания.       — Джордж, объясни, что не так? — шепчет он, сокращая расстояние до приличного максимума. Залоза тут же начинает быстрее биться из-за вишни, которая слишком остро ударяет по рецепторам. Нутро положительно бушует.       — Макс, ничего. У тебя есть новый кот — вот его и спроси, — устало отвечает Джордж, и Ферстаппен наконец-то расплывается в ехидной улыбке, складывая все частицы воедино.       — Джордж, ты что, ревнуешь меня к коту? — тихо, можно сказать, едва слышно произносит Макс, рассматривая, как напряжена линия челюсти истинного. — Ты серьезно?       — Нет, — тут же шикает в ответ Расселл, наконец-то встречаясь взглядом с Максом, — но меня взбесило, что ты меня проигнорировал.       — Да когда?       — Когда…       — Посмотрите, кто проснулся! — радостно оповещает всех Сен-Млё, появляющаяся на лестнице. Голос отдает невольным рычанием, и от этого сонная малышка на её руках заливается хохотом, потешаясь маминым умениям. — Сейчас буду знакомить тех, кто с ней не знаком.       Смех понемногу сходит на нет. И Ландо, видя девочку, тут же подлетает на ноги, с крайне горящими восторгом глазами. Оскар с неким недоумением оглядывает реакцию истинного, помня его слова о нежелании иметь детей. Лили с восхищением издает тихонькое: «о-о-о», а Кими как-то испуганно глядит на маленького ребенка. Шарль спешит подать руку Александре на последних ступеньках.       — Так, я говорила, что у меня есть дочка — и это Мирабель. Прошу имя не сокращать, но её можно называть «пушинка». Так зовет её моя мама, и она привыкла тоже откликаться на это сокращение, поэтому…       — Какая она классная! — негромко, но слишком восторженно тараторит Ландо, подходя ближе. Рассматривает малышку, и крайне глупо улыбается, когда она тянет его за палец, словно пожимая руку, как это делают взрослые. — Я в любви! Оскар, я хочу такую же, — торжественно заявляет он, и Пиастри, который хотел убрать першение в горле, наоборот давится водой, тут же изумленным взглядом утыкаясь в Норриса. — Какая же ты невероятная, — словно только что не огорошил истинного внезапными признанием, спокойно добавляет Ландо, вновь оборачиваясь к девочке.       — Да, она такая, — улыбается Сен-Млё, переводя взгляд на Лили с Алексом, которые подходят, чтобы тоже посмотреть на Мирабель. В какой-то момент малышка расширяет испуганно глаза от такого количества людей и как-то лихорадочно начинает крутить головой и болтать конечностями, словно в попытке сбежать. Алекс слегка её подбрасывает на руках, и она издает несогласный детский лепет.       — Джо-джо! — в момент восклицает Мирабель, замечая угрюмого парня на диване рядом. За полсекунды взбадривается и, игнорируя людей вокруг, протягивает крохотные ручонки навстречу, словно требуя отдать её в руки любимого няня. — Джо-джо!       Джордж моментально дергается и устремляет взгляд на девочку, которая широко ему улыбается и смеется. От этого вида он и сам невольно расплывается в улыбке, чувствуя приятный трепет от существования этого чуда. Остальные с мягкими и изумленными взглядами и едва приподнятыми уголками губ переглядываются.       — Да, это Джордж, — улыбается Алекс, подтверждая рвение дочери. — Так, я поняла. Джордж, она хочет к тебе.       — Я не против, — тут же мягко улыбается Расселл и поднимается на ноги, чтобы взять Мирабель на руки. Малышка тут же радостно прижимается ртом к его щеке и добротно слюнявит, словно в попытке съесть, а не поцеловать. — И я рад тебя видеть и поздравлять с новыми клыками, — Джордж кратко смеется, когда младшая Сен-Млё одобрительно его хлопает по тому месту, о который чесала свои зубки.       — Она сейчас максимально не признает кольцо для прорезания зубов, и использует вместо него всё, что только можно. Обычно, кого только можно.       — Всё нормально. Для нашей маленькой волчицы — стану кем угодно, — мягко отзывается Расселл, и Ландо с Алексом, словно перед этим репетируя, издают негромкое: «о-о-о» в унисон.       Макс невольно расплывается в теплой улыбке, рассматривая эту картину. Она такая прекрасная и милая, что внутри не просто что-то щемит, а просто четко отбивает желание обзавестись щенком. То есть, да, эту резкую потребность и осознание Ферстаппен списывает на преддверие жары, из-за которой все инстинкты слишком возрастают. Но сам факт того, что с каждым таким разом он всё больше и больше уверен в Джордже, как в хорошем отце, отрицать трудно. Он укореняется в нем. И делает слишком что-то правильно-странное с его мировоззрением. Точнее, его сломом.       Джордж мило улыбается Мирабель и корчит рожицы, похаживая по комнате, пока остальные что-то обсуждают. Даже Макс оказывается невольно втянут в разговор с Кими о подарке, ведь малого очень заинтересовал факт потайного яруса. Но, несмотря на дежурные ответы, Ферстаппен всё равно взглядом возвращается к истинному, который позволяет малышке чесать растущие зубы о свое лицо, заливая всё слюной. Он её едва заметно покачивает в руках, о чем-то негромко рассказывает и указывает пальчиком на что-то за окном, отчего Мирабель одобрительно по-детски взвизгивает, смеясь и хлопая в ладоши. И господи, Макс не может не любоваться этим открытым, искренним Джорджем. Его Джорджем.       Нутро одобрительно тянет. Гудит и мурчит. В этот момент предстоящая жара его не пугает, ибо логическая цепочка: «жара-секс-ребенок» слишком громко отдает в черепной коробке и перебивает все плохие и темные воспоминания, что всё ещё фонят в голове. Те — никуда не исчезают, выжидают нужного момента, чтобы ударить. Но Макс глядит на Джорджа с Мирабель и улыбается. Невольно и тепло. Четкое «он будет хорошим отцом» заставляет его нутро восхищенно трепетать, а самого Ферстаппена чувствовать что-то странное. Он не понимает что, но это ощущение ему нравится. А мысли о сексе с узлом в этот момент не так сильно и пугают.       — Ладно, давайте будем обедать. Рауль должен был уже накрыть на стол, — хлопает в ладони Шарль, привлекая к себе внимание.       — Господи, у тебя ещё и личный повар есть, — закатывает глаза Макс.       — Напоминаю, у моих grand-mère и grand-père, — поднимая указательный палец, исправляет Леклер, — я просто их любимый внук.       — Шарль, ты средний, — тоном, словно это очевидно, продолжает лучший друг. — Ты от природы нелюбимый.       — Ферстаппен, иди ты…       — Милый, — спокойно, но с очевидным многозначным давлением прерывает пыл Шарля Александра, намекая на Мирабель. — Если нужно — можете переодеться и подготовиться к обеду. Мы ждем всех в столовой. Джордж, давай я…       — Она мне не мешает, если что.       — Тогда хорошо, — улыбается Алекс и исчезает за дверьми. Расселл лишь улыбается, опуская взгляд на Мирабель. Карие глазенки тут же лучезарно, с интересом утыкаются в него, а она сама протягивает руки навстречу, чтобы обвить за шею. Это заставляет нутро приятно нудить.       Господи, он очень хочет ребенка.       Ну… в будущем.

***

      Вторник. Вторая негоночная неделя. Где-то в горах. Меолан-Ревель. Франция.       13:24       Благо, кроны деревьев прячут солнце, и от этого жара чувствуется не так остро. Свежий воздух, от которого легким аж плохо, и звуки природы, которые успокаивают лишь до первой кочки или корня на склоне, о который спотыкаешься с очень громким матерным потоком слов. Неимоверная прогулка, которая пока что вызывает куда больше негативных эмоций, нежели позитива, сплочения стаи и приятного времяпровождения.       — Я ненавижу спортивное ориентирование, — недовольно бормочет себе под нос Джордж, рассматривая камни под ногами, чтобы не споткнуться.       — Ну, зато у нас такой активности ещё не было, и это интересно, — улыбается Оскар, рассматривая карту и пытаясь понять, правильно ли он определяет азимуты, взирая на то, что в школе географию не особо любил. Но инструктаж им провели подробный и сделали небольшие пометки-подсказки, ведь от присутствия инструктора они отказались. Точнее кто-то из их большой толпы выкрикнул, что не нужно и они сами разберутся. Он догадывается, что Берман, но Джорджу, который всю дорогу на этого человека материться, личность говорить не решается — всё же что-то Расселл действительно малого не взлюбил.       — Кому как, — уныло отзывается Джордж и оглядывается назад, замечая, как Шарль, Кими и Лили о чем-то увлеченно разговаривают, идя немного позади, тем самым полностью доверяя им с Оскаром в плане того, куда они направляются. Их команда сразу же выбрала лидеров и решила не заморачиваться с решением заданий. — Как вообще Кими это в голову пришло?       — А это не Кими, это идея Оливера, — беззаботно хмыкает Пиастри, и Джордж чувствует, как внутри него открывается новая грань любви к этому британцу. Тяжело и шумно вздыхает, цокая языком.       — Я его точно придушу, — бормочет себе под нос Расселл, и тут же едва ли не падает. Спотыкается о спрятанный камень на склоне, который не замечает изначально, и озлобленно рычит себе под нос, чувствуя, как клыки непроизвольно показываются из-под верхней губы. Его нутро и так слегка на взводе из-за предчувствия предстоящей жары истинного омеги, но эти окружающие раздражающие вещи и люди вокруг…       Вообще, Джордж чувствовал, что это собрание стаи будет пыткой, ещё на моменте напоминания Кими, что он хочет в горы. Не то, чтобы Расселл не любил горы. Нет, он любит, и сам не против отдохнуть среди таких красот. Но в этот раз звезды сходятся так, что сразу несколько факторов складываются крайне неприятным образом. Во-первых, самый главный триггер — предстоящая жара, и как бы он не успокаивал себя, но он прекрасно чувствует, как Макс с каждым днем всё больше и больше нервничает, а от этого нервничает и сам Джордж. И это он молчит о животной половине, которая теперь ещё больше агрессирует на всё связанное с его истинным омегой.       Во-вторых, собрание стаи, которое в этот раз неожиданно увеличивает количество людей практически вдвое, отчего вновь-таки его животная половина радуется, но и нервничает, ведь он глава (пусть и не один). В-третьих, гребанный Оливер, который его бесит. И Расселл не понимает почему, ну вот бывают люди, которые вас бесят и всё. Возможно, это связано с тем, как они слишком легкомысленно повели себя с Кими в его период — Джордж искренне не знает, как бы оправдывался перед Вероникой, почему вместо первого года в формуле-1 Кими получил бы первую беременность — но это не отменяет того факта, что Берман его крайне бесит.       В-четвертых, это чёртово спортивное ориентирование и мини-состязание первыми дойти к финишу, где они жеребьевкой поделились на команды по схеме: если вытянули твое имя, то твоя пара автоматически идет в другую команду. Из-за этого Макс оказался не с ним, а в компании Алекса и Ландо, что уже не радует. Присутствие Олли, в целом, не внушает доверия, и лишь Александра с Мирабель хоть немного успокаивают Джорджа пониманием, что если что, их на место поставят и к точке окончания маршрута доведут.       — Ещё и связь не ловит, — недовольно бубнит Джордж, рассматривая, как черточки на телефоне, в целом, отсутствуют, изменившись на «х».       — Боже, нам осталось всего ничего. Мы прошли уже большую часть маршрута, — со смешком отзывается Оскар, искоса поглядывая на друга. Тот серее грозовой тучи и, кажется, ещё немного и будет метать молнии. Благо, что хоть ауру, как всегда держит под контролем. — Правда, мне кажется, из-за того, что мы запутались на прошлой точке, мы всё же отстаем от графика. Из-за того и проиграем.       — Мне плевать. Я хочу поскорей вернуться в дом, — честно изрекает Расселл, рассматривая лес вокруг.       Протоптанная тропинка виляет среди деревьев и бежит вверх по склону, и от понимания того, что нужно ещё подниматься вверх, Джорджу хочется взвыть. Он физически подкован, нагрузки во время крушений большие выдерживает, но господи, можно было бы хотя бы в летний перерыв отдохнуть? Активный отдых, кроме того, что подле дома, он искренне не признает.       — Как думаешь, Ландо серьезно говорил, что хочет ребенка? — внезапный вопрос заставляет Расселла нахмуриться и как-то недоверчиво взглянуть на друга. Оскар нервно мнет нижнюю губу, смотря на него слишком испуганно-взволнованно.       — Ты сейчас серьезно, Оск? — усмехается Джордж. — Господи, конечно, серьезно. Ландо всегда хотел ребенка.       — Но он мне пару лет назад сказал, что не хочет, и я…       — Он так сказал, чтобы проверить, как твой альфа на это среагирует, — не давая договорить, обрывает его британец. — Как человек, который Ландо знает с восьми лет, могу сказать, что если бы меня попросили назвать омегу с самым большим родительским инстинктом, который запросто и с большим энтузиазмом родит пять детей — это был бы Ландо, — спокойно, но крайне уверенно объясняет Джордж. — Тусовщик снаружи, но искренняя мать внутри, — добавляет он и кратко хохочет из-за своей полушутки-полуправды.       Оскар выглядит не переубежденным. Слишком задумчивым и каким-то испуганным. Челюсти крепко сжаты, брови нахмурены, а глаза глядят свою карту слишком тупо и как-то бесцельно. Расселл негромко вздыхает, рассматривая этот вид друга. Он даже невольно понимает эту странную потерянность в этом щепетильном и довольно личном вопросе о детях. От своих раздумий и волнений он избавился лишь неделю назад, когда Макс решил устроить в его душевой костер из соглашения (чему он очень сильно рад).       — Оск, я не знаю, что именно тебя пугает в словах Ландо, — всё же негромко начинает Джордж, понимая, что нужно поставить твердую точку в этой теме, — но то, что он всегда хотел и хочет детей — я могу заверить. Ставлю свои клыки на это.       — Да нет, я рад это слышать. Просто я столько времени пытался смириться с тем, что у нас никогда не будет детей, а тут… Боюсь, радоваться, чтобы потом не разочароваться.       — Ну, я бы и не радовался, всё же у ваших детей будут гены Ландо, — как бы между прочим пожимает плечами Расселл и тут же ощущает дружеский толчок по ребрам.       — Прекрати. Он невероятный.       — Главное, чтобы это устраивало тебя, — примирительно поднимает обе руки вверх Джордж. — У меня же не было выбора. Он как прицепился ко мне, как пиявка в восемь лет, — до сих пор избавиться не могу.       — Ой, да не пизди. Иногда мне кажется, что он тебя любит больше, нежели меня, — добродушно закатывает глаза Пиастри, поглядывая на карту. Джордж от этих слов невольно вздрагивает, чувствуя, как дрожь неприятных воспоминаний отдается в ладони. Тут же спешит сжать их в кулаки, чтобы скрыть этот факт. Он понимает, почему так кажется.       — Меня сложно не любить, — всё же сквозь спокойную усмешку отвечает Расселл.       — Скажи это Максу, который, наверняка, застрелиться хотел, увидев твое имя у себя на залозе, — с улыбкой парирует Оскар, на мгновенье смазывая взглядом по другу. Тот лишь цокает языком, закатывая глаза. — Хотя, ладно. Даже он тебя, кажется, полюбил.       Джордж от этой фразы внезапно останавливается и глупо моргает. Внутри что-то одобрительно тянет, но здравый смысл испуганно молчит, пытаясь осознать сказанное. Пиастри делает ещё пару шагов, а после, понимая, что рядом нет друга, оборачивается, замечая это воплощение изумления.       — Я в плане, что примирился, если что, — сквозь добродушную улыбку спешит объяснить Оск. — Выдыхай, а то твои испуганные глаза осознания мне сниться будут. Я не говорю, что вы уже влюблены — просто симпатия.       — Так бы сразу же и сказал, — заметно расслабляется Расселл, вновь начиная идти.       — Тебя так пугает, что Макс может быть в тебя уже влюблен? — оглядываясь назад, чтобы прикинуть расстояние между ними и остальной частью команды, как бы между прочим спрашивает Оскар.       — Да нет, просто… — Джордж неуверенно ведет плечом, пытаясь понять свои мысли и чувства, которые запутываются за пару секунд. Пугает ли его, что Макс может быть в него влюблен? Есть немного, потому что он не уверен насчет своей силы чувств в этом плане. То есть, симпатия — да, привязанность — да, но любовь? — Это слишком быстро.       — И вновь эта фраза, — как-то устало, но с нотками добродушности закатывает глаза Пиастри. — Если бы все измеряли развитие отношение в том: быстро это или нет, то род людской закончил своё существование ещё на Адаме с Евой. Они бы на первое свидание к яблоне лет тридцать шли бы.       — Ты утрируешь.       — А тебе нравится Макс.       — Странный перевод стрелок, — недоуменно хмурится Джордж.       — Поймешь со временем, — улыбается Оскар и вновь берется сверять указатели с картой. Расселл лишь как-то едва заметно, глупо улыбается себе под нос, когда мозги подкидывают образ Макса в момент вручения подарка: недоуменный, взволнованный, но такой прекрасный и милый, что память сразу же отнесла это воспоминание в секцию: «важное и дорогое сердцу». Симпатия есть, и очень сильная. Нельзя не восхищаться этим человечком. Особенно, когда он позволяет быть себе собой подле него.       В момент холодное неприятное чувство отдается в животе, и ноги Джорджа останавливаются раньше, нежели он успевает осознать мозгами. Странная вибрация эхом отдается во внутреннее ухо, а животное нутро за полсекунды из спокойного становится нервным и начинает суетиться. Осознание, что это чутье, прерывается четким сигналом спешить и помочь.       — Какого хера? — недоверчиво шепчет себе под нос Джордж, как-то неосознанно бегая глазами по впереди находящемуся корневищу дерева, которое виднеется над камнем. Он невольно отшатывается, пытаясь обуздать свою животную половину, и, рядом идущий, Оскар недоуменно оглядывается, замечая, как друг ухватывается ладонью за ветку, чтобы удержаться на ногах.       — Ты чего?       — У меня чутье сработало, — на автомате произносит Расселл, наконец-то поднимая взгляд на австралийца. Тот, изумленный внезапным фактом наличия чутья у Джорджа, глупо моргает, не зная, что говорить. — Блядь, что-то не так с Максом, — более громко и осознанно добавляет он, в тотчас подлетая к Оскару. Этот факт неприятно бьет по голове, заставляя нутро рычать и рваться. Движения подводят, как и самообладание. — Где мы, блядь?! Сколько нам ещё идти?!       На внезапное повышение голоса Джорджа, что Лили, что Кими, что Шарль, обеспокоенно поднимают головы и недоуменно хмурятся. Холод ауры достигает их за тридцать метров. С неким изумлением они наблюдают за тем, как силуэт Джорджа словно вырастает в размерах. Кими, который это уже видел, испуганно расширяет глаза, понимая что к чему.       — Так-так, Джордж, спокойно, — пытаясь убрать этот напор и ледяную ауру, которую друг, видимо, даже не осознает, что выпускает, примирительно поднимает две руки вверх Оскар, а после быстро утыкается в карту.       — Оск…       — Не дави на меня! Если не хочешь, чтобы мы опять, сука, заблудились, — более агрессивно и громко рычит в ответ Пиастри, не позволяя Джорджу над собой нависнуть. Альфа-нутро тут же ощетинивается и позволяет показаться в глубине карих глаз. Оскар делает шаг навстречу, не осознавая моментальной злости, которая наполняет тело. Расселл лишь больше рычит в ответ, пододвигая лицо. Из-за нутра, которое беситься и волнуется за истинного — сознание невольно отключает здравый смысл.       — Воу, парни, выдыхайте, — тут же с рычанием встревает Лили, с силой отталкивая их друг от друга. Красные огоньки в её глазах вспыхивают всего на несколько секунд. — Что случилось? Что с Максом? — требовательно спрашивает она, оглядывая то, как двое альф, всё ещё озлобленно смотрящих друг на друга, наконец-то ведут плечом и, несколько раз моргая, более-менее успокаиваются. Точнее, успокаивается Оскар, не имеющий чутья. Джордж всё также напряженно стоит посреди тропы.       — У меня чутье, — рычит он себе под нос, наконец-то беря себя в руки. — Нутро требует спешить и помочь.       — У тебя есть чутье по отношению к Максу? — изумленно выделяет каждое слово Шарль, как-то не понимая, почему он об этом факте не знает.       — Ага, и в последний раз оно сработало, когда… — Расселл осекается на половине фразы, понимая, что если Леклер и в курсе жизненных проблем лучшего друга, то Оскар, Кими и Лили — нет. И это точно не то, что стоит выносить на общее обсуждение. — Просто ответь, сколько нам идти, — обращаясь к Пиастри, что всё это время рассматривает карту, с давлением говорит Джордж, пытаясь унять тревогу. Блядь, даже этой гребанной воды с мятой нет. Дышит рвано и злобно, крылья носа разлетаются слишком агрессивно при каждом вдохе. Руки сжаты кулаки, а взгляд мерцает красными тенями, практически перебивая серость. Страх за Макса медленно заползает в сознание, заставляя суетиться не только животную половину, но и его самого.       Он должен и будет защищать Макса всегда.       — Так, если всё правильно, то десять минут по этой же тропе влево вверх, — уже и сам заметно нервничая, ведь в компании Макса и Ландо, тараторит Оскар. Все лишь кивают, но не успевают и глазом моргнуть, как Джордж практически бегом вырывается вперед. Насколько это позволяют склон, лес и камни.       Чутье не такое сильное и требующее, как в первый раз, но всё равно неприятно нудит, подталкивая спешить.

***

      Вторник. Вторая негоночная неделя. Где-то в горах. Меолан-Ревель. Франция.       14:21       — Ура, мы дошли к финальной точке — первые! — Ландо слишком радостно вскидывает руками вверх, а после начинает пританцовывать, переступая с ноги на ногу и щелкая пальцами у головы. — Малой, мне понравилась эта активность. Нужно будет повторить, — не прекращая своего победного танца под слышную лишь ему музыку, обращается он к Оливеру, который аккуратно складывает карту.       — Ну, конечно, понравилось. Ты только что и делал, как ныл: «когда мы уже придем?», и подталкивал нас с Олли быстрее соображать, — усмехается Макс, закатывая глаза. Оглядывается назад, замечая, как Алекс аккуратно поддерживает Александру на опасном подъеме, чтобы она не упала вместе с Мирабель. Эта невероятная девушка напрочь отказалась оставлять дочь с няней, и сказала, что если уж суждено пройти этот небольшой путь вместе, то они пройдут вместе. Да, и ещё сказала, что с малышкой с двух месяцев по миру путешествует, от чего и не в таких местах бывала. — Всё хорошо?       — Всё просто отлично. Даже грустно, что это конец, я бы ещё походила, — улыбается Сен-Млё, выходя на равнину. Точнее, большую смотровую площадку, которой оказывается вершина средней горы. Не слишком популярная у туристов, да и о ней больше знают местные. В принципе, и сейчас здесь есть лишь небольшая компания из семи людей по другую сторону у столиков.       — Господи, я тут умираю, а эта невероятная женщина, которая несла на себе восемь килограмм счастья — хочет ещё походить, — изумленно говорит Алекс, подходя ближе. — Я на коленях, мисс.       — Нет, на коленях передо мной пусть будет Шарль, а ты лучше подержи рюкзак, пока я поменяю подгузник, — усмехается девушка, передает сумку и всё же оглядывается. — В любом случае, ради этого вида стоило потратить полтора часа своей жизни, — добавляет она, оглядывая неимоверную красоту Альп.       — Да, горы невероятные, — поддерживает Берман, осматривая хребет, который раскинулся перед ними. Серые, стойкие вершины, которые впираются в голубое яркое небо. — И воздух классный. Свежий.       — Если бы от кого-то смесью вишни и холодной лаванды не несло — вообще было бы супер, — как бы между прочим вставляет Ландо и показательно косится в сторону Ферстаппена. Тот устало цокает языком и показывает средний палец. — Я серьезно. Ладно, вишня — предстоящая жара, всё понимаем. Но лаванда? Не обязательно носить вещи Джорджа, это просто традиция.       — Сказал человек с целым шкафом вещей Оскара дома, — парирует Макс, а после, видя изумленный взгляд Норриса, добавляет: — Мне Джордж рассказал. А ещё о том, как вы ему травму нанесли.       — Он сам виноват, что стучаться не умеет, — беззаботно, словно в этом нет ничего такого, отвечает Ландо. — К слову, я даже обижен. Этот минет мог стать моим топ-3, если бы он не прервал.       — Блядь, Лан, — кривится Алекс, подходя ближе. — Существует ли хоть что-то, что может тебя смутить?       — Да, осознание футболки Джорджа на Максе, — Норрис обводит указательным пальцем серую простую вещь, которая слегка висит на Ферстаппене. Тот быстро себя оглядывает, словно не знает, что надел сегодня утром перед выездом в горы, и вновь утыкается нечитаемым взглядом в Ландо.       — А прикинь она была бы мерседесовская, — с притворным ужасом заговорщически докидывает Албон, — ты бы в обморок упал.       — Скорее Тото, но его здесь нет.       — Вас не смущает, что я здесь стою с вами?       — Ни капельки, — мило улыбается Норрис. — Так он тебе эту футболку с часами подарил?       — На самом деле, Джордж позволил мне самому выбрать, что я хочу взять, — спокойно отвечает Макс, расплываясь в предательски довольной улыбке. — И я взял несколько вещей.       — Несколько? — присвистывает Алекс. — Это сколько? И каких же?       — Ал, не тот вопрос задаешь, — взмахивает ладонью Ландо. — А Джордж знает?       — Не знаю, если он настолько помешан на контроле, что пересчитывает каждую вещицу, то, наверное, да, — невинно усмехается Ферстаппен. — Но, быть честным, когда я зашел в гардеробную, то боялся, что потеряюсь, как Люси в платяном шкафу, и точно выйду где-нибудь в Нарнии.       — Так похоже на Джорджи, что практически смахивает на ложь, — смешок с губ Норриса слетает слишком легко и заставляет всех троих хохотнуть. Макс медленно втягивает носом воздух и невольно понимает, что от него, помимо теплой вишни, действительно очень заметно пахнет лавандой. И самое необычное здесь то, что в отличии от сыворотки, он не может это контролировать или убрать.       — А ты чего уши греешь? — с улыбкой спрашивает Алекс, замечая неподалеку стоящего Оливера, незнающего, куда себя приткнуть. Быстро подтягивает его ближе к разговору, закидывая руку на плечо. — Что, Кими подарок будешь готовить?       — Нам только по двадцать. Точнее, Кими даже нет двадцати, — с ужасом в глазах возражает Берман, чувствуя, как горят его уши. Ферстаппен оглядывает парня, понимая, что был бы здесь Джордж, то без язвительного замечания о сексе с узлом, не обошлось. Но благо его истинный сейчас где-то на полпути к финишу, и эта тайна, как и Олли, пока в безопасности. Нутро приятно нудит и, можно сказать, купается в тепле, которое понемногу возникает и нарастает в своей температуре уже третий день, но выше пупа не поднимается. — Да и мы более… Как бы так сказать, чтобы правильно выразиться…       — Говори, как есть, — вскидывает плечами Макс, с некой добродушной усмешкой глядя на смущенного парня.       — Молодежные.       Парни на эту ремарку лишь наигранно охают и кратко смеются под нос. Переглядываются как-то слишком понимающе, а после внимательным взглядом оглядывают Бермана. Он от этого хочет лишь больше провалиться сквозь землю.       — Все мы такими были, — с ноткой какой-то мудрости и потехи, которая обычно проявляется у старых людей к младшим, роняет Ландо. — Ничего, дорастете и поймете важность таких шагов.       — Ну… увидим, — неловко вскидывает плечами Оливер, не зная, что ещё говорить.       Макс всё же решает подойти к краю смотровой площадки, чтобы всё же узреть те красоты, ради которых они поднимались крутыми и не очень склонами по лесу. Альпы действительно невероятны в своей красоте и это действительно перехватывает дыхание. Невольная ассоциация, что в последний раз он созерцал эти горы с Джорджем в Австрии, заставляет как-то неосознанно мягко улыбнуться. Понимание, что ему хочется сейчас, чтобы Расселл постоял рядом, и они бы поговорили о каких-то глупых вещах, уже пугает не так сильно, как это было в первую встречу в этих самых горах, но по другой их край.       С Джорджем спокойно и он хочет быть собой. И это то самое чувство, осознание, которое он искал всю свою жизнь. Быть собой. С человеком, который это не предаст. Он знает — точнее, уверен — что Джордж это никогда не предаст. И от этого понимания что-то глубоко спрятанное в груди, то, о чем он и не догадывался, приятно покалывает, заполняя пустоту, которая образовалась за двадцать семь лет. Да, Джордж заполняет его внутреннюю пустоту. Неосознанно, ненамеренно, но так легко и правильно, что хочется быть собой и доверять. Дальше открывать и узнавать.       Нутро, метающееся в преддверии жары, неожиданно стихает, наслаждаясь этими осознаниями. Страхи не давят, воспоминания всё ещё висят дамокловым мечом предстоящего, но спокойствие этого момента глушит всё. Он глядит на Альпы, вдыхает свежий воздух, его окружают друзья — стая — и скоро подойдет Джордж. Его Джордж. Пару месяцев назад Макс и подумать не мог, что окажется в этом месте, в этой компании и в этом моменте происходящего с самым неожиданным именем на шее. И, быть честным, он даже и не знает, могло бы всё сложиться куда лучше, нежели есть сейчас. Фантастика.       — Парни, мне кажется или в воздухе запах предстоящей жары? — внезапно не слишком трезво звучит голос со стороны, и это заставляет Макса застыть. Он оглядывается через плечо на ту компанию, на которую едва ли обратил внимание, как добрался на смотровую площадку, и как-то снисходительно хмыкает.       Господи, блядь, за эти четыре года подавления запаха он уже и отвык от таких ремарок. То есть, в целом, можно на пальцах пересчитать сколько раз он с таким сталкивался, ведь всегда выбирал скрывать свою суть. Даже, если так подумать, то это его больше всего нагоняло в компании Шарля, но это не отменяет тот факт, что некоторые альфы — всё ещё дегенераты с крайне узким мышлением и потребностями.       — Макс, не волнуйся, если что — я с ними разберусь, — подходя ближе, не слишком уверенно, но всё же обещает Берман, осматривая большую компанию. Те сидят за одним из трех столиков и, очевидно, пируют, что-то празднуют.       — Олли, при всем моем уважении, но ты ещё щенок, и я буду лишь больше волноваться, если ты начнешь с ними что-то выяснять, — добродушно усмехается Ферстаппен, хлопая малого по плечу. — Не в первой эту хуйню слышать.       — Мне стыдно, что существуют такие представители моего вида.       — Главное, чтобы ты таким не был, — подбадривающее подмигивает Ландо, подходя с другой стороны к парнишке. — А вообще, Оска с Джорджем сейчас не хватает, — устало добавляет он, переводя взгляд на Алекс, которая в метрах двух от них на специальном столике заканчивает менять подгузник Мирабель. — Интересно, а Алекс сильная?       — Не культурно обсуждать человека, — поучительно начинает Албон, — особенно зная, что она имеет животный слух.       — Вот именно, — улыбается Сен-Млё на слова Алекса, подхватывая дочку на руки. — Но если что — въебать могу, — то с какой легкостью и изяществом это матерное слово слетает с губ девушки заставляет всех усмехнуться.       — Эй вы! — звучит голос со стороны и Макс как-то резко первым оборачивается через плечо, замечая, как самый большой и внушительный мужчина из незнакомой компании слишком рвано взмахивает рукой, словно привлекая их внимание. — Вам подсказать, где омега-центр?       — Подскажи себе, где вытрезвитель, — презрительно фыркает Албон, закатывая глаза. Ферстаппен лишь как-то недовольно косится на ремарку друга, понимая, что влезать в ссору, сил и желания сейчас нет. Нутро обеспокоенно нудит и суетится и как-то сразу же невольно требует увидеть истинного. И это невзирая на то, что Макс чувствует себя спокойно и уверенно. Ещё бы из-за какого-то придурка с отсталыми взглядами волноваться и тревожиться.       — А ты не слишком борзый, как для беты?       — Это уже угрозы? — ровно спрашивает Алекс, рассматривая то, как того мужчину пытаются успокоить его друзья. Но тот, словно не слыша, поднимается из-за стола и не слишком ровно идет по направлению к ним. Он оказывается высоким, широкоплечим и в теле, отчего походит на тех амбалов, которые обычно стоят у клуба.       — Блядь, и почему это всегда альфы? — недовольно бубнит себе под нос Ландо. — Хоть бы раз такой оказался омегой или бетой.       — А представь, если у него кинк на унижение и…       — Парни, — со смешком прерывает Албона Александра, предупредительным взглядом смазывая по ним, чтобы те заткнулись. — Немного не уместное время для шуток, разве нет?       — От вашего друга несет предстоящей жарой, — басит этот мужчина, кивая головой в сторону Макса. Тот слишком равнодушный ко всему происходящему с виду, хотя внутри уже понемногу закипает невероятная злость, что такие индивиды существуют. Противный голос отца, шепчущий о слабости, с помехами, но всё же перебивается голосом Джорджа который уверенно напоминает, что он сильный. В любом случае, ему до ужаса сейчас не хочется оказываться в этой ситуации. Нутро, теплеющее от предстоящей жары, скребется и хочет к истинному.       — Удивительно, правда? — ровным тоном, в котором звенят саркастические нотки, отзывается Макс. — Ты прямо открыл новый механизм природы, блядь.       Мысль о том, что кто-то из этой компании может узнать в нем чемпиона, или в парнях рядом — известных пилотов, прерывается презрением и ненавистью к устаревшим взглядам на жизнь. Желание въебать этому мужчине растет прямо пропорционально некой своеобразной сублимации злости на отца, который тыкал ему все эти годы этими же устоями о неравенстве и слабости омег.       — Что, блядь? Ты мне ещё язвишь, шавка? — криво усмехается громила, обдавая заметным перегаром. — Я бы на месте твоей истинной пары получше следил, где ты шляешься в период предстоящей жары.       — А мой истинный — сторожевая собака что ли? — фыркает Макс, с некой необычайной снисходительностью оглядывая незнакомого мужчину, который пытается возвыситься над ним (что, взирая на разницу в росте, у него получается). Его феромоны пока что играют в воздухе, показывая своё присутствие, но не давят на рецепторы. Можно было бы подумать, что давая время, но все знают, что управление природой и алкоголь — вещи не совместимые.       Оливер предупредительно подходит ближе к Ферстаппену, но тот взмахивает ладонью, показывая, что всё нормально. Но, несмотря на это, парень всё равно останавливается позади.       — А хуй его ебет, может, — противно скалиться мужчина, — но в любом случае ты должен сейчас сидеть дома и не распылять свой запах на других.       — Ахуеть, может мне ещё паранжу надеть? — с крайней степенью потехи происходящим усмехается Макс, рассматривая компанию позади незнакомца. Нутро вновь недовольно и как-то испуганно скулит, желая оказаться подле истинного. Голландец ещё сейчас и без супресантов (тот мизер он не считает), и сыворотки, которые обычно дают уверенность и поддержку, отчего и находится практически в самом уязвимом состоянии.       — Или он тебя не удовлетворяет? — продолжает гнуть свою линию этот громила, игнорируя всех вокруг. — Если что — могу помочь, — с крайней гранью отвращения все наблюдают за тем, как этот мужчина кладет ладонь на свой ремень, словно в попытке выглядеть невероятно сексуальным самцом. Получается это ужасно противно и нелепо. Макс лишь устало вздыхает.       — Вы простите его, пожалуйста, мы не хотим ссориться, — примирительно тут же поднимает руки второй мужчина из компании. Очевидно, бета, но тоже не менее пьяный. — Он когда выпьет всегда разное говорит и…       — Лео, заткнись нахуй, — в момент рычит этот бугай, едва ведя подбородком в сторону друга. Быстро моргает, икает, а после возвращает свой взгляд на Ферстаппена, презрительно его оглядывая. — Мне просто интересно, почему ты позволяешь себе нас соблазнять своими феромонами. Или ты это специально, подстилка?       Максу хочется истерически рассмеяться, а ещё хорошенечко так приложить этого мудака о рядом находящееся дерево. Нутро теперь противно шипит и бесится, имея лишь чёткое желание оказаться подле Джорджа. Увидеть и успокоиться подле своего истинного альфы. Требует это сделать.       — Налей себе кислоты на рецепторы, раз для тебя это соблазнительно, — резко и четко отрезает Макс. — Это природа, блядь.       — У меня инстинкты и я…       — Хуинкты, — внезапно тут же фыркает Ландо, выходя вперед. — Ты просто хуйло, которое себя в руках держать не может, и это не проблема омег, что у тебя самоконтроля нет. Мы все равны, и не должны подстраиваться под ваши, сука, инстинкты! — с относительно спокойного человека Норрис буквально за секунду превращается в злой сгусток энергии, который в момент ощетинивается. Обычно веселые глаза горят яростью, а руки сжимаются в кулаки. А если присмотреться, то можно увидеть, как его тело дрожит: то ли от страха, то ли от злости, то ли от чего-то ещё. Неизвестного, страшного, непонятного. Макс смазывает по нему лишь кратким взглядом, но хмурит брови, когда всё же замечает, как Алекс тихо кладет ладонь ему на плечо, сжимая. Тот лишь ведет подбородком, словно говоря «всё хорошо».       — О, ещё течная сука мне за мою природу не затирала. Я могу тебя хорошенечко проучить, чтобы…       — Воу, давай мы не будет игнорировать присутствие двоих альф с ними, хорошо? — мило улыбается Алекс, выступая вперед. Ландо от этого пренебрежительного обращения, которое слышать омегам не в первой, невольно отступает, сжимая челюсти до скрежета. Албон невольно подхватывает лучшего друга за талию и что-то говорит на ухо, тот кажется не реагирует, отдаваясь чему-то темному в своих мыслях. Ферстаппен сглатывает ком презрения в своем горле, чувствуя, как растет дисбаланс половин: блядское желание избить к чертовой матери этого альфу за такие слова прерывается страхом нутра, которое хочет к Джорджу.       — От твоей дочери несет второй альфой, поэтому с альфой, которая была под альфой, я точно уж не собираюсь говорить.       Сен-Млё спокойно хмыкает, опускает взгляд на Мирабель в своих руках, и как-то устало вздыхает. Оборачивается к Ландо и передает дочь ему, игнорируя попытку Алекса возразить и предостеречь. Но неожидавший Норрис, которого очень явно переполняют негативные эмоции, от внезапного восторга тут же переключает всё свое внимание на малышку, отступая на несколько шагов назад, словно сразу же перестраиваясь на волну родительской защиты.       — Меня очень обижает то, что мужчины-альфы почему-то думают, что девушка-альфа обязательно будет слабее, — с улыбкой начинает Александра, выходя вперед. — Но вы часто забывает о том, что, в отличии от вас, у нас когти есть всегда, — и показательно сверкает острым ярко красным маникюром. — Поэтому заткнись нахуй, пока ты с этой горы не полетел, блядь.       — Ты мне угрожать будешь?!       — Мисс, мы правда не хотим ссоры. Поймите, он…       — Гандон. Он гандон, — обрывает также не слишком трезвую женщину-альфу из той компании Сен-Млё, мило улыбаясь. — И да, я буду тебе угрожать. Даже больше — я доведу дело до конца. Поверь, я смогу это сделать.       — Алекс, слушай…       — Макс, погоди, — взмахивает рукой девушка, даже не посмотрев в сторону Ферстаппена. Тот от незнания, что ему делать — ведь если девушка его лучшего друга как-то покалечиться в этой схватке, этот самый лучший друг вставит ему по самое не хочу, — как-то нервно переступает с ноги на ногу, искренне молясь, чтобы Джордж с остальными ребятами уже были где-то на подходе, а не заблудились на маршруте. Нет, он не против немного подраться, но не сильно хотелось бы, чтобы кто-то из них пострадал, взирая на то, что с ними Мирабель.       — Сейчас ты извинишься перед моими друзьями, — с украдкой, давяще начинает Александра, — и, быть может, твой узел будет целый.       — Блядь, да что ты мне сделаешь, межвидная шлюха?       — О, а вот снобизм и сексизм и к женщинам вылез, — как-то устало усмехается девушка. — Ну, решил остаться без детей, так без детей, — она пожимает плечами, а после быстро кивает Берману. — Олли, внимательно!       И не давая как-то осознать, Алекс делает быстрый шаг вперед и взмахивает рукой с ногтями. Резко смазывает по лицу слишком презрительно улыбающегося нетрезвого мужчины, оставляя после себя четыре кровавых следа от остроты когтей. Тот от изумления отступает невольно назад, прижимая руку к щеке. Отводит и замечает кровь, после чего моментально озлобленно рычит, заставляя температуру в радиусе полутора метров пошатнуться. Всего на пару секунд, ибо алкоголь и нутро — крайне плохая связка, которая не работает.       Александра предупредительно скалится в ответ, позволяя своей альфе показаться в глубине темных глаз. Невольно принимает боевую стойку, и парни с невероятным изумлением наблюдают за тем, как её хрупкость уступает месту внушительным мышцам, отдающим силой. Холод свежевыпранных простыней моментально наполняет всё в радиусе трех метров.       Макс видит, как остальные члены той незнакомой компании тут же подлетают на ноги, не зная, что им делать. Делают пару шагов к схватке двоих альф, но тут же застывают, когда перед Ферстаппеном и Ландо выступает Берман, предупредительно рыча.       — Ого, а малой может, — как бы между прочим вставляет Алекс, отодвигая Норриса с Мирабель как можно дальше за себя, чтобы малышка не сильно попала под влияние аур.       — Ал, заткнись, — возмущенно-испуганно шипит Ландо, всем своим видом показывая, что ремарка не уместная. Отходит как можно сильнее назад, наблюдая за тем, как тот самый бугай пытается ударить Алекс. Но девушка, в крови которой нет алкоголя, проворно уворачивается и тут же пихает его в грудь.       Макс чувствует, как его нутро испуганно мечется, в попытках найти спокойствие. Но единственное спокойствие, которое оно может получить — это с Джорджем, отчего отчаянно скулит от желания увидеть истинного. Сам же Ферстаппен, снисходительно-спокойный, наоборот потирает руки в большом желании ударить этого дегенерата.       — Успокойте свою подругу! — возмущенно орет женщина-бета из всё той же незнакомой компании, но крик тонет в рычании. — Иначе я…       — Воу, спокойней, — предупредительно рычит Оливер, когда замечает, как парень-альфа, пытается на него кинуться. — Лучше бы своего друга-гандона успокоил! — и давит целенаправленно своей аурой, чтобы осадить. Тот скалится, но останавливается за метр, пытаясь задавить аурой в ответ. Только вот не Бермана, а позади стоящих Макса и Алекса. Олли на это взбешивается и тут же с рыком поддается вперед, чем пугает не только незнакомого альфу, но и несколько бет из той компании.       — Ладно, малой может, — наблюдая за происходящим со стороны, бормочет себе под нос Ландо. Покачивает Мирабель на руках, видя, что она уже начинает дуть нижнюю губу, из-за того, что её мама сейчас выглядит устрашающе и не в безопасности, а после косится в сторону тропы, на которой мелькают силуэты. — Всё хорошо, милая. Мамуля просто разбирается с плохим дядей, чтобы в твоем будущем их было как можно меньше.       Александра болезненно шипит, когда нетрезвому бугаю всё же удается заехать ей по плечу, отчего она невольно отступает на пару шагов назад, а после с ещё большим рыком бросается вперед, в желании не только преподать урок, но и поставить его на место.       — Вау, — с искренним изумленным рычанием выдыхает Джордж, появляясь на смотровой площадке ровно в тот момент, как колено Сен-Млё встречается с пахом незнакомого громилы, и он скрючивается от боли, падая на землю и скуля. — Я так понимаю, мы вовремя? — злобно докидывает он, подлетая ближе к схватке. Оскар, поспевающий за ним, тут же позволяет своему альфе показаться в глубине зениц. Быстро оглядывает территорию, ища Ландо.       — Слегка опоздали, Алекс за приятные слова об омегах и жаре — уже отвечает, — как-то нервно и рвано отвечает Норрис, подходя ближе. Заметно расслабляется, когда замечает Оскара, пусть и его альфа-версию с горящими красным глазами и выглядывающими из-под губ клыками. Тот и сам немного успокаивается, замечая своего истинного. Будь они при других обстоятельствах, то он тут же расплылся бы в глупой улыбке от осознания, насколько Ландо мило смотрится с Мирабель на руках и как бережно её держит, успокаивая.       — Ma chère! — испуганно зовет Шарль, появившийся на тропе, и тут же направляется к Александре.       — В смысле, об омегах и жаре? Он что-то сказал Максу? — выискивая глазами истинного, требовательно спрашивает Джордж, чувствуя, как страх за Макса трансформируется в ярость. Холод клыков, выглядывающих из-под верхней губы неприятно смазывает по коже нижней.       — Блин, да стандартно, что нам, омегам, говорят. С Максом — всё хорошо, он…       Но ответ Ландо теряется где-то позади. Расселл, наконец-то замечая Макса в тени деревьев, тут же подлетает к нему, даже не рассматривая обстановку. Четкое желание убедиться, что с ним всё хорошо — выбивает в черепной коробке требующим ритмом. Ферстаппен чувствует холодную ауру морозного утра быстрее, нежели рука Джорджа обеспокоенно-требовательно хватает и тянет на себя, разворачивая.       — С тобой всё хорошо? У меня было чутье, — тон больше походит на рычание, нежели на обычный голос. Расселл тяжело дышит, лихорадочно осматривая парня на наличие чего-либо неправильного. Но Макс выглядит спокойным, умиротворенным, даже запах вишни ни капельки не отдает какими-то ненужными нотками. Одно лишь тепло предстоящей жары и какая-то странная потеха.       — Да, просто некоторые альфы — дегенераты, — приподнимает уголки губ в мягкой едва заметной улыбке Ферстаппен, рассматривая этот озлобленно-обеспокенный вид истинного. Как-то трудно собрать мысли в одну кучу, но он всё же ловит себя на осознании, что даже в этот момент находить истинного крайне горячим — немного ненормально. Он — полноценная машина для убийств (правда, ради него, но это лишь больше возбуждающее). — Мне не дали его ударить, — как-то по-детски добавляет Макс, косясь в сторону кряхтящего на земле мужчины. Сен-Млё возвышается над ним со слишком презрительным взглядом, Шарль рядом бережно осматривает её пострадавшее плечо. — Алекс сделала всё сама.       — Блядь, прости, я не должен был…       — Джордж, — негромко прерывает его Ферстаппен, аккуратно кладя свои ладони ему на предплечья, тем самым заставляя невольно замолчать, — всё нормально. Ты не виноват. Кто же знал, что здесь будет этот сбой в системе адекватности?       — Всё равно, это я согласился на этот ебучий поход и… — в момент он злобно сощуривает глаза, понимая, кто корень всех проблем. — Сука, Берман! — Оливер, которого уже успевает крепко обнять Кими, словно тот может куда-то исчезнуть, быстро оглядывается на Джорджа, не понимая такой волны злости в этом рычании. — Это всё твоя грёбаная идея с этим спортивным ориенти…       — Так, стоп, — тут же уверенно прерывает нарастающую злость в голосе истинного Макс, несильно, но требовательно дергая его за руки на себя. — Во-первых, классная активность, мне понравилась, — спокойно отрезает голландец, не давая надавить на малого. — А, во-вторых, именно он не дал остальным подойти к нам, пока Алекс разбиралась с этим придурком. Так что, не надо на него давить, как ты любишь это делать.       — Макс, но он…       — Джордж, не беси меня, — уже более предупреждающее прерывает его Ферстаппен, оглядывая всё ещё красный взгляд и выглядывающие из-под губ клыки. — Выдыхай, всё хорошо, — и обводит ладонью вокруг, словно заставляя посмотреть своими глазами. Оскар и Ландо уже о чем-то мило воркуют между собой, играясь с Мирабель. Алекс рассказывает Лили произошедшее. Оливер что-то объясняет Кими, пока тот внимательно осматривает истинного на наличие ран, которых нет. А Шарль и Александра присели на лавочку, чтобы Леклеру было удобней проверять плечо. — Как бы мое нутро сейчас не тащилось, но убери эту свою альфу-суть.       Джордж глубоко вздыхает, но всё же послушно кивает. Ещё раз окидывает взглядом всех вокруг находящихся. Заостряет свое внимание на том альфе, которого уже приложила Александра, чувствуя неописуемое желание нутра пойти и добить, а после втягивает любимую вишню, чтобы успокоиться. И это, на самом деле, сделать сложно, взирая на то, что природный зов защитить и наказать четко отбивает свой ритм в голове. Страх за Макса прерывается гребанной попыткой прошлого пробиться сквозь ту самую глубоко спрятанную и выстроенную стену.       Взгляд Расселла невольно убегает к Ландо, и его выражение лица становится слишком нечитаемым. Несмотря на то, что Норрис сейчас мило улыбается Мирабель, это не вызывает позитивных эмоций. Это вызывает тремор и не позволяет клыкам спрятаться под верхнюю губу. Клубок мыслей, эта логическая цепочка раскручивается в слишком неожиданном направлении, и страх за Макса трансформируется в ужасные мелькающие картинки перед глазами, в которых он не успевает. А после вновь тьма, несознание, кровь — припадок.       Джордж невольно сжимает руки в кулаки, пытаясь придушить бушующее нутро. Это пугает. То, как оно не хочет слушаться из-за Макса и подле Макса. Восьмилетний самоконтроль, который он годами вырабатывал, трещит по швам из-за чутья и чёртового глубинного понимания, что ему хочется и он будет защищать истинного любой ценой. Даже ценой собственного рассудка. Воспоминания от этого заключения вновь бьют по сознанию, в попытке пробить стену. И это действительно пугает тем, что он может потерять контроль и навредить, в первую очередь, Максу.       — Джордж, — негромко зовет Ферстаппен, немного крепче сжимая предплечье истинного. Как-то недоуменно глядит на то, что он до сих пор не подавил своего альфу. — Всё хорошо?       Расселл дергается, отрывает взгляд от точки на земле перед собой и утыкается глазами в парня, который обеспокоенно ждет ответа. Макс позволяет себе окутать истинного феромонами успокоения, и невольно понимает, что впервые за долгое время это делает на людях. Да, другие стоят на расстоянии от них и этого не улавливают, но сам факт.       — Да, просто…       Джордж делает глубокий шумный вздох, а после медленно выпускает воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как постепенно клыки исчезают под верхней губой. Пытается проморгаться, чтобы цвет глаз вновь стал привычно серым. Ферстаппен нахмуренно за этим наблюдает, как-то подсознательно чувствуя, что тут что-то не так. Конечно, чутье дает больше дисбаланса в функционирование половин. Но эта пауза…       — Только нутро тащится? — внезапно спрашивает Расселл, когда практически полностью приходит в нормальное состояние. Макс рядом от неожиданности вопроса дергается, а после лукаво улыбается, понимая к чему этот вопрос. Нутро положительно тянет, подкидывая совсем неприличные картинки. Гребанная жара.       — Ну, не только же тебе быть в восторге от моей задницы — у меня тоже есть свои, так сказать, фетиши.       — Я бы хотел их услышать.       — А я бы увидеть.       — Ферстаппен… — с неким недоверчиво притворным ужасом шикает Джордж, рассматривая, огоньки озорства в сверкающих голубых глазах.       — Макс, — улыбается голландец, явно довольным фактом своего флирта. — Меня зовут Макс.       И, чтобы всё же случайно не поцеловать эти прекрасные мягкие уста перед всеми, Ферстаппен быстро отходит от истинного, напоследок слишком соблазнительно облизывая кончиком языка нижнюю губу. Джордж лишь едва слышно рычит.       Этот блядский голландец точно сведет его в могилу.

***

      Вторник. Вторая негоночная неделя. Шале семьи Леклер. Меолан-Ревель. Франция.       18:47       Когда Макс заходит в выделенную им с Расселлом комнату, то замечает Джорджа неподвижно сидящем на краю кровати. Такое чувство, будто он отключился во время переодевания, ибо одет лишь в серые спортивные штаны, а черную футболку крепко и, видимо, неосознанно сжимает в кулаке. Ссутуленный силуэт, опущенные, но напряженные плечи, плотно стиснутые в тонкую линию губы, хмурые брови. Взгляд потуплен в точку на полу перед собой, руки сжаты в кулаки, но безвольно лежат на бедрах, а глаза слишком стеклянные, чтобы светиться привычным огоньком сдержанности и спокойствия. Он слишком в своих мыслях, от чего даже никак не реагирует на появление истинного, что странно, взирая на явную вишневую ауру Макса эти дни.       — Джордж, — негромко зовет Ферстаппен, понемногу подходя ближе. С некой осторожностью осматривает парня, пытаясь понять его состояние. Аура, к слову, едва ли пошатывается, ибо лишь при большом желании можно уловить нотки холода среди лаванды.       Расселл дергается, словно от долгого сна. Пару раз моргает, а после лишь больше сводит брови, тем самым углубляя ямку хмурости между ними, чтобы понять, что происходит. Как-то резко поворачивает голову в сторону истинного, медленно идущего к нему.       — Всё хорошо? — так же в полголоса аккуратно интересуется Макс, останавливаясь в метре перед ним. Обеспокоенно скользит глазами, пытаясь за что-то ухватиться. Но кроме четкой серой тени чего-то угнетающего, ничего больше и нет.       — Да, я просто что-то… — Джордж делает неопределенный взмах рукой в воздухе, словно приходя в себя и отмахиваясь от глупых мыслей. Хмурится всего на мгновенье, а после приподнимает уголки в мягкой улыбке, наконец-то останавливая свой взгляд на взволнованном лице парня. — Ты как? — негромко спрашивает Расселл и аккуратно тянется рукой к нему. Хватается за край черной футболки и с легким напором подтягивает ближе. Макс послушно делает несколько шагов к нему, останавливаясь между ног, и внимательно рассматривает истинного сверху-вниз. Несмотря на попытку перевести тему и выглядеть спокойным, Джорджу не удается скрыть, что его что-то терзает.       — Нормально, но уже чувствую это неприятное нудеющее чувство внутри, говорящее о том, что через день-два пик цикла, — тихо отвечает Макс и кладет ладони на плечи парня, чувствуя холод кожи. Тот в свою очередь аккуратно обвивает его руками за поясницу, скрепляя их в замок. — Пытаюсь не думать о плохом, — и сдержанная улыбка, говорящая больше, нежели нужно. Кошмары и воспоминания никуда не исчезают, они всё ещё фонят, просто затаиваются и пробивают в самый неподходящий момент.       — Я могу что-то сделать? — в полголоса спрашивает Джордж, рассматривая естественный блеск, которым сверкают голубые глаза. Ферстаппен бегает взглядом лицу, понимая то, что находясь в столь интимной позиции, его мысли не подкидывают тех похабных фантазий, а наоборот взволнованно перебирают варианты того, что случилось и что волнует истинного. Омега-нутро, которое всё это время едва слышно испуганно скулило и скулит от предстоящей жары, в этот раз делает это от непонимания происходящего и требования что-то предпринять.       — Рассказать, что тебя мучает, чтобы я лишний раз не нервничал перед жарой, — также спокойно и негромко говорит голландец. Ладони чувствуют как всего на секунду плечи, на которых они покоятся, напрягаются и тут же вновь принимают расслабленную позицию. Расселл устало вздыхает, а глядит как-то слишком нечитаемо в ответ.       — Макс, всё хорошо. Я просто устал.       — Ты ведь врешь.       — Нет, правда. Я…       — Ты закрываешься от меня, Джордж, — тихо, с ощутимыми нотками давления утвердительно произносит Макс, и это заставляет британца опустить плечи из-за некого бессилия.       — На самом деле, я закрываюсь сам от себя, Макс, — голос едва слышный, бесцветный и сквозящий какой-то тревогой. Странным неуловимым эхом чего-то неосознанного, крайне горького.       — Почему? — вопрос не прерывает тишины комнаты. Макс аккуратно кладет правую ладонь на скулу Расселла, заставляя его тем самым не прятать взгляд и смотреть в глаза. Нежно и невесомо, как-то невольно, поглаживает большим пальцем по щеке. Едва ли позволяет своим глазам светиться нотками улыбки. — Почему закрываешься?       — Потому что прошлое — ужасно, — с горькой усмешкой отвечает Джордж, позволяя некой боли отбиться в глубине зениц. Мысли пытаются унести в события восьмилетней давности, но он успевает их прервать до того, как бы пришлось заглянуть глубже, нежели можно в присутствии кого-то. Волна дрожи всё же отдается в руки, и он надеется, что Макс этого не чувствует. Между ними сквозит холодом, который ему всё же не удается удержать в своей ауре. — Я не хочу об этом говорить, Макс… — как-то лихорадочно шепотом добавляет он, а после, не в силах выносить этот тихий и нечитаемый взгляд истинного, аккуратно пододвигается ещё ближе и утыкается лбом в живот, крепко-крепко сжимая руки в объятиях. — Пожалуйста, не надо…       Ферстаппен едва ли дергается от внезапного действия и просьбы. Медленно и бережно запускает ладонь в мягкие волосы британца, успокаивающе поглаживая. Рассматривает светлую макушку и чувствует, как что-то сжимает внутри. Его пугает эта реакция. Эта отчаянная попытка Джорджа от чего-то сбежать. От чего-то ужасного. Мысль о том, что он кому-то навредил, имея припадок, всё сильнее и сильнее закрепляется в голове, раздражая тем, что он не может получить свои ответы.       — Когда мы об этом поговорим? — пытаясь не давить, всё же негромко спрашивает Макс. Ведет ладонью по волосам, чувствуя, как их шелковистость приятно отдается в нервные окончания.       — У нас сейчас есть более важная тема, Макс, — так же едва слышно отвечает Джордж, но всё же на немного отодвигается, чтобы поднять тихий уверенный взгляд снизу-вверх на парня. Голубые глаза сверкают блеском предстоящего цикла. — Главное, чтобы ты себя хорошо чувствовал во время жары и…       — Джордж, — обрывает его Макс, не позволяя перевести тему окончательно, — чтобы я себя чувствовал хорошо, мне нужно, чтобы мой истинный альфа, тоже чувствовал себя хорошо.       Он делает небольшой, но четкий акцент на главном обозначении, и от этого впервые спокойно произнесенного факта в голос внутри Расселла завязывается тугой узел, а в груди обдает покалывающим теплом. Он сдавленно сглатывает, ловя себя на мысли, что не только Макс это впервые признает, но и он сам впервые осознает это. И это реально. Не кажется, а есть.       Ладони Ферстаппена аккуратно ложатся на скулы британца, глаза внимательно рассматривают эту тьму за напускной уверенностью и контролем. С одной стороны радует, что Джордж понемногу, крайне медленно, едва позволяя, обнажает скрытое глубоко в себе, больше не натягивает эти блядские маски безэмоциональности и отстраненности. Пытается открываться. Но с другой, Макса пугает то, что он может узнать. Ещё больше страшит — незнание.       — Со мной всё хорошо. Правда… — тихо шепчет в ответ Джордж, чувствуя, как нутро от этого болезненно скулит. Мягкая улыбка в виде приподнятых уголков губ появляется на его лице. Он рассматривает эти нотки волнения и искренности в голубых глазах, смотрящих на него слишком открыто, и не может не чувствовать, как от осознания, что Макс за него волнуется, внутри всё горит. Это до сих пор ощущается сюрреалистично, взирая на то, что Макс — его. В момент Расселл невольно хмурится, ощущая, как тело заметно расслабляется, а нутро смолкает, затаиваясь. Нотки вишни и гортензии приятно смазывают по рецепторах. — Ты, правда, сейчас меня окутываешь успокаивающими феромонами? — с каким-то недоверчивым хриплым смешком едва слышно спрашивает он.       — Да, — также негромко отвечает Макс, поглаживая большими пальцами по скулах, — потому что с тобой не всё нормально, пусть ты и делаешь вид, что это не так.       — Макс…       — Пообещай, что ты не закроешься от меня, и мы поговорим об этом, — прерывает попытку что-то возразить, уверенно, с нотками давления просит Ферстаппен. Видит, как Джордж всё же прячет глаза где-то в стороне подле его уха, поджимает губы в тонкую линию и теряется. Молчит. Откровенно хочет сбежать. — Джордж.       Расселл негромко вздыхает и всё же вновь смотрит на истинного. На его лице сейчас такая четкая нагая грань просьбы и надежды, что разбивать и подводить её не хочется. Ему, в целом, не хочется этого делать никогда больше, взирая на то, что Макс открылся ему. Доверился. И честно было бы сделать это в ответ. Но грёбаное прошлое спрятано слишком глубоко внутри и оно слишком ужасное, чтобы в один момент решится и встретиться с ним лицом к лицу. Он не готов. И он не знает, будет ли когда-то готов, в целом. Одна мысль о том, чтобы заглянуть за ту внутреннюю стену, за которой спрятана его самая большая ошибка — пугает своей ответственностью и теми осознаниями, что накроют потом.       — Я не люблю давать обещаний, которые не смогу исполнить, — голос едва уловим, и несмотря на свою серость, полнится множеством подавляемых эмоций. Джордж крепче сжимает парня в объятиях, когда ощущает, как он нервно переступает с ноги на ногу, словно в желании отойти. — Но я обещаю постараться это сделать, Макс. Хорошо?       — Хорошо, — кратко кивает Ферстаппен, рассматривая эту искренность с нотками боли в серых глазах. Джорджу тяжело, но он старается, а это важно. Это всегда важно. Макс мягко улыбается и склоняется, чтобы чувственно поцеловать. Аккуратно прикасается губами. Осторожно и нежно. Словно боясь нарушить то хрупкое, которое они несут в себе. Ощущает любимую мягкость губ, и чувствует ту невольную, невесомую улыбку, которую позволяет себе Расселл. Макса успокаивает, что он улыбается. Что он отпускает немного себя. Поцелуй медленный, томительный и полный чувств. Без сексуального подтекста. Одно лишь слияние душ и попытка показать присутствие, и то, что они есть друг у друга. А значит, с остальным справятся.       Ферстаппен аккуратно отодвигается, выпрямляется и отпускает лицо истинного, кладя руки ему на затылок. Джордж недолго глядит в ответ, а после спешит прижаться правой щекой к черной футболке Макса в районе живота и прикрыть глаза. Первым, что он ощущает — это тепло на грани, говорящее о том, что скоро оно будет набирать силу, волнами достигая пика. Вторым — стук сердца, который успокаивающе отдает во внутреннее ухо. Невольно он крепче сжимает парня в объятиях, когда чувствует ласковые поглаживания ладоней по голове и перебирание его волос. Макс делает это неосознанно, при этом тупым взглядом утыкаясь в стенку напротив. Ни о чем не думает. Просто позволяет себе находиться рядом. В тишине. В молчании. И разделять то невидимое, что неосознанно беспокоит Джорджа.       — Ты как грелка, — бормочет себе под нос Расселл, позволяя усмешке сорваться в воздух. Шумно вдыхает, наслаждаясь очередной порцией вишни.       — То диффузор, то грелка… Ещё немного, и я подумаю, что заразил тебя своей неромантичностью, Джордж, — сквозь мягкую улыбку произносит Макс, на мгновенье опуская взгляд вниз. Спина истинного заметно расслабляется и больше не играет напряженностью мышц.       — Я просто решил быть романтичным на понятных тебе ассоциациях.       — Мне приятно, что ты так решил ради меня, — с украдкой отзывается Ферстаппен, — но верни обратно. Мне нравилось то, что было до этого.       — А говоришь: «неромантичный», — добродушно усмехается Джордж, на мгновенье сильнее прижимая к себе парня. Трется носом о футболку, чувствуя рельеф пресса, и всё ещё с закрытыми глазами вновь прижимается лицом назад. — Но хорошо, ваш запрос принят и обработан. Ждите ответ в течении трех дней…       — Расселл, — со смешком обрывает истинного Макс и невольно хлопает ладонью по лопатке.       — Ауч! — в момент немного громко шипит Джордж, но всё равно не отодвигается. — Это было больно.       — Прости, я привык, что ты обычно в футболке.       — Неправда, ты втыкал на меня на яхте, Макс. Я видел.       Расселл слегка отклоняется и заглядывает в слегка испуганные глаза Макса. Его лицо медленно покрывается румянцем, а пухлые губы приоткрываются, чтобы возразить. Но он замирает лишь на самой идее это сделать. Джордж на этот вид лишь улыбается и понижает голос до хрипоты:       — Только попроси — и я буду ходить без футболки чаще.       — Чтобы другие пялились? — недовольно сощуривает глаза Ферстаппен. Эта фраза вылетает быстрее, нежели он успевает одернуть себя и осознать факт случайной, абстрактной ревности.       — Какие мы собственники, оказывается, — с притворством тянет Джордж, расплываясь в самодовольной улыбке. — Но нет, только перед тобой. Чтобы пялился ты.       — Я подумаю над твоим предложением, — пытается звучать сдержанно Макс, чувствуя, как румянец покрывает уже не только лицо, но и затылок с шеей. — Но такие вещи нельзя говорить человеку, у которого через два дня жара.       — Там я могу снять не только футболку.       — Блядь, Джордж, не напоминай, — с некой мольбой взвывает Макс, вновь хлопая его ладошками по плечам. Запрокидывает голову к потолку под тихий смех Расселла и пытается унять и без того бушующее нутро. Оно сейчас крайне сильно бесится от одного понимания возможного секса с узлом. И это очень странная смесь предвкушения, интереса, страха и триггеров, которые в конце придавливают вспышки воспоминаний из последней жары.       — Мне всё ещё нравится тебя смущать, — самодовольно улыбается Расселл, рассматривая снизу-вверх четкую линию подбородка истинного, которая сейчас походит на треугольник из-за отклоненной назад головы. — Ладно, потом об этом поговорим.       — Нам точно нужно об этом говорить?       — Макс.       — Окей, — вздыхает он, всё же заставляя себя опустить взгляд и встретиться со смешинками в серости напротив. Джордж подбадривающе улыбается, а после вновь утыкается лицом в живот истинного, находя некий покой в этих объятиях и в самом этом моменте. — Скорей бы всё это прошло, — честно изрекает Макс, вновь запуская свои ладони в волосы Джорджа. Невольная мысль о том, что ещё неделю назад он имел лишь чёртво желание это сделать, чтобы ощутить на ощупь, а сейчас полноценно имеет право таким образом нарушать личные границы Расселла, заставляет что-то внутри мягко кольнуть. Это прекрасно. — И скорей бы к сыворотке вернуться — я с ней чувствую себя таким сильным, — сквозь небольшую усмешку беззаботно добавляет он. В момент Джордж отодвигается от него и слишком пронзительно глядит снизу-вверх.       — Ты и без неё сильный, Макс, — голос звучит тихо и уверенно. Так, словно это правда. И это заставляет Ферстаппена замереть. Глупо моргнуть и чуть нахмуриться. Он всё ещё это не принимает, не может это сделать. Отцовское воспитание намертво укоренило в нем это понимание личной слабости и бессилия. Это будет долгий и неприятный путь принятия. Хотя, каждый раз, когда Джордж говорит это таким спокойным и уверенным тоном, ему хочется верить. Слепо и безоговорочно. — И ты должен это помнить, — Джордж наконец-то забирает свои руки, чтобы аккуратно схватиться за левую Макса и указать на часы. Несильно стучит пальчиком по циферблату и с неким ожиданием глядит в ответ.       — Я пытаюсь помнить, Джордж, — честно отвечает голландец, позволяя картинке потайного яруса всплыть перед глазами. Маленький Макс, который ещё не разочаровался в жизни, который является собой и который знает, что он сильный. — Но это не отменяет того факта, что с тобой я сильнее, — теперь эти слова звучат тихо и уверенно, так словно они правда. Точнее, они являются правдой. И эти слова заставляют Джорджа что-то чувствовать. Теплое и тягучее, приятно взбудораженное, в районе третьего ребра, в той области, о существовании которой до этого момента он и не догадывался.       — Я рад это слышать, — едва приподняв уголки губ кивает Расселл. Макс и сам себе улыбается. Небольшой, тихой, но теплой улыбкой.       — Ладно, пойдем на ужин, — наконец-то вспоминая, зачем пришел в их спальню, говорит Ферстаппен, рассматривая, как эта неприятная бледность лица Джорджа понемногу изменяется приятным, здоровым румянцем. — Кими обещал настоящую итальянскую атмосферу.       — Понятно, добавки не брать, ибо будет несколько главных блюд в два подхода, — усмехается себе под нос Джордж. — Спасибо, что предупредил хоть.       — Это мне шепнул Олли по секрету. Так что, видишь? Он не плохой.       Расселл лишь кривится на это так, словно узнал факт секса с узлом малышни не постфактум по телефону, а стал свидетелем, как с Макларенами, открыв дверь. Макс, видя его лицо, лишь тихонько смеется себе под нос, направляясь к выходу.       — Так, только футболку надень, — прежде, чем скрыться за дверьми, внезапно серьезным тоном приказывает Ферстаппен, и Джордж на это лишь усмехается, невольно понимая, что совсем уже забыл о том, что так её и не надел.       Ну, ничего, ревнующий Макс на страже его наготы.

***

      Среда. Вторая негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       19:49       Джордж замечает то, что Макс начинает нервно суетиться, как только они въезжают в Монако. Такое чувство, словно французская земля давала ему некое успокоение и отодвигала понимание предстоящей жары и все страхи. Всю дорогу Ферстаппен молчит, и каждое слово практически приходится вытягивать в глупых попытках пошутить или поговорить. Под конец Джордж сдается и, молча, решает окутывать истинного успокаивающими феромонами лаванды. Всё равно дорога недолгая — всего минут сорок.       Когда они заезжают к Расселлу, чтобы он взял свои вещи, Макс решает остаться в машине, и когда Джордж возвращается в салон, то улавливает эти нотки горечи в привычной вишне, но выбирает ничего не комментировать и не нервировать истинного ещё больше. А вот когда они заезжают на подъездную дорожку к дому Макса, то не заметить, как тот вжимается в кресло, — трудно. В какой-то момент Джордж ловит себя на истерической шутке, что ему придется выносить Ферстаппена вместе с пассажирским сидением.       Но стоит машине остановится, как Макс как-то обреченно вздыхает, отстегивает ремень безопасности и первым выходит из салона в прохладу летнего, дождливого вечера. Подхватывает переноску с Гаксом, пока Расселл разбирается с вещами в багажнике, и медленно направляется ко входу, на ходу вытаскивая ключи. В голове тут же начинает закручиваться клубок мыслей о предстоящей жаре, которая бурлит уже не просто теплом, а настоящей летней спекой, о воспоминаниях и триггерах, которые всё ещё не отпускают и фонят над всем, и о возможном сексе с узлом. Господи, последнее самое противоречивое.       Макс невольно оглядывается назад, замечая, как Джордж закрывает багажник, но взгляд цепляется за этот четкий, слегка напряженный и сильный профиль. Блядь, с одной стороны, ему нравится Расселл. Даже очень. И те сексуальные фантазии, которые его преследуют практически с момента проявления связи — крайне завлекают, проверить так ли это. В целом, одна лишь мысль о том, что тот может вжать его в стену или кровать (здесь это неважно), и хорошенько выебать — заставляет трепетать в предвкушении не только нутро, но и самого Макса.       Но с другой стороны, пугает сам факт секса с узлом, для которого его внутреннему омеге нужна эмоциональная составляющая. То есть, да. Они открываются друг другу. Понемногу делятся чем-то слишком личным и не очень (Ферстаппен, к слову, до сих пор изумлен тем, что Джордж, оказывается, кислый кофе любит больше, нежели этот чай с бергамотом). Макс чувствует себя уверенней и под защитой, даже когда Расселл не рядом, но какой-то внутренний блок всё ещё пугает. Хотя, быть честным, он понимает, что это за блок. Отсутствие нужного опыта, в котором признаваться в двадцать семь лет как-то даже стыдно.       Джимми протяжно мяукает, пока Донателло спешит потереться о ноги любимого хозяина. Больше Шарля они не любят Руперта, которого готова искусать не только Сесси. К слову она, как самая важная в мире особа, как-то снисходительно кратко мурчит, замечая переноску в руках Макса, но не успевает подойти ближе, как хлопок двери и незнакомая аура заставляет невольно распушить хвост.       — Это она на Гакса или меня? — как-то непонятливо спрашивает Джордж, наклоняясь к уху Макса сзади. Тот дергается, словно не ожидая такой внезапной близости, а после быстро чистит горло, проходя в гостиную под хмуро сведенные брови истинного.       — Скорей всего на обоих, — ставя переноску на боковой пуфик, отвечает Ферстаппен, оглядываясь назад через плечо. Британец останавливается при входе и заинтересованно глядит в ответ на бенгальскую кошку, которая, кажется, отвечает ему слишком недоверчиво-снисходительным взглядом. — Это, кстати, Сесси — глава моей кошачьей банды. Не понравился ей — не понравился остальным.       — То есть, мне нужно покорять её сердце, правильно? — с веселой усмешкой спрашивает Джордж, на мгновенье глядя на Макса. Тот как-то неоднозначно пожимает плечами. — А почему она Шарля не любит?       — Ибо он на неё сел, не заметив среди подушек. Сделал моей красавице моральную травму, — Расселл понимающе мычит, даже присвистывает от этой невольной жестокости со стороны монегаска. — Это Донателло, но можно просто «Донат», — указывает он на пушистого светлого кота. — Крайне ленивая задница, а ещё любит украсть кусок пиццы, когда я отвлекаюсь. А, это Джимми. Они с Сесси — брат и сестра, но он поспокойней будет. Точнее, более равнодушный. Главное, его не беспокоить без причины. — Джордж с глупой, неосознанной улыбкой изучает то, какой нежностью и странной ноткой восторга, сродни той, с которой дети рассказывают о своих увлечения и открытиях, Макс говорит о своих питомцах. — Но, кстати, за сестру впрягается и может гадить в обувь. Однажды Тому, мужу Виктории, он трижды нассал в ботинки, ибо тот шутливо, едва ли подпихнул Сесси носочком тапка под зад. Даже Сесси на это нормально среагировала, а он нет. Целый вечер пил воду и бегал в прихожую.       Негромкий и искренний хохот наполняет гостиную. Джордж поглядывает на котов и едва заметно содрогается в приступе смеха. Макс невольно и сам улыбается этой открытости, которую позволяет себе истинный. И он такой сейчас красивый: россыпь морщин у носа, широкая улыбка и блестящие светом серые глаза. Искренность и настоящесть украшает всех. Но Джорджа особенно.       — Погоди, а где коты были на встрече с Алекс? — с неким осознанием, когда всё же успокаивается, спрашивает Расселл, наблюдая за тем, как Макс открывает переноску, снимает вверх, и позволяет Гаксу самому вылезть из неё.       — На плановом осмотре в ветбольнице, — внимательно следя за Сесси, которая тут же подбегает к новому и потенциальному члену своей банды, отзывается Ферстаппен. — Совпало как раз, ибо Шарль уже хотел увезти их к себе домой.       — Какие жертвы ради любви, — иронически подмечает Джордж, присаживаясь в кресло. Донат тут же запрыгивает на подлокотник, с каким-то заинтересованным прищуром оглядывая его.       — Да, тебе с минетом Макларенов есть ещё куда расти, — усмехается Макс, всё ещё не отводя глаз от того, как старшая кошка обнюхивает Гакса, словно раздумывая над тем: зашипеть или же начать вылизывать, как мама.       — Ой заткнись ты, — добродушно закатывает глаза Джордж, откидываясь на спинку. Донателло медленно подсовывает мордочку и обнюхивает его залозу, скрытую пластырем. Британец на это лишь недоуменно косится, в момент чувствуя себя словно на допросе тайных служб.       Ферстаппен с заметным расслаблением выдыхает, когда замечает, что Сесси агрессии по отношению к Гаксу не испытывает. Но и любви особой тоже. Просто меланхолично несколько раз мяукает и убегает в другую комнату.       — Нужно будет ему лежанку в комнату купить, — подхватывая котенка на руки, делает пометку в голос Макс. — Там как раз в их комнате есть ещё один свободный угол.       — Что? — с неким изумленным смешком спрашивает Джордж, в момент как-то глупо моргая, раздумывая над тем, что неправильно услышал. — У тебя есть отдельная комната для котов?       — Ну да. Я когда-то хотел каждому отдельную выделить, но Шарль сказал, что я ебнулся, — беззаботно, словно в этом нет ничего такого, отвечает голландец, пожимая плечами. — Да и что мне? У меня большой двухэтажный дом, а я один. Я в половине этих комнат дай боже был хотя бы раза три. А так у каждого была бы своя комната.       Расселл прикусывает язык за секунду до того, чтобы сказать, что это не нормально и ему стоит завести детей, раз он котам отдельные комнаты хотел выделить. В который раз глупо моргает, не зная, как реагировать. Мысль о ребенке находит позитивный отклик у нутра, подпитываемого жарой истинного, и некую потерянность в человеческой половины, которая никак от столь странного проявления заботы, прийти в себя не может. Но с другой стороны, Джордж в момент прекрасно осознает, что Макс, который всё это время давил в себе омежью сторону, неосознанно проецировал все вот эти заботу и любовь на своих питомцев. Но вновь-таки сказать это в голос как-то не решается.       — Хотя, я Шарля всё равно не послушал, и попытался это сделать, но они, к моему большому сожалению, все собирались в комнате Сесси, отчего пришлось перенести все их вещи туда. Поэтому вот так уже четыре года и тусуются в дальней комнате на первом этаже.       — Ну… Это круто, — искренне не зная, что сказать, отзывается Расселл, наблюдая за тем, с какой лаской Макс гладит Гакса, прижимая к своей груди.       Тишина наступает внезапно и, к большому удивлению, давит. Давит этим витающим в воздухе пониманием предстоящей жарой. Ферстаппен уже чувствует, как этот клубок тепла медленно, но уверенно растет в температуре внизу живота, смазывая по диафрагме. Ещё немного и он вновь погрузиться в это крайнее состояние уязвимости, от которого бежал четыре года. Рука невольно начинает подрагивать, фантомная боль урывками нудеть внизу. Перед глазами — эскизы темноты моря и ржавого буйка. Блядь. Он не хочет это переживать. Ему страшно. Блядское падение.       Он быстро встряхивает головой и поспешно идет на кухню, чтобы взять запасную новую миску для Гакса и сразу же покормить его. Действия — на автомате, ведь сознание отчаянно пытается держаться в рамках адекватности, придушивая все негативные мысли. Но проблема в том, что если не прошлое давит, так настоящее. А именно неозвученная перспектива секса, которую нужно обсудить с Джорджем — и от этого хуевей вдвойне. Господи, как он действительно дожился до того, что обговаривает секс, а не просто поддается на инстинкты? Не сказать, что последнего было слишком много в его жизни, взирая на то, что он выбирал партнеров крайне аккуратно из-за страха быть раскрытым в своей сути, но чтобы полноценно обсуждать все нюансы — это впервые.       Конечно, да. Это нормальная практика для пар, потому что обычный секс и секс с узлом — это разные вещи, особенно в жару или период. И это нужно обсуждать, чтобы всё прошло как можно комфортней для обоих партнеров. Но, блядь, они только полторы недели, как очертили границы их отношений и сразу же переходить к таким разговорам — он не планировал. Вернее, не сказать, что у него есть выбор, взирая на то, что вопрос с жарой ему нужно закрыть ради их общего будущего, но это всё как-то слишком быстро. Да, и быть честным, Макс, а именно его омежья сторона, хотел бы, чтобы их первый секс произошел не по принуждению в неком роде, а от эмоций. То есть, не сказать, что у него недостаточно желания — он хочет Джорджа, но вот хочет ли этого так само тот в ответ — это уже вопрос, ответ на который ему страшно узнавать. Конечно, он понимает, что альфа-нутро Расселла было готово взять его ещё в период, но, а сам он? Именно человеческая сторона, эмоциональная составляющая?       — Господи, блядь, я уже и забыл, как сложно быть омегой, когда пытаешься выстроить отношения… — едва слышно шепчет себе под нос Макс, наблюдая за тем, как Гакс сразу же понял, что четвертая миска в ряду — теперь его.       А ещё есть сам факт секса с узлом. То есть, у него был секс. И был секс с узлом. Только с девушкой-альфой, а там механика другая, ибо он сверху. А вот снизу — не было. То есть, такой половой акт был, и обычно он, в целом, снизу, но он никогда не проживал свою жару или период с кем-то, отчего сам факт раскрытия узла — его пугает. Всё же быть девственником в двадцать семь лет в этом вопросе даже немного стыдно. Хотя, как однажды сказал Шарль: «Удивительно, что с твоей травмой у тебя он вообще был, даже несколько раз с альфой, а это прямо выше той планки, которую ты мог себе позволить». И тут хочется плакать. Конечно, чувствовать себя неполноценным Макс не спешит, всё же у всех разный опыт, но тот мизер, который он успел испробовать за эти года явно не соответствует его желаниям, чего уж говорить о том, чтобы попробовать противопоставить это Джорджу? Да и по большей мере, у Макса это всегда было с бетами или омегами.       Ферстаппен шумно выдыхает, отгоняя все раздумья. Они слишком путаные, слишком прыгающие и слишком не четкие. Он не может ухватиться за хоть что-то ясное, ведь тут же тонет в абстракции эмоций и чувств. С одной стороны — сам факт жары и триггерность этого периода, в который он заходит, эти давящие на черепную коробку мысли и страхи. С другой — присутствие Джорджа, которое успокаивает, заземляет, но всё же в моменте угнетает, когда мысли вновь подходят к теме секса и узла. Блядь, Максу хочется выпрыгнуть в окно и куда-то уехать, ограбить аптеку и закинуться супресантами, чтобы всё это не проходить. Он не сможет. Ему, сука, страшно.       Медленно он возвращается в гостиную, невольно потешаясь тому, как Гакс бежит рядом, цепляясь за штанину. Успокаивающие феромоны лаванды, которые Джордж, видимо, решил сразу же выпустить, приятно поглаживают по рецепторам, и это заставляет с неким смирением выдохнуть. К слову, сам Расселл всё ещё восседает в кресле и аккуратно гладит Доната, которому явно приглянулся. По крайней мере, у которого вызвал искренний интерес, взирая на его пассивность и лень к внешнему миру.       Джордж, слыша шаркающие шаги, медленно поднимает взгляд и мягко улыбается Максу, который дарит в ответ скупую, нервную улыбку, а после быстро оглядывается, словно в поисках остальных котов. Проходит к коридору, заглядывая вдаль, чтобы посмотреть на самую дальнюю приоткрытую дверь комнаты питомцев.       — Макс, — негромко, но с нотками заметного давления, зовет Джордж, наблюдая за тем, как голландец слишком суетливо пытается найти хоть что-то, чем можно заняться, — нам нужно об этом поговорить. Хочешь ты этого или нет.       — Джордж, я…       — Макс, садись, — с неким устало-мягким вздохом роняет Расселл, внимательно следя за истинным. Тот в момент останавливается на месте: его плечи опускаются, а взгляд становится каким-то испуганным, неловким, потерянным. Вид словно у олененка, который потерял маму, и которого загнали в угол. — Я хочу знать, что мне делать, чтобы чувствовал себя, как можно спокойней и хорошо.       — Как будто не догадываешься.       — Я не только об этом, — добрая усмешка играет в голосе Джорджа, когда он наблюдает за тем, как Макс подходит к дивану стоящему рядом и медленно опускается, — но да, о сексе тоже придется поговорить.       — Где эта затуманенность мозгов, когда она так нужна? — бубнит себе под нос Ферстаппен, чувствуя, как волна неловкости перебивает бурлящую волную жара внизу живота.       — Макс, тебе двадцать семь лет — говорить о сексе ты уже должен был научиться.        «Чтобы говорить о сексе, нужно иметь нормально опыта на эти двадцать семь лет, а не тот мизер, который имел, взирая на ебучий страх, что вскроют» — язвительно фыркает внутренний голос в голове, но Макс лишь дергается на это замечание, не решаясь что-то говорить вслух. Не сказать, что он стесняется своего крайне скупого опыта — Джордж скорей всего поймет, но, блядь, это всё равно неловко признавать.       — Я умею говорить о сексе, — возражает Ферстаппен, пытаясь не дать Гаксу убежать и оставить его одного, — просто это неловко.       — Согласен, — спокойно кивает Джордж с какой-то снисходительной улыбкой. — Но наши отношения, в целом, неловкие. Всё не как у людей.       — Это уж точно, — как-то недовольно бормочет себе под нос Макс, но всё же поднимает взгляд на сидящего рядом в кресле британца. — Что именно ты хочешь знать? Или… ну, обсудить.       — Начнем с того, какое состояние для тебя нормальное во время жары? Ну, есть, у каждого омеги свой болевой порог и грань горячки. А также проявление животной половины — у некоторых она, в целом, не проявляется, а у некоторых — крайне сильно.       — Ага, а ещё у нас скачет настроение, температура тела и вырабатываются те же гормоны, что и во время беременности, так что если выебу мозги — извиняй, — уныло добавляет Макс, решая сразу же поставить в известность своих возможностей и не только организма. Машинально гладит котенка, пока тот пытается сгрызть свой хвост.       — Ты мне ебешь мозги шестой год в формуле — я привыкший, — спокойно пожимает плечами Джордж, видя, каким недовольно-нахмуренным взглядом исподлобья на него глядит истинный.       — Знаешь, это звучит, как вызов, — слегка щуря глаза, говорит Ферстаппен. — Обычно, Шарль на второй день уже не знает, куда сбежать от моих тупых вопросов и… кхм… истерик.       — Я в предвкушении, — как-то многозначительно улыбается Джордж, рассматривая все оттенки смущения на лице напротив. — Кстати, если будешь кусаться и царапаться — всё нормально.       — В смысле? — тут же хмурится Макс, как-то невольно принимая защитную позицию. Почему это он должен будет кусаться и царапаться?       — Ну, Люсиль же говорила, что животная половина может проявляться более основательно, — спокойно напоминает Расселл, на мгновенье скашивая взгляд на то, как Гакс пытается залезть голландцу на плечо.       — А, — глупо издает парень, вспоминая. — У меня острые зубы.       — Тогда я вообще в неимоверном предвкушении. Это звучит многообещающе и крайне возбуждающе.       — Идиот.       Джордж на это лишь широко улыбается, замечая, как голубые глаза блестят от предстоящей жары. Ферстаппен не спешит расслабляться, даже эта полушутка-полуправда его не успокаивает, и он продолжает неосознанно играться правой рукой с Гаксом, втыкая пустым взглядом с нотками смущения и ужаса перед собой. Расселл не тупой, он понимает, с какими триггерами Макс уже борется, и как они возрастут во время волн, что будут накрывать. Это вызывает невероятное желание помочь, поддержать и показать всю благодарность, ведь, в первую очередь, Ферстаппен делает это ради своего здоровья, а значит ради их. И Расселл сделает всё, что удержать истинного в как можно комфортном настрое и реальности.       — Что тебя может успокоить? — негромко спрашивает Джордж, привлекая внимание парня. Тот дергается и глядит как-то нечитаемо в ответ. — Или же расслабляет?       — Пообещай не смеяться, — тихо просит Макс, чувствуя, как очередная волна смущения накрывает с головой, перебивая едва слышно нудящее нутро.       — Я бы никогда не смеялся над чем-то, что касается природы, — честно, в полголоса отвечает Джордж. Рассматривает, как нервно пожимает плечами истинный, бегая метающимся взглядом по журнальном столике перед собой.       — Голландские колыбельные. Их мотив меня успокаивает, — признание едва слышное, и по Ферстаппену видно, как ему не по себе, что он это говорит. Очередная установка о слабости и презрение отца, который однажды выплюнул неприятные слова на эту заземляющую для сына вещь. Макс косится взглядом на Расселла, замечая, как уголки его губ едва ли ползут вверх в улыбке, серость глаз светиться огоньками озорства. — У тебя улыбка, — тут же обижено подмечает он.       — Нет-нет, это не от смеха… Это… — Джордж запинается, чтобы как-то мечтательно вздохнуть. — Это мило. И я никогда не слышал голландские колыбельные, поэтому буду рад ознакомиться, — но это объяснение не успокаивает Ферстаппена. Это видно по тому, как он вновь нервно ведет плечами и закусывает изнутри уголок губ. — Эй, в этом нет ничего такого, — британец аккуратно берет левую руку Макса своими, кладет себе на колени и невесомо начинает перебирать пальцы, ощущая куда более резкую теплоту, нежели обычно. — Я, например, когда мне хуево, пересматриваю «Том и Джерри». Причем, одни и те же серии. У меня это ассоциируется с тем временем, когда отец на меня ещё не давил из-за того, что вкладывает в меня много ресурсов и мне нужно оправдывать ожидания.       — Это грустно, на самом деле.       — Зато работает.       Джордж беззаботно пожимает плечами и дарит небольшую, но теплую улыбку Максу, подбадривая. Он старается не думать о том, сколько у него было травмирующих вещей во время взросления. Всё же травмы и опыт не сравнивают, но, взирая на уебка-отца Макса, у него ещё было счастливое детство. Относительно.       — Ладно, что мне делать, если ты начнешь гореть?       — Да, всё как обычно: контрастный холодный душ, компрессы и… Погоди, а ты разве не проживал жару с Кармен? Не знаешь правильного алгоритма действий? — внезапно спрашивает Макс, не успевая всё же словить Гакса, который быстро взбирается по подлокотнику и спрыгивает на пол, устремляясь за Донателло. Джордж от неожиданности вопроса зависает с полуоткрытым ртом.       — Эм… — впервые за разговор Расселл нервно чистит горло и на пару мгновений косится в сторону на журнальный столик. — Ну-у… У нас просто был секс-марафон, и каждый раз, как волна была готова её накрыть, мы…       — Использовали твой чудодейственный узел, как огнетушитель. Я понял, — сухо заканчивает вместо истинного Ферстаппен, чувствуя, как нутро, вошедшее практически в жару, недовольно шипит и царапается. Он пытается об этом не думать, всё же Джордж до связи мог спать с кем угодно, познавая все прелести секса. Но, блядь, какого хуя? Он мог ему хотя бы этого не говорить в преддверии жары? Факт того, что не забрасывайся он супресантами и не подавляй природу, связь могла бы проявиться раньше и никакой бы Кармен в жизни Джорджа в помине могло не быть, он спокойно игнорирует.       — Макс, ты…       — Заткнись, — негромко, но уверенно отрезает голландец, едва ли посмотрев на него исподлобья. Расселл как-то рвано кивает, решая не развивать не слишком общепринятую тему для разговоров со своим истинным во время жары. — Какие у тебя ещё вопросы есть? — голос Макса отзванивает недовольством и нарастающим раздражением, и Джордж, который, по факту, не должен ощущать какой-то вины, ибо это прошлое, которое было до обретения связи, её чувствует. Ему стоило придумать что-то другое, нежели выпалить правду. По крайней мере, не тогда, когда у Ферстаппена начинают скакать гормоны, и он принял вызов выебать ему мозги. Джордж не уверен, но ему кажется, что на счет последнего он ещё пожалеет. Причем, в понимании вечности их связи, а не просто этих двух-трёх дней природы.       — Эм… как ты питаешься во время жары? — решая всё ещё продолжать издалека, чтобы не смущать истинного, спрашивает Расселл. — Я знаю, что у некоторых омег пропадает аппетит, у некоторых меняются вкусы, а некоторые, в целом, не могут переносить запахи.       — А как Кармен питалась? — тут же с претензией задает встречный вопрос Макс, и Джордж как-то тихо, с мольбой взвывает:       — Блин, Макс…       — Когда как, — игнорируя и перебивая истинного, начинает Ферстаппен, — но обычно Шарль запихивал в меня фруктово-овощные смузи, ибо это витамины, как он меня каждый раз переубеждал. После этого меня стандартно тошнило, и я требовал мясо. С кровью, прожарка минимальная. И заедал всё конфетами с вишневым ликером, которые в обычные дни терпеть не могу, и кислым мороженным.       — Я могу пошутить о вкусовых рецепторах и береме…       — Попробуй, — с вызовом обрывает Макс, устремляя крайне предупреждающий взгляд на Расселла. Тот веселый настрой, который образовывается у него от этого набора продуктов, моментально улетучивается.       — Лучше не буду, — примирительно кивает он, а после как-то глубоко вздыхает, понимая, что кроме самой важной темы — ничего больше не осталось. — Ладно, главный вопрос, который мы не можем вечно игнорировать, — со стороны Ферстаппена слышится крайне усталый вздох. — Что насчет секса?       Джордж задумчиво закусывает нижнюю губу, упирая вопросительно-выжидающий взгляд в истинного. Тот крепко жмурится, даже не скрывая неловкость и смущение, которые красными пятнами ползут по шее. И, в принципе, Расселл понимает его. Не сказать, что он стеснительный в этой теме. Всё же, секс есть секс, просто природный процесс, дающий наслаждение, и иногда — потомство, если не соблюдать правила. Но, почему-то обсуждать перспективу секса с узлом с истинным, не имея ещё такого, обычного, — немного неловко. Может быть, Макс, в целом его пока что не хочет. И это нормально, на самом деле. Просто если откинуть альфа-нутро, которое Ферстаппена хочет ещё с момента периода, то Джордж хочет его с момента их флирта. Ведь он не знает, как можно было увидеть этот блядски томительно-невинный огонек во взгляде голубых глаз, ощутить тепло и мягкость тела, и не захотеть Макса. К слову, эротических снов всё ещё, сука, не было. Лишь воображение, рука и душ.       Тяжелый и шумный вздох со стороны голландца заставляет вздрогнуть и вернуться в реальность.       — У меня не было секса с узлом, — наконец-то негромко признается Макс, пряча взгляд между ними. Расселл глупо моргает, осознавая сказанное. — То есть, был, — поспешно исправляется он слишком нервно. Запинается и вздыхает, пытаясь взять себя в руки. — У меня был секс с узлом, но с девушкой альфой, а там механика немного другая — сам знаешь.       — То есть, — негромко начинает Джордж, желая подытожить услышанное, — у тебя не было проникновения с раскрытием.       — Блядь, — взвывает Ферстаппен и закрывает ладонями лицо. Поддается вперед, ставя локти на колени, и как-то слишком рвано отрицательно машет головой, словно не желая обсуждать. Точнее, в целом, не желая это обсуждать. — Это пиздец неловко.       — Это нормально, — спокойно отзывается Джордж, рассматривая всю грань смущения в истинном. Он и сам не в своей тарелке из-за таких разговоров, но проговорить нужно. Он хочет, чтобы всё прошло хорошо и без дискомфорта для Макса, который и без того будет под давлением своих воспоминаний. — И ты на это ставишь запрет, правильно?       — Нет, то есть… Блядь, — Макс чувствует, как горит его лицо, и как желание провалиться сквозь пол растет с необычайной скоростью. — Я не ставлю запрет, хорошо?.. То есть, — в момент запинается, бегая глазами по журнальному столику перед собой. — То есть, я думал об этом и… И, если я попрошу тебя об этом — знай, я готов. И я тебе доверяю. Просто… — он тяжело вздыхает и наконец-то поднимает уставший, смущенный взгляд на Джорджа. Тот спокойный и сдержанный, словно этот разговор — самое обычное явление. — Просто случись у меня первый секс с узлом в девятнадцать, когда гормоны и познание границ животности бьют верхом, это было бы проще. Всё же юношеский максимализм есть юношеский максимализм, и он притупливает осознание всего. А в двадцать семь это немного… Ну, страшно… — Макс нервно пожимает плечами. — Знаешь, как с ездой на велосипеде: если в детстве не научился, когда о падениях и не думаешь, то во взрослом возрасте — это будет трудно сделать из-за страха и осознания, что можешь поцеловаться с асфальтом.       — Окей, я понимаю, — медленно кивает Джордж, в момент как-то осознавая, что за той глубиной травмы слабости, размеры которой он думал, что постиг, оказывается ещё одна — более неловкая, которая касается сексуальной жизни истинного. Впрочем, это было ожидаемо, взирая, что Макс парился и парится, чтобы никто не вскрыл, что он омега. Блядь, ебучий Йос. Даже на эту личную часть жизни сумел повлиять. — Но обычный секс снизу был же? — с некой осторожностью спрашивает он, не зная, что ожидать, в целом.       — Я универсал, Джордж, — устало и крайне смущенно выдыхает Макс, чувствуя, как горят уши и щеки. — И да, был. Я, в целом, обычно снизу.       — Хорошо, — ровно кивает британец, обдумывая услышанное и сводя все факты воедино. Молчание длиться недолго, ведь Ферстаппен, понимая, что терять нечего, упирает прямой и выжидающий взгляд в истинного, решая, что будет честно узнать эту информацию и от другой стороны.       — А ты? — негромко спрашивает Макс, чем заставляет Расселла дернуться и, глупо моргнув, посмотреть на себя. Он слегка сводит брови к переносице в недоумении от вопроса. — Ты обычно?..       — Я сверху, но я либерал в этом плане, — спокойно вскидывает уголком губ Джордж. — Это же всё же просто секс. Акт наслаждения, поэтому… Универсалом быть намного лучше, нежели приверженцем доминации. Да и будем честны, то, что альфы могут быть снизу, было всегда, просто лишь сексуальная революция прошлого века, подтолкнула общественность об этом открыто говорить.       — Ого, — честно изрекает Макс, а после в момент хмурится. — Или это довольно ожидаемо, как для тебя?       — Не знаю, ты мне скажи, — усмехается Расселл, откидываясь на спинку кресла. — Я похож больше на типичного альфу или адекватного?       — Ты похож на ручного волка, который тащится от вишни.       — Ферстаппен, блядь.       — Ладно-ладно, — словно сдаваясь, поднимает две руки вверх парень, всё ещё посмеиваясь от своей шутки. — Ты адекватный, и я очень этому благодарен, — более спокойно с нотками серьезности произносит Макс. — Просто я никогда не встречал альфу-универсала и…       — Блядь, Макс, ты либо очень слеп, либо очень прикалываешься. Оскар для тебя шутка? Или же Льюис? — то каким азартом и смешинкой загораются глаза истинного, заставляет Ферстаппена напрячься. — Тебя никогда не смущало, что он альфа с меткой безбрачия, который меняет партнеров, как перчатки? Могу поспорить, что у него и с альфой было. Причем не с одной, и не факт, что в разное время. А если вспомнить Росберга…       — Боже, Джордж…       — Что? Я наблюдательный и умею анализировать.       — Ты не наблюдательный, ты сплетница, — тут же парирует Макс с недоверчивой улыбкой. Глядит на слишком радостное лицо британца, который от сплетен похоже получает не меньшее удовольствие, нежели от победы в гонке.       — Ох, прямо убил меня этим! — наигранно восклицает Джордж, театрально прикладывая ладонь к сердцу. — Но я серьезно. Если взглянуть глубже, можно много интересных вещей заметить.       — Я просто не настолько зациклен на этом, как ты.       — Сексе или сплетнях?       — Блядь, Джордж, — цокает языком Макс, ловя себя на мысли, что не замечает, как расслабляется. Кратко хохочет себе под нос, потирая ладонью переносицу. Расселл его отвлек от смущения даже в таком неловком разговоре, и Ферстаппен более, чем уверен, что тот это осознавал, говоря все эти вещи. Прямо как он его с тем поцелуем во время периода. И это так ценно. Забота и поддержка, которые он никогда не ощущал.       — Знаешь, что я ещё понял, — в момент с неким осознанием начинает Джордж, — ты, наверное, первый человек в мире, который сравнил секс с узлом и езду на велосипеде.       — Господи… — шумно выдыхает Макс, прикрывая глаза. Неловкость вновь пытается перебить распыляющееся нутро. — Так, всё. С меня хватит, — поднимаясь на ноги, уверенно заявляет он под негромкий, но искренний смех Расселла. — Я в душ.       — Ну, не-е-ет… — успевая схватить истинного за запястье, Джордж тянет его на себя, заставляя упасть задницей себе на колени. Макс выглядит недовольным, скрещивает руки на груди и, отвернув голову от лица британца, невольно дует губы. — Мы ещё не целовались сегодня.       — Ты сам говорил, что на собраниях этого не делают.       — Но мы ведь уже дома, — сквозь небольшую улыбку уверенно парирует Расселл, понемногу пододвигаясь к парню. Тот наоборот отодвигается, чувствуя, как правая ладонь перехватывает его за бедро, чтобы он случайно не завалился на пол, упав с коленей Джорджа. И этот жест слишком отдает пониманием неосознанной заботы. — Ты не хочешь со мной целоваться?       — Не-а, ты меня бесишь, — хмуро отзывается Макс, искоса следя за тем, как Джордж с улыбкой на губах тянется к нему за поцелуем. Он даже добавляет во взгляд нотки презрительности и раздражения, давая понять, что он против (но на самом деле, как бы нет).       — Ты меня тоже, но мне это не мешает хотеть тебя… — сердце Ферстаппена пропускает удар от томительности голоса, а нутро предвкушающее мурчит. Макс замирает, чувствуя, как ладонь Джорджа медленно, но уверенно поглаживает бедро, в моменте большим пальцем смазывая по внутренней стороне. — Ну… поцеловать, — добавляет Расселл, расплываясь в крайне ублюдски довольной улыбке от осознания, что ему удается смутить и выбить истинного из колеи.       И не давая что-то ответить, всё же захватывает своими губами губы Макса. Мягко и ненавязчиво. Без оттенка давления, чтобы тот случаем не подумал, что он на что-то рассчитывает или требует. Одни лишь светлые чувства и наслаждение присутствием. Пониманием, что Макс — его. Господи, Макс его. Это невероятно.       Язык Джорджа смазывает по нижней губе истинного, наслаждаясь блядски сладкой вишней, а после ныряет в рот Макса, сплетаясь с его языком. Ладонь всё ещё поглаживает по бедру, чувствуя, насколько ненормально теплое тело под тканью джинсов. Понимание предстоящей жары истинного омеги заставляет его альфа-нутро предвкушающее нудеть, отдаваясь возбуждением в пах.       Ферстаппен плавно отвечает. Всё же сдается под этой волной хрупкости и осторожности, которая ощущается в движениях Джорджа. Он не давит, но показывает присутствие. И это важнее всего. Губами обхватывает любимую мягкость, оттягивая, параллельно этому ползя правой рукой вверх по груди и обвивая крепкую шею. Чувствует, как нутро положительно отзывается, заставляя залозу биться куда быстрее, а запах вишни — отчетливее играть в воздухе. Господи, внутренний омега уже начал испускать феромоны соблазнения. Возбуждение понемногу опускается вниз.       — Ладно, иди в душ, а я подготовлю компрессы и полотенца, — нехотя отодвигаясь, негромко роняет Джордж. Рассматривает румянец на скулах Макса и не может понять от чего именно он: жары или смущения. В любом случае, это делает его крайне милым, и в который раз от этого осознания в груди Расселла что-то приятно покалывает.       — Хорошо, — кивает Макс, нервно закусывая губу. Поднимается на ноги и как-то глупо улыбается, когда Джордж до последнего не отпускает его ладонь. Но, несмотря на это, неприятные осознания предстоящего душат. Как бы он не пытался быть в моменте, концентрироваться на сильных объятиях и присутствии истинного, воспоминания прошлого бьют по самообладанию, а распыляющее нутро забирает все силы, чтобы с этим бороться.       — И, Макс, — негромко зовет Расселл, когда тот практически скрывается на ступеньках. Парень вопросительно оглядывается, поднимая бровь. — Я рядом.       Ферстаппен пару секунд осознает сказанное, а после, чувствуя, как тепло умиротворенно разливается у третьего ребра, едва заметно благодарно кивает, приподнимая уголки губ в мягкой, невесомой улыбке. Всё же скрывается на втором этаже под внимательным и уверенным взглядом истинного.       Джордж рядом. А остальное — неважно.

***

      Четверг. Вторая негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       12:09       — Окей, это мило.       Макс дергается от насмешливого голоса Джорджа со стороны и оглядывается через плечо. Тот стоит у входа, с улыбкой рассматривая картину перед собой. Ферстаппен, как самый больной человек в мире, сидит на небольшом черном диванчике у окна. Но заставляет улыбнуться не это, а коты, которые, словно пиявки, облепили Макса. Сесси, как самая главная в полу дуге на шее, отчего задние лапы свисают на левое плечо, а голова и передние — на правом. Джимми скрутился калачиком на коленях, Гакс — на груди, а Донат — протянулся вдоль левой руки, чем, фактически, её заблокировал.       — Но я всё же не собираюсь бороться за твое внимание, если что, — намекая на шутку Ландо, добавляет Джордж, подходя к дивану и присаживаясь рядом.       — Не волнуйся, сейчас температура моего тела ещё поднимется на два градуса, и эти мини тепловые станции, от которых лишь жарче, убегут в свою комнату и до конца жары появляться не будут, — недовольно бубнит Макс себе под нос, чувствуя, как жар первой волны распыляется внизу живота, всё ещё зависая на границе с диафрагмой. В момент Гакс, как самый маленький и самый, видимо, непредвзятый, шустро переползает по плечу Макса на грудь Джорджа, удобно устраиваясь калачиком под его недовольное выражение лица. — О, ты приглянулся Гаксу.       — Я вне себя от радости, — со вздохом отзывается Расселл. — Нужно было придушить Леклера ещё на стадии того, как он предложил это как подарок тебе в честь официального приглашения встречаний.       — Ты не можешь настолько не любить животных.       — Я настолько и не «не люблю животных». Я просто выбираю держаться от них подальше, — спокойно отвечает Джордж, всё же поглаживая котенка. Макс мягко улыбается, наблюдая за этой картиной.       Тишина умиротворенная и спокойная. Немного гнетущая предстоящим, но уже без дамокловых мечей, в виде неоговоренных вопросов. Расселл едва слышно вздыхает, рассматривая, как Гакс грызет свой хвост, а после всё же переводит взгляд на Макса. Тот бледнее, нежели обычно, но вот шея покрыта красными пятнами и испариной. Голубые глаза блестят крайне болезненно, будто бы он долго не может заплакать. Челка, точнее передние краткие пряди, мокрые от пота, который небольшими капельками покрывает лоб. Губы сухие, и не потеряли своего бледного цвета, а два небольших, едва заметных красных пятна всё же виднеются румянцем на скулах.       В воздухе отчетливо играет тепло, вишня и феромоны соблазнения, которые он выбирает игнорировать уже как семнадцать часов. Не сказать, что это просто делать, ведь внутренний альфа просто-таки рычит в желании, но он не будет давить на истинного в вопросе секса. Это не его период, и Макс сам сказал, что попросит, когда будет готов. Окутывает успокаивающей лавандой и пытается блокировать феромоны соблазнения, что куда сложнее, нежели было с Кими. И не только из-за того, что связь всё умножает в стократ, но и из-за того, что у малого была первая жара, а у Макса — нет. И Ферстаппен находится более-менее в сознании, если всё идет хорошо. Это лишь в первую жару или период ни альфа, ни омега не могут себя контролировать, ибо природа делает последние штрихи в их организмах. В последующие — это бессвязное состояние можно уменьшать, а то и давить, а феромоны — глушить, хотя это не рекомендуется делать из-за плачевных последствий.       — Как ты себя чувствуешь?       — Сносно, но ещё часик-два и первая волна накроет, — устало отвечает Ферстаппен, и в его голосе отзванивают нотки страха.       — Макс, я рядом, — уверенно и негромко напоминает Джордж, ловя своими глазами взгляд истинного. Аккуратно накрывает своей ладонью рядом лежащую руку парня и мягко подбадривающее улыбается.       — Я знаю, и я очень рад этому, — так же тихо говорит голландец. — Просто чем ближе, тем страшнее. Да и… не слишком приятные воспоминания давят, и от них всё сложнее отбиваться.       Макс тупится взглядом перед собой. Картинки ржавого буйка, ночного моря и отдаляющейся яхты всё равно возникают перед глазами в самый неподходящий момент. Обычно как раз тогда, когда волна неприятно смазывает по диафрагме, показывая, что скоро она его всё же накроет.       — Ты можешь всегда всё мне рассказать, если тебе станет легче, — негромко напоминает Расселл, рассматривая то, в какую прострацию упал голландец.       — Да нечего рассказывать — я уже всё рассказал, — спокойно говорит Макс и аккуратно поворачивает к нему голову, чтобы сильно не потревожить Сесси. — Это просто нужно… выдержать. Не знаю, как это объяснить.       — Пережить?       — Именно.       Усталый вздох срывается из голландских губ. Ферстаппен слегка встряхивает головой, а после пытается сконцентрироваться на чем-то другом. Начинает прокручивать предыдущие три дня и собрание стаи. Искреннее недовольство Джорджа на любое взаимодействие Кими и Олли — вызывает едва заметную глупую улыбку. Он так бесился на всё, что реально походил на отца, который недоволен общением своей дочери с мальчиками. А ещё был смешной момент, когда Лео Леклер, как все называют собаку Шарля, сгрыз новую клюшку Алекса из-за того, что он подразнился косточкой и забыл отдать, отвлекшись на разговор с Ландо.       Ландо. Внезапно подсознание невольно заостряет внимание на Норрисе и подкидывает тот странный момент его вспыльчивости во время ссоры с тем громилой. Это было так на него не похоже. Ещё и тихая попытка Албона его заземлить, успокоить, словно вернуть в реальность. На словах о «течной суке» — у Ландо словно выключили сознание и замер, глупо моргая. Это было крайне странно. Не сказать, что это нормально, что они слышат в свою сторону, в целом. Но к этому, как бы ужасно это не звучало, привыкаешь. Не миришься с этой несправедливостью, а просто начинаешь игнорировать, чтобы не тратить постоянно силы.       — Слушай, — внезапно зовет Макс, хмурясь, — а у Ландо не было какого-то негативного опыта… м-м… с альфами?       Вопрос заставляет Джорджа врасплох. Он глупо моргает и чувствует, как волна прошлого понемногу подбирается к сознанию. Мысли, которые ему недавно удалось устаканить, вновь путаются и превращаются в клубок эмоций, который нужно подавлять. Глухо хмыкает, пытаясь найти что-то, что можно ответить на это без лжи и самоугрызений.       — Да вроде нет, — негромко отвечает Джордж, и у него практически получается звучать нейтрально и спокойно. Утыкается взглядом в Гакса и слишком нервно гладит его, отчего котенок думает, что это игра и начинает грызть пальцы. — Почему ты спрашиваешь?       — Да просто мысль такая мелькнула, — как-то неоднозначно пожимает плечами Ферстаппен, на мгновенье закусывая губу. — В моменте, как мы ссорились с тем дегенератом, он слишком быстро загорелся на словах об инстинктах и соблазнении. То есть, не сказать, что это нормально, но к такому отношению, к сожалению, когда постоянно сталкиваешься, — привыкаешь и как-то относишься снисходительно… Даже в игнорирование идет, — Джордж грустно поджимает губы в тонкую линию, слегка крепче сжимая ладонь Макса. Ебучая правда того, что ещё немалая часть представителей его вида не уважают равноправие и всё ещё разделяют людей за «сильным и слабым полом». — Но в Ландо это было, как сорвать стоп-кран… Он прямо был готов вцепиться ему в глотку — его как-то даже Алекс притормозил, положив ладонь на плечо… А вот на словах о «течной суке» он как-то потерялся, и это странно.       — Ну, это Ландо — от него не знаешь, что ожидать, и как он среагирует, — глухо и как-то отстраненно отвечает Джордж, не зная, что особо говорить, чтобы не уйти разговором туда, где бы пришлось заглядывать в прошлое. — Погоди, — внезапно с осознанием поддается немного вперед он, и Ферстаппен напрягается, чувствуя резкие нотки холода вокруг. — «Течная сука»? Тот ебанат это посмел сказать тебе? — Макс видит, как в серых глазах разгорается тихая ярость, отдающая красными огоньками. — Почему ты тогда мне не сказал? И почему успокоил? Какого вообще хуя он…       — Джордж, — аккуратно и негромко обрывает его Макс, — во-первых, это было сказано Ландо…       — Блядь, всё равно. Он, сука, не должен был раскрывать свой поганый рот и…       — Ты думаешь, Оскар просто так решил его напоследок уебать? — вновь не давая договорить и тем самым пытаясь потушить этого внутреннего альфу в глубине Расселла, спрашивает Макс. Британец ведет плечом и вспоминает то, как Пиастри спустя пять минут разговора с Ландо, в момент озверел и подлетел к только вставшему на ноги громиле, чтобы с одного удара отправить его в нокаут под угрозы той компании вызвать полицию. К слову, никто никого не вызвал, но и отвечать на его вопрос: «какого хуя он делает?» Оск отказался. Просто сказал, что нужно сделать несколько фото на память их компании и быстро возвращаться домой. — И, во-вторых, я уже сказал, что привык к этому и лишний раз ссориться из-за этой хуйни — у меня нет сил.       — Тебе и не нужно, я — есть, — словно это самая очевидная вещь, с глухим рычанье возражает Джордж. Макс смотрит на него как-то устало. Слегка шевелиться и от этого Донаттело, недовольно мяукнув, слезает с руки, убегая прочь из комнаты. — И мне крайне хуево слышать о том, что ты привык. Никто не должен к этому привыкать, и мне, сука, хочеться уебать каждого представителя своего вида, который прикладывает к этому руку.       — Но, к сожалению, ты этого не можешь, — практически ласково возражает Ферстаппен, рассматривая, как тяжело дышит истинный, невольно сжимая свободную руку в кулаке. Гакс успевает выцарапаться на плечо Джорджа, и Макс невольно проводит ассоциацию с тем, что он похож на пирата с попугаем. — Так уж устроен мир, — с печальной улыбкой в виде приподнятых уголков губ, добавляет он. — И всегда был. Хотя… сейчас уже получше. Как минимум, мы больше не приз в охоте, — Расселл лишь недовольно поджимает губы в тонкую линию, вспоминая и об этой допотопной крайне негуманной херне. В момент Макс поддается вперед, отчего, что Сесси, что Джимми сердито мяукают и спрыгивают на землю, и как-то заговорщически говорит: — Теперь мы сами можем охотиться на понравившихся альф.       — Блядь, Макс, ты…       Но договорить Джордж не успевает. Его недоверчивый смешок теряется где-то во рту Ферстаппена, который врезается в него требовательным поцелуем. Руки обвивают его крепкую шею и притягивают ближе к себе, невольно скидывая Гакса вниз. Тот в попытке не упасть, пытается за что-то зацепиться и выпускает когти прямо в спину Джорджа. От этого британец болезненно шипит, прерывая поцелуй и резко изгибается, как дуга, быстро запуская руку за спину, в попытке оторвать серый клубок счастья от своей кожи. Гакс испуганно мяукает, когда оказывается в некрепкой хватке большой ладони Расселла.       — Блин, прости, — посмеивается Макс, изучая недовольное и злое лицо напротив. — Я случайно.       — То стояк поцелуй прервал, то Оливер, то кот… Что будет дальше? — недовольно бормочет себе под нос Джордж, ставя котенка на пол. — Мне на голову болид упадет?       — Ну, это априори невозможно, поэтому не утрируй, — с новой волной смеха роняет Ферстаппен, а после медленно обвивает руками его за шею. — Сейчас я уверен, что всё будет хорошо.       — Мг, — сердито отзывается британец, на мгновенье косясь взглядом в сторону, а после всё же возвращает к Максу, который смотрит на него как-то снизу-вверх, с невесомой, мягкой улыбкой.       — Целовать меня будешь или будешь дальше дуться?       — Господи, какой же ты не романтик. Это ужас.       — Зато я сразу даю понять, что я хочу.       — Хоть какой-то плюс, — негромко и устало выдыхает Джордж, а после всё же улыбается.       Аккуратно наклоняется ближе и прикасается губами к устам напротив, ощущая их тепло и вишню. Любимую вишню. Глупая мысль о том, не будет ли у него аллергии, прерывается тем, как ладонь Макса медленно ползет по затылку и погружается в его волосы, приятно их перебирая. Ферстаппен делает это постоянно — видимо, ему это нравится. И не сказать, что Джордж против. Наоборот, каждое такое прикосновение заставляет его ловить себя на мысли, что он готов становиться податливым и послушным щенком и делать всё, что пожелает Макс. Господи, как хорошо, что люди не умеют читать мысли.       На мгновенье отрывается, чтобы отобразить в своей памяти этот мягкий вид голландца с румянцем на скулах, а после вновь поддается вперед, прикусывая нижнюю губу. Макс недовольно мычит, но Расселл тут же запускает ему язык в рот, не позволяя возмутиться. На это свое действие чувствует, как истинный пакостливо, предупредительно царапает затылок, и это потешает одним лишь пониманием, что их предыдущая невероятная динамика нелюбви и соперничества — никуда не девается, лишь трансформируется во что-то более приятное и прекрасное.       — Кстати, — с неким лукавым осознанием, начинает Макс, немного отодвигаясь. Слегка щурит глаза и глядит как-то слишком пронзительно, и этот взгляд уже крайне не нравится Джорджу. — У меня вопрос, — Ферстаппен вновь делает театральную паузу и указательным пальчиком проводит по своему имени на шее истинного, вновь потешаясь тому, насколько его написание отображает его самого, — у тебя был секс с кем-то после обретения нашей связи?       Расселл опешивает от неожиданности и невольно приоткрывает рот. Пару раз глупо моргает и хмуриться. Сначала он ловит себя на мысли, что ему послышалось, но, видя этот выжидающий заинтересовано-подозрительный взгляд парня напротив, понимает, что нет. Он действительно это спросил. Господи, как этому чёртовому голландцу удается прокатить его на эмоциональных качелях за пять минут, при этом в конце выбив землю из-под ног.       — Эм… Макс, нет, — честно отвечает Джордж, чувствуя себя крайне неловко и словно на допросе, от которого зависит жизнь. — Немного не до того было, знаешь.       — Хорошо, — мягко и как-то растягивая звуки кивает Макс, явно удовлетворенный ответом. — А если бы наши отношения так и не наладились, и мы дальше ссорились — был бы?       — Вновь уловка-22, — бормочет себе под нос Джордж, на мгновенье ведя глазами немного левее уха Ферстаппена. Тяжело вздыхает, чувствуя тепло, исходящее от истинного, и думает, как ему закончить этот разговор без потенциальной ссоры. Гребанные гормоны и тот вызов выебать ему мозги. — Ты сейчас серьезно? — негромко всё же решает попытать удачу Расселл, в попытке воззвать истинного к уму-разуму. Но Макс, действительно, выглядит серьезным. Глядит на него исподлобья, сверкая блеском голубых глаз, и всё ещё водит пальцем по линиях.       — Не уходи от ответа, — мягко, но с давлением добавляет он. Внутренний Джордж взвывает, понимая, что находится на ебучем минном поле.       — Ну, блядь… я не знаю. Скорей всего, нет.       — Скорей всего? — в момент голос Макса становиться ниже. Он резко отодвигается от Джорджа, забирая свои руки с плеч, и недовольно сощуривает глаза. — «Скорей всего», Расселл, это значит «да, был бы».       — Блин, Макс, это значит не это, — пытаясь звучать размеренно и примирительно, возражает Джордж, аккуратно взмахивая ладонями, словно в попытке успокоить. — Это значит, что я не знаю, ибо ситуации разные бывают и…       — Это какие такие ситуации бывают, в которых рука не поможет? — тут же тараторит Макс, не давая истинному хоть как-то оправдаться и объяснить свою точку зрения.       — Ну… период, всё же…       — Я не такой идиот, что позволил бы тебе изнурять себя от боли в период. Мы это уже проходили, — четко отрезает Ферстаппен, рассматривая, каким потерянным сейчас выглядит британец. Человеческая сторона даже чувствует некое сочувствие, пока омега-нутро недовольно беситься на ответы, в желании расцарапать ему лицо. — Да и я сейчас об обычном сексе. Но я уже услышал всё, что хотел, — словно ставя точку в этом разговоре, Макс встает на ноги, обводя обиженно-недовольным взглядом парня. — Я в душ, мне жарко.       — Макс, погоди…       Джордж пытается поймать парня за запястье, но тот предупредительно внезапно рычит, и это вновь заставляет Расселла опешить. Смотрит, как напрягается в мгновенье истинный, словно показывая, что он готов отбиваться и кусаться, если он попробует его дотронуться.       — Мне жарко — я в душ. Что ты из этого не понял? — четко, с ноткой злости повторяет Ферстаппен, крепче сжимая челюсти.       — Всё понял, — примирительно и податливо отзывается Джордж, виновато разводя руки в сторону. — Но, Макс, может мы всё же погово…       Хлопок двери ванной обрывает попытку Расселла потушить недоссору и как-то оправдаться. Он устало и шумно выдыхает ртом и откидывается на спинку дивана, ощущая странную усталость от всего этого. Реально эмоциональные качели, которые Макс, видимо, устраивает непроизвольно, позволяя своему внутреннему омеге полноценно проживать эмоции и мысли.       Гакс вновь внезапно запрыгивает на грудь, удобно присаживается, обвивая хвостиком лапки, и пронзительно прямым взглядом смотрит в глаза Джорджа.       — Ты меня понимаешь, да? — негромко спрашивает он и всё же ведет ладонью по шерсти котенка. — Ладно, соотечественник, спасибо за поддержку.       Гакс лишь мяукает, как кажется Расселлу, подбадривающее и скручивается калачиком, готовясь уснуть. Джордж же раздумывает о том, что стоит, наверное, заказать конфет с вишневым ликером.

***

      Пятница. Вторая негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       18:28       Фильм реально интересный. Но взгляд, покрыт мутной пеленой, из-за которой всё расплывается, отчего и половину персонажей он дорисовывает в своей голове, ориентируясь лишь на реплики и голоса. Макс чувствует, как вторая волна неприятно изнуряет, обжигая изнутри своей горячкой. Компрессы не сильно чтобы и помогают, а успокаивающие феромоны лаванды, которыми окутывает его Джордж, лишь больше напоминают о том, что его истинный альфа рядом и он может помочь.       Рука британца невесомо поглаживает его по боку, некрепко прижимая к себе. Они лежат на кровати. Точнее, Расселл чуть выше на подушках, а Макс на его плече, положив ладонь на едва заметно вздымающуюся грудь. Слушает, как стучит сердце и глядит в ту сторону, где гудит телевизор. Вся спальня воспринимается, словно сквозь белую дымку.       Нутро скулит от горячки, а ещё от воспоминаний последней жары, которые пытаются затянуть во тьму своим давлением. Он пытается не закрывать глаза, ведь как только он это делает, буёк, яхта, ночь и море вновь мерцают слишком яркими картинками прошлого. Мысль о том, что возможно ему удастся это побороть лишь по окончанию жары, ведь это своеобразный бой страху, лишь больше угнетает.       Его слегка трясет от лихорадки, и он чувствует, как вновь начинает становиться мокрой от пота его футболка. Он сегодня менял их уже шесть раз, впрочем, как и Джордж постель — стиральная машина работает практически без остановки. Макс шумно выдыхает и аккуратно переводит взгляд на профиль истинного, рассматривая эту четкую, крепкую линию подбородка, острые скулы, слегка сведенные к переносице густые брови, серые глаза, которые с интересом смотрят в экран и губы. Эти тонкие губы, мягкость которых всё ещё одной мыслью о себе заставляет его нутро одобрительно мурчать, а его самого вспоминать насколько прекрасно их целовать. Господи, целовать.       — Джордж…       — М-м? — отзывается Расселл, не отрывая взгляда от просмотра. Едва ли ведет подбородком в сторону Макса, ощущая всё исходящее от него тепло и волну феромонов соблазнения. Но ответа не следует, слышится лишь какое-то рваное дыхание, отчего он тут же поворачивает голову, встречаясь с затуманенным взглядом голубых глаз. Не смотря на пульт, ставит паузу. — Тебе плохо? Что я могу сде…       Договорить вопрос не удается. Макс поддается вперед и криво смазывает губами по устам истинного, вызывая у него изумление. На полсекунды отодвигается, чтобы вновь посмотреть на опешившего Джорджа, а после вновь требовательно затягивает в поцелуй, ползя рукой, что покоилась на груди, вверх к ключице. Сминает губы, словно не может насытиться, чувствуя, как одобрительно трепещет распыленное нутро. Блядь, он хочет Джорджа прямо сейчас.       Ферстаппен аккуратно закидывает на него свою ногу, устраивая её подле паха, при этом прекрасно ощущая всё возбуждение истинного. Он не тупой, биологию учил хорошо и знает, что альфы с первыми выпущенными феромонами своего омеги в жару непроизвольно распыляются, готовясь исполнить свою прямую обязанность — размножение. От того Джордж уже второй день ходит со стояком и время от времени принимает душ для разрядки, ведь это состояние тоже очень плохо.       Наконец-то Расселл отмирает, переставая отвечать на поцелуй машинально, и сам начинает сминать губы истинного в ответ. Блядская вишня всё ещё блядская, и всё ещё сводит его с ума, заставляя непроизвольно мычать от удовольствия. Его вторая ладонь аккуратно опускается на талию голландца, нежно поглаживая. В момент Макс, не прерывая поцелуя, ползет рукой вниз по британской груди, рельефному животу и, когда касается резинки спортивных штанов, ощущает, как прохладная ладонь его останавливает.       — Ты уверен? — негромко шепчет Джордж, обдавая теплым дыханием кожу у уха. Слегка отодвигается и заглядывает в глаза: осторожно и обнажено. Макс позволяет рваному вздоху сорваться с губ, а после аккуратно кивнуть. Волна жара томительно пылает внизу, желая большего.       — Да…       Это заставляет Расселла невесомо улыбнуться, а после, с новым напором, но без сильного давления, впечататься в пухлые губы. Рвано обвивает руками Макса и тут же перекидывает его на спину, оказываясь сверху. Тот издает изумленный вздох ему в рот, пытаясь рассмотреть лицо истинного сквозь белую пелену. Но не успевает это сделать, ведь британец вновь затягивает его в томительный, чувственный поцелуй, оттягивая верхнюю губу, и он чувствует, как по коже смазывают спрятанные клыки. И, блядь, это крайне возбуждающе. Джордж целует чуть ниже уголка губ, ведя носом по щеке вверх. Втягивает феромоны соблазнения и как-то глупо усмехается, понимая, что он и без них давно желает Макса.       Аккуратно ладони Расселла заползают под ткань футболки, нежно поглаживая талию. Он ощущает весь жар тела под собой, его дрожание, и может лишь представлять каких усилий стоит Максу держаться в сознании и не падать в эту тьму неприятных воспоминаний. Вновь пододвигается ближе и затягивает в мягкий, чувственный поцелуй, словно в попытке напомнить, что он рядом.       Руки всё ещё ползут то вверх, то вниз, поддев большими пальцами края футболки. Поглаживают кожу, а пальцами невольно пересчитывают ребра, которые сейчас ощущаются крайне рельефно. Он не спешит, не давит и внимательно относится ко всем движениям тела Макса. Тот дрожит и не понятно от чего: от горячки или же предвкушения. Податливо отвечает на все поцелуи, позволяя Джорджу исследовать прохладными ладонями свое тело. В моменте он всё же тянет ткань вверх, заставляя Макса слегка приподняться и вытянуть руки. И когда футболка оказывается в его руках, то не задерживает её и просто выбрасывает в сторону. Ловит мягкую улыбку Ферстаппена, глядящего на него снизу-вверх, и чувствует грёбаное трепетание нутра, видя всю эту податливость и некое смирение перед тем, что он руководит процессом.       Джордж вновь наклоняется ближе и вновь затягивает его в рванный, пылающий поцелуй прежде, чем оторваться и начать прокладывать смазанную дорожку укусов вниз по его телу. Он практически вылизывает максову шею у залозы, чувствуя, как от осознания своего имени на месте метки, член болезненно ноет, желая о разрядке. Он готов кончить от одного лишь понимания, что Макс — его. Руки развратно ползут вниз по талии, сжимая более крепко, нежели это считается нормальным. Останутся синяки. Но желание прочувствовать истинного полностью трудно держать в рамках допустимого.       Джордж опускается в своих поцелуях всё ниже и ниже, ощущая, насколько пылает тело под ним. Макс судорожно дышит, откинув голову на подушку, тем самым позволяя истинному делать всё, что он посчитает нужным. Терпеть эту горячку — нет сил и, несмотря на страх перед самым фактом секса с узлом, ему хочется выдохнуть с неким расслаблением. Член, скрытый тканью штанов, пульсирует, прося о разрядке.       Расселл смазывает поцелуем по диафрагме и непроизвольно рычит, когда ощущает, как ладонь Макса вновь накрывает его голову, играясь с волосами. Блядь, эти нежные поглаживания заставляют сердце биться быстрее и чувствовать что-то слишком правильное. И желать истинного ещё больше, хотя спрашивается как это возможно? Ему казалось, что он достигает предела.       Внезапно он останавливается. Замирает. Взгляд цепляется за нечто ужасное, резкое и невероятное давящее. Понимание всего пиздеца, который пережил Макс, вновь накрывает словно лавиной.       — Боже, Макс… — с неким болезненным шепотом выдыхает Джордж, рассматривая россыпь небольших и средних шрамов внизу живота на грани с пахом. Взявшиеся неровными рубцами, косые, находящие друг на друга, кое-где выцветшие, кое-где отдающие бледностью, как итог агонии умирающей психики и животного нутра, взявшего вверх. Они — чёртово напоминание того, что могло случится.       Макс мог упасть. А он мог потерять Макса, сам того не зная.       Блядь.       Макс, осознавая, что остановило британца, грустно и понимающе улыбается. Чувствуя, как слезливая пелена тут же набегает на глаза, когда он замечает эту испуганную, полную ужаса заминку на лице Джорджа. Несмотря на мозг в жаре и давящие картинки прошлого, фантомная боль, всё равно пробивает это и отдается внезапной вспышкой, отчего он невольно закрывает шрамы руками, шумно втягивая носом воздух. Переводит взгляд в потолок и до ужаса пытается не прикрывать глаза, чтобы до конца не погружаться в тот эпизод жизни, который возникает неожиданно, туша весь пыл момента.       Расселл дергается и тут же смотрит на Макса, замечая его состояние. Аккуратно подается вперед, чтобы оказаться ближе. Подползает и заглядывает в голубые глаза, видя, как в их уголках собираются слезы, и от этого в груди щемит. Бурлящее возбуждение в момент изменяется болью за истинного и искренней жалостью, что он не может это у него забрать.       — Макс… — шумно выдыхает Джордж, рассматривая эти огоньки ужасных воспоминаний в глубине зрачков. Ферстаппен пытается улыбнуться, но это останавливается на уровне идеи. Он чувствует, как аккуратно опускается прохладная ладонь на его скулу и как большой палец истинного нежно и невесомо поглаживает кожу у глаз.       — Всё нормально…       Макс вновь пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой и болезненной, и от этого внутри Джорджа вновь щемит. Болит и сквозит своей пустотой. Блядским осознанием, насколько сломлен человек, который меньше всего этого заслуживает. Макс должен улыбаться. Он должен быть светом, озаряющим мир. А не лживой маской, за которой прячется не одна грань муки и темных воспоминаний.       — Солнце… — сдавленно выдыхает Джордж, чувствуя, как судорожно дышит истинный, пытаясь взять себя в руки. Он видит, как в глубине зениц мерцают эти ужасные воспоминания, которые Макс вытянул из себя, но не до конца осознал и прожил. И от этого тошно вдвойне. Он ничего не может сделать, чтобы помочь это отпустить, кроме как быть рядом.       Медленно Джордж вновь опускается вниз, и утыкается взглядом в то, как переплетены руки Макса на шрамах, всё ещё скрывая болезненное прошлое. Наклоняется ближе и аккуратно накрывает своей правой ладонью. Отводит в сторону сначала одну, а потом также невесомо и бережно вторую. Вновь рассматривает это напоминание практически падения, а после аккуратно поддается вперед и оставляет нежный поцелуй на первом шраме. Смазанный, но мягкий. Потом ещё один. Уже на втором. Также невесомый, нежный. И ещё один…       — Прости, что не был рядом…       Тихий шепот срывается в интимность между ними слишком громко, и Максу хочется всхлипнуть. Он чувствует, как Джордж выцеловывает каждый его шрам, словно в попытках убрать весь их негативный окрас. Все эти воспоминания, которые всё ещё ломают его, затягивают и убивают. Эта плотина чувств, которую он сломал в прошлый понедельник, всё ещё пытается его задавить, заставить захлебываться воспоминаниями и болью, ебучим осознанием всего ужаса, который он пережил и того, что могло случиться.       Это страшно. Это больно. Это…       Он шмыгает носом и вновь возвращается в эту реальность, где Джордж, словно боясь навредить, невесомо ведет руками по его низу живота. Где его губы аккуратно и нежно смазывают по каждому шраму, и где его лихорадочный шепот сожаления и вины, которой, на самом деле, нет — ведь вся вина от отца Макса — наполняет спальню. И это бьет больше всего.       Макс неуверенно поднимает ладонь и запускает в мягкие волосы Джорджа, но тот даже не реагирует, продолжая свой мнимый сеанс искупления. Глядит в потолок, чувствует слезы на глазах; чувствует, как ослабленное и распаленное нутро озлобленно шипит, не желая вновь всё это проживать; и чувствует, как волна жара зависает у диафрагмы, подпитываемая плохими воспоминаниями. Но ей что-то не дает пойти дальше — то ли успокаивающие феромоны лаванды истинного альфы, то ли его присутствие, то ли это внезапное осознание того, что он наконец-то не один в своей жаре, в своей природе.       Макс больше не сам. И никогда не будет.       — Джордж… — всхлип всё же срывается с пухлых дрожащих губ. Расселл тут же замирает поднимает голову, встречаясь с болезненным взглядом голубых глаз. — Обними меня, пожалуйста…       — Конечно, солнышко, — понимающее и едва слышно выдыхает Джордж и тут же подползает вверх. Макс, словно ребенок, протягивает к нему руки и тут же прячет лицо в груди, ухватываясь за футболку. Крайне требовательно, практически отчаянно.       Расселл аккуратно берет парня в кольцо и притягивает к себе ближе. Чувствует, как его размеренное дыхание понемногу превращается в сбитый ритм сдавленных всхлипов и беззвучного рыдания, от которого сердце обливается кровью. Нутро протяжно скулит, не желая видеть истинного таким. Джордж аккуратно ведет ладонью по спине, успокаивая, и едва слышно напевает мотив голландской колыбельной, которую прослушал перед этим.       Макс в его объятиях едва заметно содрогается в неслышных рыданиях, и от этого осознания, что он всё ещё пытается сдерживать себя, не позволяя полноценно выпустить эмоции, ибо это слабость, Расселлу больно. Блядский Йос, который своими установками залез куда глубже, нежели он может представить. Но что-то говорить и давить не решается — Макс сам дойдет до нужного осознания. Ему и так плохо.       — Прости… — внезапный шепот прерывает тишину комнаты.       — За что? — недоуменно шепчет в ответ Джордж, хмуря брови. Глупо рассматривает причудливый светильник на тумбочке по другую сторону кровати и пытается осознать, за что он должен простить парня.       — За то, что прервал…       — Макс…       — И за то, что я плачу… — и это оправдание вновь ощущается, как резкий взмах ножа по сердцу Расселла. Макс в его объятиях как-то нервно шевелиться, и он невольно спешит крепче его перехватить, словно в попытке заземлить. — Я обычно не плачу… То есть, я никогда в жизни столько не плакал. Это… Это…       — Тогда не странно, что ты делаешь это сейчас, солнце, — едва слышно прерывает его Джордж, обдавая теплым шепотом лоб и волосы. Ведет ладонью вверх-вниз по беззвучно содрогающейся спине. — Ты столько лет давил это в себе. Не позволял это осознать… Эмоции нужно выпускать. Это нормально, — говорит тихо и размеренно. Чувствует, как от этих слов истинный лишь больше сжимается, словно в нежелании слышать или неверии того, что эти слова — правда. Лишь больше жмется, словно пытаясь спрятаться от мира. — И это не слабость, Макс.       — Я…       — Ни разу не слабость, — твердо, но негромко не дает парню возразить Расселл, прижимая его к себе. Отчаянное желание забрать все его страдания и ужасные воспоминания вновь выныривает из-под толщи осознания всего пиздеца. Господи, он не хочет, чтобы Максу было больно от осознания, насколько он сломан. Насколько не нормальным было всё, что он переживал и терпел от своего отца.       Ферстаппен ничего не отвечает. Лишь шмыгает время от времени носом, позволяет слезам, молча, скатываться вниз, тем самым выпуская прошлое, и накрывать волнами неприятных осознаний. Буек, море, ночь и жара — как четыре всадника апокалипсиса, которые пытаются уничтожить его психику, которые преследуют неприятными осмыслениями и душат своей болью. Стоит ему закрыть глаза, как он вновь оказывается один в открытом море с распыляющимся нутром и попытками держать сознания.       Он едва ли не упал. И это не его вина. Он просто пытался выжить сам в открытом море, не позволяя потерять себе сознание. Это вина отца, который его оставил. И вина Виктории, которая позволила это сделать. Но всё обошлось. Он жив и он готов пропустить это сквозь себя и отпустить ради своего будущего. Все эти слёзы и осознания — всё ради его их будущего.       И в объятиях Джорджа ничто не кажется таким страшным, даже прошлое, которое разъедает изнутри. Он аккуратно поглаживает его по спине и дает пространство, дает время, чтобы он выпустил всё это. Отпустил себя.       — Макс, ты горишь, — внезапно с неким осознанием роняет Джордж, ведя ладонью вдоль позвоночника. Тепло, которое ещё приятно отдавало в руки несколько минут назад, сейчас походит на резкую, покалывающую грань, сродни той, когда опекаешь язык. — Макс, — вновь негромко зовет он, прислушиваясь к дыханию. Оно размеренное, но странный шепот перебивает всё его умиротворение. Ответа до сих пор не следует, и Джордж замирает, позволяя не слишком позитивным мыслям понемногу заполнить голову. — Макс? — он повторяет более громко и требовательно, а после как-то резко и лихорадочно отодвигается, пытаясь посмотреть на лицо истинного.       Макс в его объятиях, но всё равно находиться в некой полу позе эмбриона, и Расселл быстро, но аккуратно подхватывает ладонью его за подбородок, поднимая лицо на себя. Блядское осознание того, что тот в бессознательном состоянии и совсем его не слышит, лишь губами шевеля что-то непонятное, заставляет испуганно моргнуть и быстро потянуться к его руке, чтобы проверить не начал ли Макс вновь раздирать себе живот. Правая ладонь, которой он не обнимал его в ответ, делает странные поглаживающе-вжимающие движения по шрамам внизу живота. Не царапает, но словно повторяет движения из прошлого.       — Блядь, Макс, — беря себя в руки, шумно и испуганно выдыхает Джордж. Быстро слезает с кровати и подхватывает Ферстаппена под колени и спину, а после в несколько шагов преодолевает расстояние к ванной. Дверь открывает с ноги и не позволяет себе думать о чем-то плохом и каких-то ужасных перспективах. Просто отключает раздумья и страхи, действуя за алгоритмом, который Макс провернул с Кими и о котором рассказывал Ландо. Всё же позволяет злости на пару секунд наполнить тело из-за осознания своей глупости, что не расспросил Люсиль, что делать в таких случаях.       Быстро опускает парня в глубокую, овальную ванную, что неприятно слепит своей белизной, а после выкручивает кран холодной воды на максимум. Джордж не понимает людей, которые делают в одной комнате отдельные и душ, и ванную, но сейчас благодарит Ферстаппена за это (или же его дизайнера). Быстро хватает дополнительную лейку из душевой кабинки, которая находится по соседству и, тоже включив холодную воду, начинает лить на живот и пах Макса, пытаясь потушить волну.       Ферстаппен всё ещё в бессвязном состоянии, всё ещё что-то шепчет себе под нос и всё ещё вжимает пальцы себе в живот. Джордж тут же свободной ладонью перехватывает его руки за запястья, и как-то лихорадочно глядит на лицо. Водит лейкой по всему телу и злиться, что у него нет третьей руки, чтобы слегка побить по щекам в попытке привести в чувства. Направляет струю воды на голову и впервые видит хороший сигнал, когда истинный недовольно кривиться, ведя подбородком в сторону. После этого всё же решает отпустить его руки и похлопать по лицу.       — Блядь, Макс, не смей упасть… — беспокойно на придыхании шепчет Джордж, чувствуя, как слезы гнева на себя, а ещё искреннего страха за Ферстаппена подкатывают к глазам. — Не смей, сука, меня оставить…       Внутри словно поле боя. Он не позволяет панике взять вверх, концентрируясь на том, что истинного нужно привести в чувства, но чувствует, как нутро противно скребется и рычит на то, что он потерял бдительность. Оно просто рвет его изнутри, в попытке взять вверх и что-то сделать. Но Джордж сейчас делает всё возможное в своих силах, и у него нет номера Люсиль, чтобы, блядь, позвонить и расспросить алгоритм действий.       — Макс, ты меня слышишь?.. — всё тем же тоном спрашивает Расселл, аккуратно свободной ладонью берясь за шею, а большим пальцем поднимая подбородок на себя. Глаза суетливо бегают по бледному лицу. — Макс, блядь!..       Руки трясутся, от того лейка ходит ходуном. Свободной ладонью он прикасается к низу живота и паху Ферстаппена, проверяя температуру, и чувствует нотку надежды, когда понимает, что она падает. Он не такой горячий, как был минут пять назад. Взгляд машинально бежит к губам, и Джордж видит, что они ничего больше не бормочут. В момент цепляется вниманием за то, что глаза под веками двигаются, а в следующую секунду голландец ведет головой в сторону, словно человек, который очень много выпил. Но в ответ никак не отзывается, просто слабо пытается увернуться от воды, которую Расселл наоборот лишь направляет на него. Он всё ещё не позволяет себе думать и осознавать происходящее, имея лишь одну цель: вернуть истинного в реальность, увести от падения. И не смотря на то, что глубинное подсознание не слишком уверено, что это оно, здравый смысл концентрируется на миссии, а не раздумьях.       Лишь когда Макс с невольным стоном боли приходит в себя, Джордж позволяет себе как-то с расслаблением шумно выдохнуть, а после осознать свою ошибку. Господи. Он не уследил. Он проебался. Он практически позволил Максу упасть, хотя обещал, что не даст этому случиться. Приваливается спиной к ванной и закрывает ладонями лицо, словно пытаясь вжать глаза во внутрь. Какой же он идиот.       — Джордж?..       — Я здесь, Макс, — тут же поспешно отзывается Расселл, протягивая руку к истинному и сжимая его правую ладонь, наполовину погруженную в холодную воду. — Здесь…       Он вновь тяжело вздыхает, в попытках выровнять дыхание. И наблюдает за тем, как дереализация и недоумение изменяется осознанием происходящего в голубых глазах. Ферстаппен пару раз моргает и вздрагивает от холода, видимо, из-за внезапного ощущения перепада температур. Глядит на свои ноги, к которым прилипла ткань черных штанов и сглатывает. Блядь. Воспоминания погрузили его в тот момент, словно решая поиздеваться над его и без того разъебанной психикой. Гребанная жара. Гребанный отец.       — Я напугал тебя? — негромко спрашивает Макс, рассматривая, как рвано и устало дышит Джордж, привалившись боком к краю ванны. — Прости.       — Ты точно не должен извиняться. Это я… Это я не уследил… А я ведь обещал, что…       — И всё хорошо, Джордж, я тут. Ты уследил, — тут же прерывает его Ферстаппен, крепче сжимая его ладонь. — Видимо, я переэмоционировал, если есть такое слово. Позволил воспоминаниям слишком мной завладеть, и они невольно погрузили меня в тот момент. Ты не виноват.       — Нет, я…       — Прекрати извиняться и винить себя во всем, я тебя прошу, — устало, но с твердой гранью уверенности прерывает Макс, встречаясь с серым взглядом, в котором отчетливо видны самоугрызение и вина. — Ты наоборот меня вытащил. Воспоминания всё равно бы рано или поздно заставили меня это пережить вновь. Поэтому хорошо, что ты был со мной.       Джордж ничего не говорит, лишь пытается улыбнуться в ответ. Но улыбка выходит кривой, измученной и недоверчивой. Позволяет себе прислониться щекой к квариловому ободку ванны и глядеть на Макса. Британская рука всё ещё сжимает его ладонь в воде и совсем не желает отпускать. Расселл боится, что он всё же ускользнет. Он рассматривает, как парень едва заметно дышит, как вздымается его грудь, и как он медленно моргает в прострации, до сих пор пытаясь прийти в себя. Затуманенность взгляда словно отходит, а губы, несмотря на незапланированный душ, всё равно становятся сухими.       Господи, чтобы Макс не говорил, но он практически проебался. Даже если это состояние всё равно бы его догнало, именно Джордж своей заминкой и шоком заставил эти воспоминания вынырнуть из глубин подсознания и затянуть голландца в эту пучину пиздеца. Заставил прожить это в жару, когда он наиболее уязвим в своих эмоциях. Блядь.       — Ты знаешь, что омегам нельзя принимать холодную ванну в жару слишком долго? — внезапно спрашивает Макс, наблюдая за тем, как гладь воды едва заметно расплывается в том месте, где на дне лежит лейка душа. Джордж недоуменно сводит брови к переносице, вопросительно глядя в ответ:       — Почему?       — Внезапный перепад температур — может сердце и организм не выдержать, — беззаботно отвечает Ферстаппен, чувствуя, как ему действительно уже становится прохладно, особенно смотря на то, что волна отступила. Зубы начинают стучать.       — Пахнет пиздежом, особенно взирая на то, что ваш организм буквально может создать человека, — честно изрекает свою мысль Джордж, пытаясь включить мозги на волну общения, а не самоугрызения.       — Возможно, но проверять не хочется, — пожимает плечами Макс, а после едва заметно улыбается. — Принесешь мне сменку, пожалуйста?       — Конечно, солнце, — устало отзывается Расселл и, упираясь ладонями в пол, помогает себе встать. — Тебе точно лучше?       — У меня появилось желание вновь выебать мозги — это считается за «точно лучше»?       — Наверное, да.       — Тогда мне лучше, — беззаботно улыбается Макс. — Но не волнуйся, ты похож на побитую собаку и пока не станешь походить на здорового волка — ебать мозги не буду.       — Ты такой заботливый, — едва приподняв уголки губ в измученной усмешке, отзывается Джордж, смотря сверху-вниз на истинного. Ему явно лучше, ведь наконец-то на лице нет бледности, а любимый взгляд сверкает озорством. Волосы мокрые и в беспорядке лежат на голове, несколько прядей прилипли ко лбу, так же, как и одежда к телу, очерчивая рельефы и мышцы.       — Я знаю. Можешь не благодарить, — вскидывает плечами Макс, всё ещё мило улыбаясь. — Всё же для здорового потомства мне нужен здоровый альфа.       — Господи, как это ужасно звучит, — морщится Джордж, всё же позволяя себе слабую усмешку. — Больше так никогда не говори, — добавляет он, слегка щурясь.       — Это природа, — так же невинно парирует Ферстаппен, выключая краны. — Сам ведь Кими говорил.       — Ты идиот, Макс.       Голландец на это лишь как-то мечтательно вздыхает, а после встает на ноги прямо в ванной и хватается руками за края штанов. И прежде, чем потянуть вниз, показательно косится взглядом в сторону выхода, намекая застывшему Джорджу всё же выйти. Тот лишь наигранно недовольно цокает языком, а после всё же мягко искренне улыбается, спеша исполнить требование. Точнее два: выйти и принести сменку.

***

      Суббота. Вторая негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       01:31       — Ты не спишь.       — Не могу уснуть.       Джордж поджимает губы в тонкую линию, слыша этот хриплый тон голоса, отдающий жаждой и болезнью. Макс бормочет ответ ему в район ключицы, сильнее вжимаясь в его тело. Сейчас температура от горячки более-менее нормализировалась, благодаря приему холодной ванны и трем компрессам, которые Расселл практически насильно заставил голландца поменять. Но это не отменяет того, что волна жара всё ещё его давит, требуя поддаться на инстинкты.       — Я чувствую, как жар подходит к легким, и от этого не могу уснуть… Чувство, будто они сгорят, — как-то по-детски, устало, с нотками испуга объясняет Макс, и Джорджу вновь плохо от того, что он не может ничем больше помочь. Точнее, может, но он не будет это предлагать, чтобы никак случайно не надавить. Тут инициатива в первую очередь должна исходить от истинного. У него вообще сейчас мелькают глупые мысли, что после первой недопопытки — у Ферстаппена появился триггер на него и секс с узлом. Пытался в романтику — вышла холодная ванная и воспоминания прошлого.       — Может, тогда холодный душ? — негромко предлагает Расселл, и чувствует, как Макс рвано отрицательно качает головой.       — Лучше уж сгореть, — хнычет он, сильнее сжимая футболку Джорджа в кулаке. Альфа-нутро противно скребется, требуя помочь и что-то предпринять, ведь успокаивающие феромоны лаванды не слишком уже и помогают.       — Я могу что-то сделать? — голос тихий, мягкий и невесомый. Он звучит куда-то в копну волос, обдавая теплом. Макс болезненно стонет сквозь зубы, а после слегка отодвигается, чтобы заглянуть в глаза.       — Остался только один вариант, — уставший, едва слышный голос отзванивает смущением. — Но я не знаю готов ли… Точнее, я готов, но… Блядь… — Ферстаппен крепко жмурится и вновь утыкается лицом крепкую грудь британца под его понимающий взгляд. — Это сложно.       — Тебя пугает узел? — в полголоса прямо спрашивает Джордж, ощущая весь неприятный, колючий жар, который исходит от истинного. На лбу испарина, и капельки горячего пота время от времени срываются с виска вниз.       — Мг, — сдавленно мычит в ответ Макс, всё ещё пряча свое смущенное лицо. Жмется к Расселлу, словно он единственное, что может удержать его в этом моменте. Впрочем, тот по странному прохладный. Хотя, это, наверное, просто нормальная температура человека.       — Ну, всегда есть другой способ, чтобы хоть немного притупить волну, — с некой украдкой говорит Джордж, слегка отодвигаясь от парня. Заглядывает в затуманенные глаза, замечает тень нахмуренности на лице, а после едва заметно приподнимает уголки губ. — Без узла…       Макс чувствует, как ладонь Расселла медленно ползет по его груди вниз и, минуя живот, поддевает край серых штанов, останавливаясь на грани паха. Рваный вздох срывается в расстояние между ними, когда он понимает, что Джордж ничего больше не делает, просто зависает в этой позиции, ожидая его реакции. Глядит на него прямо, с тихой гранью вопроса и некой странной легкости.       — Джордж, я не… Ты не обязан…       — А кто сказал, что это обязательство? Я не могу искренне этого хотеть? Помочь притупить боль и немного доставить удовольствия своему… м-м-м… парню? — последнее слово от неожиданности заставляет Макса невольно напрячься. Но он ничего не успевает и сказать: глупо моргает, ощущая, как указательный палец Расселла слегка поглаживает полоску кожи между его футболкой и резинкой штанов. Джордж невольно хмыкает с неким осознанием. — Кстати, я тебя ни разу ещё не называл своим «парнем»… Как по мне, «истинный» звучит лучше, как думаешь?       — Ты меня в прямом смысле сейчас отвлекаешь, чтобы залезть мне в трусы? — издает нервный и неловкий смешок Ферстаппен, наблюдая за тем, как Джордж плавно и аккуратно понемногу сползает вниз, с некой ребяческой улыбкой не отпуская его взгляда.       — Я не отвлекаю, я серьезно спрашиваю. Всё же «парень» звучит как-то… м-м-м… несерьезно? — Макс задерживает дыхание и неосознанно закусывает нижнюю губу, когда видит, как Расселл становится на колени у его бедер слева и с лукавым прищуром, смазывая по паху, поднимает взгляд на него. Нутро, истощенное жарой, мурчит в предвкушении. — А вот, «истинный» — это внушительно и сразу же дает четкое понимание места в жизни и ценности наших отношений, — британские ладони, не давя, осторожно берутся за резинку штанов вместе с бельем голландца и медленно тянут вниз. — Разве нет?       — Ты прав, — сдавленно соглашается Макс, не прерывая зрительного контакта. Джордж едва заметно улыбается своими острыми уголками губ, рассматривая то, как в голубых, покрытых белой дымкой, глазах вспыхивает огонек предвкушения. Пятна смущения ползут по покрытой испариной шее Ферстаппена, и это по странному делает его таким… открытым и милым. — «Истинный» звучит лучше.       Негромкий стон с губ Макса срывается в интимность комнаты, когда ощущает, как его член, давно уже возбужденный и покрытый эякулятом, наконец-то оказывается не скован тканью штанов. Джордж не снимает их полностью, лишь приспускает чуть ниже половины бедёр, будто бы оставляя быстрый путь отступления для Ферстаппена. Но тот, несмотря на глупое осознание, что их потенциальный первый секс неделю как запланированный и всё же произойдет из-за жары, чувствует, как не только нутро, но и он сам уже этого желает. Эмоциональная составляющая наполнена до краев искренней заботой и вниманием Джорджа к нему. Он никогда не ощущал этого по отношению к себе хотя бы от кого-то помимо Шарля и мамы.       Медленно британец всё же прерывает зрительный контакт и опускает взгляд вниз. Член Макса средних размеров, сантиметров двенадцать, толстый и с ярко-розовой головкой, которая блестит из-за выделившейся вязкой жидкости. Во рту собирается слюна, и он медленно облизывает нижнюю губу, закусывая.       — Джордж, ты…       — Помолчи, солнце, — мягко, но с нотками давления произносит Расселл. Британская ладонь уверенно обхватывает член, и большой палец делает несколько круговых движений по головке, размазывая смазку. Макс сдавленно втягивает носом воздух, невольно откидывая голову назад, тем самым упираясь затылком в спинку кровати, ощущая её холод. — Просто расслабься… — понемногу склоняясь вперед, шепчет Джордж, не прерывая зрительного контакта с глазами истинного, — и доверься…       Медленно и крайне томительно Расселл начинает двигаться рукой вверх-вниз, внимательно следя за реакцией Макса. Пытается найти тот ритм, который вызовет у него как можно больше эмоций. Но, видимо, пыл жары, как и пыл периода, в целом, умножает нервные окончания в стократ, отчего сейчас у голландца сбивается дыхание, он дрожит, а ещё непроизвольно закусывает нижнюю губу, наблюдая за тем, как британская ладонь скользит по его члену.       Макс шумно втягивает носом воздух, когда язык Джорджа едва ли дотрагивается головки. Малейшее касание, которое ощущается, как внезапный ток, который приятной волной проходит по телу, и всё же находит пик в хриплом стоне сквозь зубы. Расселл принимает это за позитивный отклик, отчего скользит языком дальше по стволу вниз к самым яйцам, слегка прикусывает кожу у основания, а после вновь ведет вверх. На мгновение поднимает взгляд вверх и, убедившись, что затуманенные голубые глаза внимательно следят за ним, наконец-то насаживается ртом. Соленый вкус тут же перебивается вишней из-за природной смазки.       От этой картины Макс уже готов кончить. Его первая и самая главная фантазия внезапно воплощается в жизнь, и это ощущается куда лучше, нежели он представлял. В глазах Джорджа крайне блядский огонек томности, а ещё игривости и некого озорства, словно он самая искусная куртизанка. Макс чувствует, как теплая плоть сжимается вокруг его члена, как эти мягкие британские губы медленно ползут вниз и как его головка утыкается в горло.       Расселл с мокрым и крайне неприличным хлюпаньем выпускает член из рта, и за его губами тянется тоненькая нить слюны, блестя в свете настенных бра. Макс сдавленно мычит от этой картины, а после и вовсе стонет, когда Джордж вновь делает несколько быстрых движений рукой вверх-вниз, второй — сжимает яйца, массируя. От этой грани наслаждения, которую мастерски вызывает в нем действия истинного, Ферстаппен чувствует, как волна жары понемногу опускается вниз, застревая на уровне середины живота.       Джордж вновь берет член в рот, и в этот раз темп куда быстрее и рванее. Втягивает щеки и позволяет головке дразняще биться о стенки своего горла, на грани рвотного эффекта. В глазах невольно собираются слезы, и он практически закашливается, когда Макс в его рту внезапно дергается и смазывает вниз членом по глотке. Блядская кровь, которая пульсирует стволом, заставляя его временами жить своей жизнью.       Внезапная волна дрожи предвкушения проходить телом, когда Макс ощущает, как левая ладонь Джорджа ползет вниз между бедер и кончик среднего пальца смазывает по его входу. Невесомо, едва ли. Словно скорее проверяя наличие природной смазки, нежели в попытке показать свое присутствие и подготовить к чему-то. Горячий рот Расселла всё ещё скользит верх-вниз с негромким хлюпаньем, и Макс чувствует, как волна пика мелькает фантомными ощущениями, разгораясь внутри и сдерживая природный пыл жары.       — Джо-о-ордж…       Протяжный стон, походящий на хныканье. Ферстаппен прикрывает глаза, больше не в силах наблюдать за этой картиной, и судорожно машет головой, сжимая простынь в кулаках. То, что делает своими губами британец, заставляет дрожать и чувствовать всем телом приятно покалывающую волну наслаждения. Она отдается в каждом нервном окончании, затухая где-то внизу живота.       Расселл вновь скользит рукой между ягодиц, нащупывает кольцо мышц и в этот раз аккуратно запускает один палец во внутрь. Протяжный вздох, в конце походящий на всхлип, вырывается из груди Макса и дает понять, что останавливаться не стоит. Наличие большого количества природной смазки, от которой голландец уже трижды менял белье и от которой исходит невероятный запах вишни (природа точно над ним издевается, хотя это было и ожидаемо), позволяет запустить и второй палец без страха, что Джордж причинит боль, хотя и сначала чувствует эту тугость прохода. Ферстаппен невольно дергается, ощущая приятное жжение, а после позволяет себе расслабиться и громко застонать, запрокинув голову назад.       Джордж сосет, держит темп, и прислушивается к телу истинного, которое больше не разогревается, но дрожит от предстоящей разрядки. Он знает, что альфы в период, что омеги в жару — чувствуют всё куда острее и быстрее приходят к пику. Медленно запускает третий палец и тут же их слегка сгибает к верху, двигаясь. Несильно давит ими на живот и понимает, что находит нужную точку, когда то ли всхлип, то ли рыданье срывается с пухлых губ. Ощущает, как стенки вокруг него сжимаются, а бедра Макса поддаются вперед, словно в попытке больше насадиться.       — Джордж, я… я сейчас…       Макс не договаривает, издавая очередной стон сквозь зубы, но Расселл все понимает. Лишь сдавленно мычит в ответ и продолжает насаживаться ртом, держа темп с пальцами, тем самым массируя простату. Чувствует, как член истинного пульсирует, ударяясь о стенки его горла. Соленый привкус отдает жаром горячки и едва уловимой — сладкой вишней от смазки.       Приятное покалывание нарастает с каждой секундой, волнами отдаваясь по паху, и Макс чувствует, как практически достигает пика. Горячий рот Джорджа и его пальцы делают что-то невообразимо невероятное с его телом, заставляя чувствовать новые грани наслаждения. Краткие, но частые вздохи прерываются стонами мольбы не останавливаться, которые он даже не осознает. Кусает нижнюю губу до крови и ощущает, как оргазм подбирается всё выше. В момент он сжимает мягкую подушку в руках, чувствуя, как спина непроизвольно выгибается, а в ушах появляется звон. Искры наслаждения развеивают белую пелену на глазах.       — Блядь, Джордж!..       Макс кончает с хриплым именем британца на губах. Джордж на секунду замирает, а после делает ещё несколько плавных скольжений головой вверх-вниз, сглатывая часть спермы и часть размазывая по стволу. Пальцами ощущает, как истинный вокруг него сжимается, слегка дергаясь, отчего, сделав пару слабых движений вперед, как финальный аккорд, всё же их вытягивает. Тогда же выпускает и член со рта, позволяя ему безвольно упасть на выбритый лобок.       Глубоко вздыхает, пытаясь привести дыхание в порядок, а ещё игнорирует то, как его член неприятно пульсирует внизу, упираясь в ткань белья, требуя большего. Глядит на истинного, который, кажется, всё ещё в моменте пика.       — Ну, как?.. Полегчало? — мягко улыбается Джордж, облизывая губы и пододвигаясь ближе. Макс рвано дышит, пытаясь прийти в себя. Перед глазами всё ещё фейерверк чувств и искр, которые отдаются приятными волнами по всему телу, находя те нервные окончания, о которых он и не догадывался. В ушах — звон, сродни тому, каким фонят старые телевизоры, что не ловят связь.       — Немного… — честно отзывается Ферстаппен, аккуратно поворачивая голову в сторону британца, который ложится на локоть слева от него. Сталкивается с потемневшим серым взглядом, полным обеспокоенности и волнения, а после опускает глаза на эти мягкие, блестящие от смазки и его спермы губы, словно в попытке найти доказательство, что то, что только что произошло — не было фантазией. — Волна просто застыла посреди живота, но не потушилась.       — Я стара…       — Это было очень хорошо, Джордж, — с какой-то мечтательно-смущенной улыбкой прерывает его Макс и, привычно схватив за футболку, требовательно тянет на себя, чтобы поцеловать. Жадно, липко и напористо. Чувствует свой вкус на блядски мягких губах и не может удержаться от едва слышного стона. — Просто, природа требует большего, сам знаешь… — оторвавшись, с неловкостью шепчет в расстояние между ними он, столкнувшись с Расселлом лбом. Рассматривает эти огоньки чего-то большего в любимой серости и добавляет: — Ну… размножение.       — Угу, — едва заметно покачивает головой британец, ощущая, как возбуждение слишком болезненно отдается в паху. Внутренний альфа, от одной мысли — настоящей причины жары — тут же агрессивно беситься и царапается, требуя. — Понимаю.       Макс мягко улыбается, отодвигается и вновь откидывает голову на подушки, всё ещё чувствуя, какая волна эйфории и блаженства пульсирует телом. У него настолько давно не было секса с кем-то, что он и забыл, насколько это хорошо. Ну, когда партнер опытный. Желание чего-то большего не прерывается даже осознанием потенциального раскрытия узла. То есть, это пугает, но четкое убеждение, что Расселл — внимательный и понимает всю деликатность ситуации, перекрывает всё. Сейчас ему просто хочется ощутить Джорджа. Господи, как он хочет Джорджа. Своего альфу.       — Джордж… — голос Макса хриплый после разрядки и отдает робостью. Расселл аккуратно поднимает на него взгляд, полный вопросительно-обеспокоенных ноток, и нежно, успокаивающее гладит прохладной ладонью по животу, словно в попытке охладить пыл жары. Но тело истинного, как горело, так и горит. Ферстаппен сдавленно сглатывает, скользит глазами по мягким губам, а после слегка ведет подбородком в сторону, никак не решаясь озвучить просьбу. Джордж понимает без слов, но действовать не спешит. Мягко улыбается, склоняясь ближе, и в полтона в который раз за эту жару спрашивает:       — Ты уверен?       — Да, — едва слышно отзывается Макс, не прерывая зрительного контакта. Позволяет омега-нутру показаться внутри зениц, а небольшим клыкам — едва ли мелькнуть из-под пухлых губ. Джордж смазывает по этому теплым взглядом, полным интереса. Он никогда и не задумывался над тем, чтобы увидеть эту особенность истинного. И она делает Макса милым. Очередная порция феромонов соблазнения наполняет спальню, и альфа-нутро на это положительно рычит. В момент голландец неожиданно глупо улыбается: — Потуши меня, Расселл.       — О господи… — хриплый, негромкий смех внезапно вырывается из груди Джорджа и срывается в то неприличное расстояние между ними. Это так тупо, но так мило. — Если это была твоя попытка в романтику, то оставь это мне, пожалуйста.       — Тебе не понравилось? — с ощутимым вызовом и какими-то нотками обиды, но всё ещё смущенно спрашивает Ферстаппен, ощущая, как левая ладонь Расселла медленно ползет вниз и снимает с него штаны до конца.       — Я в восторге, Макс, — честно в полголоса отвечает Джордж, рассматривая, как огоньки озорства плещутся в глазах напротив, — но ты вроде сказал, что я за это отвечаю…       — Ну, ладно, — глухо соглашается Ферстаппен, пытаясь не думать о том, что на нем практически остается лишь одна футболка. Глядит в ответ на истинного, ощущая трепетание нутра, а после всё же добавляет: — джентльмен.       — Где-где, но во время прелюдии меня ещё так не называли, — усмехается Расселл и наконец-то поддается назад, чтобы снять с пяток Макса застрявшие штанины и отбросить куда-то в сторону. Вновь возвращается к парню. — Мне нравится, — с неким заведенным смешком выпаливает он в любимые вишневые губы и тут же в них впивается, позволяя наконец-то тем придушенным картинкам желаемого возникнуть перед глазами. Впрочем, они прерываются осознанием, что сейчас всё произойдет в реальности, и от этого альфа-нутро удовлетворенно мурчит.       — Господи, я бы хотел, чтобы наш первый секс был в порыве страсти, а не в порыве жары, — всё ещё с ощутимой ноткой неловкости тянет Макс, как-то устало-болезненно наблюдая за тем, как Джордж аккуратно снимает свою футболку и отбрасывает в сторону. — Я всё порчу…       — Так, ты ничего не портишь, — тут же негромко, но уверенно возражает британец, отодвигая ладони от лица Макса, которые он прикладывает на последних своих словах. Заглядывает в затуманенные глаза, замечая испарину на лбу, и мягко улыбается. — Не знаю, как ты, но я просто пылаю от желания, — с украдкой, как-то заговорщически добавляет Джордж. — Поэтому выдыхай…       Не давая что-то возразить он мягко прикасается своими губами к губам Макса, затягивая в медленный, нежный поцелуй. Правая рука аккуратно опускается на талию, сжимая, а левая — скользит по скуле вниз на шею. Британские пальцы слегка нажимают на затылок, заставляя голландца открыть рот шире. Джордж шумно втягивает запах тепла и вишни и едва слышно мычит, не в силах постигнуть то, насколько он уже потерянный из этого вкуса, аромата, Макса.       Отрывается, и с улыбкой в серости взгляда изучает тихую уверенность в глазах напротив, а после кратко целует в уголок губ. Макс ловит этот поцелуй, а после невольно, немного запрокидывает голову назад, когда Расселл начинает прокладывать дорожку смазанных, мокрых касаний ртом по подбородку к шее. Он слегка прикусывает кожу, дразниться и целует. Невесомо, нежно, пылко. Давно желанно.       Джордж замирает у пульсирующей залозы. Втягивает носом её феромоны, скользит взглядом по своему имени, и едва заметно глупо улыбается. Поддается вперед и прикасается губами. Ими же ощущает ритм, с которым бьется залоза, и чувствует, как клыки инстинктивно показываются из-под верхней губы. Нутро требует вкусить, оставить метку, обозначить, чей на самом деле Макс Ферстаппен. Его. Только его. Джорджа, мать его, Расселла. И это невероятно.       Макс дергается, ощущая внезапный холод и остроту, которые дотрагиваются к его шее, и как-то испуганно замирает, не понимая своих чувств. Его нутро в восторге, но он всё ещё не готов быть помеченным. Очередное нежное касание губ у залозы заставляет судорожно вздохнуть. Расселл ничего не делает, лишь вновь целует, а после отодвигается, чтобы прильнуть к вишневым губам и показать, что он ничего не сделает без его согласия. Здесь всё решает он — Макс. И Джордж готов и будет повиноваться.       Британские ладони уверенно, но без давления, ползут вверх по талии, поглаживая кожу. Ощущают всё тепло и дрожание от предвкушения, которое Ферстаппену и не хочется прятать. Он настоящий. Ему не нужно скрываться и как-то держать в себя в руках. Джордж принимает его таким, каким он есть. А большего и не нужно.       — А вообще… если откинуть мое нутро… которое хочет тебя с момента периода, Макс… — между краткими поцелуями в шею шепчет Джордж, чувствуя как феромоны вишни соблазнительно играются с его рецепторами, — я хочу тебя с момента нашего флирта… — британские зубы всё же дразняще прикусывают кожу у залозы, и Макс шумно выдыхает, ощущая трепетание животной половины. Ладонь Расселла медленно опускается на его голень и невесомо ползет вверх по ноге, поглаживая кожу. — Но если тебе не комфортно — ты всегда можешь меня остановить, Макс… И тогда наш первый раз будет, когда ты будешь готов… — Джордж слегка отодвигается и с тихим пониманием заглядывает в голубые глаза, покрытые легким туманом. — Я знаю, что омегам обычно нужна эмоциональная составляющая, поэтому…       — Я уже говорил, что я тебе доверяю, — мягко и негромко прерывает его Макс. — И я хочу тебя, невзирая на нутро… — добавляет он, рассматривая, как нежная улыбка расцветает на лице истинного. Глаза блестят теплотой и чем-то ему непонятным. Глядят друг на друга и не двигаются. Невольные секунды умиротворенного молчания и баланса нутра, которые заставляют обоих чувствовать что-то неизведанное до этого, но такое правильное и важное.       Джордж всё ещё неосознанно поглаживает ладонью бедро Макса, тем самым заставляя его ощущать приятную дрожь. Вновь поддается вперед и смазывает поцелуем по уголку губ, а после сминает нижнюю, в попытке насытиться любимой вишней. Из-за жары и без того сладкий вкус практически походит на приторную патоку, и это лишь больше заставляет Расселла едва слышно мычать от удовольствия.       Плавно его руки всё же вновь поддевают край футболки Макса и медленно тянут вверх, после чего откидывают в сторону к своей. Джордж прикусывает нижнюю губу в улыбке, когда смотрит на Макса как-то полностью, целостно. Такого нагого, открытого и невероятно прекрасного. А самое главное — его. Господи, каждый раз от этого осознания нутро трепещет крайне сильно, и никак не может принять эту мысль. Он никогда не мог подумать, что можно настолько ощущать невероятные эмоции, что какой-то человек — твой.       — Теперь в личном зачете наготы у меня наконец-то одно очко? — с робким смешком негромко спрашивает Макс, не понимая этой заминки со стороны Джорджа. Тот едва заметно дергается и позволяет огоньку осознания вспыхнуть в серости глаз.       — У меня сейчас будет четвертое, — так же в полголоса отзывается Расселл. Поддается вперед, мягко впиваясь в губы истинного, параллельно опуская руку к шнурку своих спортивных штанов, чтобы снять. Макс смущенно улыбается сквозь поцелуй и ведет ладонью по оголенной груди британца, ощущая рельеф тела. Останавливается на границе живота и паха, а после, когда Джордж отодвигается, чтобы сбросить ткань с ног, всё же устремляет взгляд ниже.       Возбужденный член стоит слегка кривовато и заставляет невольно закусить нижнюю губу. Большой, сантиметров восемнадцать, не слишком толстый, но покрытый венами, которые создают изумительную россыпь, которая завлекает разглядывать и изучать. Из темно-розовой головки сочиться эякулят. Но глаза Макса цепляются на небольшое тонкое кольцо у основания, нарост кожи — узел — который раскроется в момент оргазма. И от этого осознания волна жары, опять бьющая по диафрагме, на мгновенье опускается ниже, словно давая вдохнуть. Кровь вновь понемногу приливает в член, и он чувствует новую волну возбуждения.       — Нравится? — в полголоса интересуется Джордж, и это заставляет Макса от внезапно нарушенной тишины дернуться и тут же поднять взгляд выше, на едва улыбчивое лицо истинного. Несмотря на нотки уверенности в голосе, он глядит как-то смущенно, а на щеках алеет заметный румянец.       — Картина прекрасная, но главное ведь не размер, а умение пользоваться, разве не так?       — Ферстаппен…       Предупредительное обращение тонет в негромком утробном рычании. Голландец приподнимает уголки губ на свою ремарку, явно забавляясь, но в следующую секунду с неким замиранием наблюдает за тем, как серость глаз изменяется на красные огоньки, а клыки наполовину показываются из-под верхней губы. Альфа-нутро ожидаемо выходит наружу. И Джордж сейчас выглядит до блядского невероятно сексуальным и прекрасным. Его истинный альфа.       Аккуратно он вновь склоняется к Максу и затягивает в чувственный поцелуй. Ведет ладонью по бедру, смазывая большим пальцем по внутренней стороне, и чувствует, как горит тело под ним. Животное нутро податливо мурчит, не мешая человеческой части брать и делать всё, что нужно. Баланс половин, который успокаивает Джорджа и лишь больше распыляет желание. Одна мысль о том, что он сейчас полностью возьмет, завладеет, ощутит Макса — заставляет едва слышно рычать ему в губы и сдерживать этот порыв сделать это в эту же минуту. Нет, он будет терпелив и нежен, взирая на то, что у Макса это первый секс с узлом.       Ферстаппен отрывается как-то резко и с судорожным вздохом, рассматривает вид Джорджа бегающим взглядом. Красные глаза, острые клыки и сила, которая звенит в ауре между лавандой.       — Я тебе ничего не сделаю, но ты сам понимаешь, что я не могу это контролировать… — словно понимая причину этой заминки, шепчет в расстояние между ними британец, рассматривая, как за пеленой в голубых глазах плещутся осознания, сменяющие друг друга.       — Повторюсь: я тебе доверяю, — с тихой уверенностью сквозь мягкую улыбку отвечает Макс, а после обвивает истинного руками за шею, притягивая к себе. Требовательно целует и ползет ладонью по его спине к талии, ощущая, как взросли мышцы и как они отдают силой. — И ты ахуенно сексуален в этом амплуа…       — Это нутро или ты? — с усмешкой щурит глаза Джордж, оставляя краткие поцелуи на ключицах и груди. Ладони развратно скользят по телу, исследуя изгибы и рельефы. Эту шелковистую, теплую кожу, эти линии ключиц и ямки между ними и плечами. Эту твердую грудь и небольшие темно-коричневые соски, которые сейчас более чувствительны — это видно по тому, как голландец каждый раз рвано вздыхает, стоит ему прикоснуться. Господи, Макс невероятен.       — Это я… — едва слышно выдыхает Ферстаппен, запрокидывая голову на спинку кровати и рассматривая серый потолок. Ощущение поцелуев, укусов и вылизываний Джорджа по коже заставляет его истощенное нутро восторженно мурчать. Волна жары стоит на месте, выжидая. — Всегда я…       В ответ Расселл лишь удовлетворенно улыбается и прикусывает кожу у линии подбородка, смазывает поцелуем по губам и параллельно этому аккуратно перекидывает ногу, чтобы нависнуть над истинным, отчего его член невольно смазывает по бедру. Вновь оставляет дорожку поцелуев, опускаясь к груди. Захватывает ртом сосок, обводит языком и слегка прикусывает, ощущая, как Макс судорожно втягивает носом воздух. Голландские ладони погружаются в каштановую копну Джорджа, сжимая и пропуская между пальцев. Затуманенно глядит на то, как истинный выцеловывает и вылизывает его грудь, опускаясь всё ниже и ниже. Холод клыков приятно заземляет и покалывает в тех местах, где ими касается Расселл. Осторожно, невесомо, нежно.       Ферстаппен прикрывает глаза и чувствует, как его тело отзывается приятной дрожью и мурашками по коже на действия британца. В момент он осознает одну внезапную вещь: он никогда не имел настолько внимательного партнера и никогда не имел столь чувственной близости, что и не понимал, что любит это. Эту свою хрупкость, которую всегда прятал. Эту нежность, от которой сносит крышу. Оказывается, внимание к его самочувствию — куда сексуальней, нежели то какими физическими данными обладает партнер и насколько жестко его могут взять у стены клуба (как это было обычно).       Джордж становится на колени между согнутых ног Макса и аккуратно подтягивает его к себе за ягодицы, случайно смазывая членом по внутренней стороне бедра. Это вызывает сдавленный стон у голландца и очередную волну дрожи предвкушения в его теле. Ощущая ладонями это, Расселл резко обрывает свой вздох, чувствуя странное тепло в груди от понимания грани доверия, открытости и уязвимости парня в этот момент. И это только больше… нет, не возбуждает… Напоминает быть осторожным, сделать всё правильно, чтобы попытаться убрать хотя бы какие-то травмирующие установки в голове истинного. Перекрыть их приятным: эмоциями, чувствами, воспоминаниям.       Джордж хочет, чтобы Макс чувствовал себя хорошо, а не слабо.       С губ Макса срывается то ли стон, то ли всхлип, когда истинный аккуратно раскрывает его ягодицы, скользит ладонью между, проверяя наличие природной смазки, а после едва ли дотрагивается головкой члена к кольцу мышц. Волна жары, которая за долгую прелюдию вновь поползла вверх, затаивается на грани диафрагмы, словно ожидая происходящего дальше.       Левой ладонью Расселл нежно поглаживает талию, а правой — делает несколько медленных рывков вверх-вниз, размазывая смазку по своему члену. Красные глаза впиваются в Макса: полностью нагого, раскрытого лишь для него, а ещё дрожащего от предвкушения. С зацелованными, вишневыми губами, из-под которых едва заметно сверкают те маленькие клыки. Глупая мысль о том, что он бы хотел, чтобы Макс отдался животной половине и всё же его укусил, почему-то не хочет исчезать, а наоборот фонит среди остальных сексуальных фантазий. Впивается и в легкий румянец на скулах, и в мокрую то ли от испарины, то ли от происходящего челку, прилипшую ко лбу. А ещё ловит этот затуманенный, мерцающий чем-то непонятным, томным, желанным и слегка смущенным взгляд. Впивается глазами в Макса. Его Макса, который лежит перед ним и рвано дышит, ожидая дальнейших действий.       Он вновь аккуратно пододвигается, и подставляет член ко входу, едва ли давя, чтобы войти. В момент Джордж видит, как испугано, на него смотрит Макс. В голубых затуманенных глазах заметны ноты паники. И Расселл всё прекрасно понимает. Он слишком долго не проживал жару, и, в целом, не проживал в такой способ. У него слишком много травмирующего опыта насчет доверия, и, несмотря на желание от жары и уверенность, которая была в его согласии некоторое время назад, Макс испуган.       Джордж останавливается в своих действиях и, зависая нижней частью тела в одной позиции, аккуратно наклоняется к парню. Он чувствует, как дрожит и горит тело под ним. Ощущает каждой клеточкой нагой кожи, которой они соприкасаются.       — Мы просто полежим… — негромко шепчет Расселл, аккуратно обнимая одной рукой парня за талию. Плавно он ложится рядом набок, словно его тело идеально дополняет изгибы истинного, и утыкается носом в залозу Макса, чувствуя её жар и пульсацию.       — Джордж, пожалуйста, я…       — Макс… — мягко обрывает его Расселл, ласково поглаживая ладонью по животу. — Я ничего не сделаю без твоей уверенности… Я просто буду рядом.       — Джордж, я готов… Мне это нужно… — несмотря на затуманенность мыслей, негромко шепчет Макс, поворачивая голову к истинному. Он пытается поймать своим взглядом — глаза Расселла. Красные огоньки изучают его крайне внимательно. — И я тебе доверяю.       — Точно уверен?       Ферстаппен шумно втягивает носом воздух, чувствуя, как волна жары неприятно ползет вверх, а после едва заметно приподнимает уголки губ, показывая всю грань мягкости и уверенности в этом моменте.       — Джордж… — тихо зовет он, рассматривая лицо истинного в крайне малой близости, — я согласился пережить жару только из-за того, что ты будешь рядом… И как бы мое тело и подсознание сейчас на это не реагировало… Моя уверенность, что была в тебе до, никуда не исчезла… — от этих слов что-то в груди Джорджа щемит и кажется он забывает сделать вздох. — Поэтому, я готов… С тобой готов, — добавляет Макс и подаётся вперёд, чтобы оставить мягкий поцелуй в уголке губ Расселла. Отодвигается и видит странный оттенок теплоты в серости, которую удается рассмотреть в глубине красных зениц. Словно что-то трогательное, всеобъемлющее. — Секс с узлом, так секс с узлом.       — Господи, какой же ты идиот, — негромко хохочет ему в плечо Джордж, а после оставляет краткий поцелуй подле ключицы.       — Если ты меня сейчас не трахнешь — я сгорю, честное слово.       — Как после таких откровенных и искренних слов ты можешь так говорить?       — Убираю неловкое послевкусие… Я не часто такое, в целом, говорю.       — Я хочу, чтобы ты это говорил только мне.       Джордж перекатывается обратно, возвышаясь над истинным. Едва заметная уверенная улыбка играет на его лице, когда он вновь устраивается между ног Ферстаппена. Скользит правой рукой вниз по талии, потом ныряет ею между их телами, и едва ли смазывает средним пальцем по входу, чтобы в который раз убедится в достаточном количестве природной смазки. От этих нежных прикосновений Ферстаппен дрожит, вдыхая носом слишком неровно. Взгляд впивается в силуэт Джорджа, стоящего на коленях перед ним. Скользит по линии широких плеч, ползет вниз по рельефным груди и торсу, и конце концов останавливается на потемневшему взгляду из-под взъерошенной челки. Господи, то ли это гормоны, то ли его истинный — ебучий Аполлон.       Аккуратно Джордж наклоняется ближе, соприкасается своим лбом с лбом Макса и затягивает его в нежный поцелуй. Вкус пухлых губ отдает жаром и вишней. Ферстаппен рвано вздыхает, когда вновь ощущает, как головка члена вновь слегка давит на его кольцо мышц — как раз на грани. И тут же он сталкивается с тихой уверенностью в глазах напротив. Расселл не прерывает зрительного контакта и не дает сделать это Максу. До последнего ищет хоть намек на нежелание истинного это делать — чтобы, если что, не давить, не причинять боль. Но в голубых глазах всеобъемлющее доверие и податливость. И этот нагой взгляд делает что-то слишком блядски странное с чувствами Джорджа.       Плавный медленный толчок вызывает рваный стон у обоих. Они выдыхают его в рот друг друга, едва прикрывая глаза и касаясь носами. Джордж на секунду мягко улыбается, а после спешит оставить краткий, почти что украденный, поцелуй в уголке любимых губ. Проводит рукой по упавшей на глаза челке Макса и втягивает носом слишком концентрированный запах вишни. Альфа-нутро бурлит от происходящего, отзываясь смирением перед человеческой половиной. Долгожданный баланс, который устанавливается от наслаждения из-за осознания слияния.       Макс чувствует, как внезапная острая вспышка жжения от непривычки и долгого отсутствия секса, пронзает тело. Но буквально за несколько секунд она изменяется покалывающей эйфорией. Жжение понемногу расползается снизу-вверх, сплетаясь с таким долгожданным расслаблением. Боль от горячки понемногу притупливается — на её место приходит наслаждение и приятный ток, отдающийся в низ живота и пах. Он чувствует, как Джордж заполняет его полностью, как пульсирует внутри его член и ощущает то едва заметное кольцо кожи у основания, что слегка давит на стенки. От мысли раскрытия узла истинного — Макса накрывает странное предвкушение и страх одновременно. Он протяжно стонет, практически срываясь на звук рыдания.       — Всё хорошо?..       Шепот негромкий. Джордж обдает теплым воздухом кожу у уха, а после нежно ведет носом по его волосам, втягивая сладкий запах, который сейчас ощущается крайне остро, отчего альфа-нутро едва заметно мурчит.       — Мг…       Макс шумно втягивает воздух носом, а после пару раз кратко кивает, встречаясь глазами с красными огоньками напротив. Ладонь британца поглаживает левое бедро, а губы продолжают мягко смазывать поцелуями по коже у шее. Он делает ещё один толчок, более глубокий, входя до основания, Ферстаппен едва слышно со стоном шипит.       Джордж двигается медленно, давая привыкнуть. Внимательно следит за эмоциями на лице Макса и слушает в первую очередь его тело, не свое, которое, быть честным, уже давно готово поддаться на желания нутра и жаждет большего. Понимание того, что Ферстаппен, который избегает слабости, боится её проявлять, сейчас позволяет видеть ему себя в самом уязвимом, настоящем состоянии, руководить своим телом — делает что-то слишком странное с его сознанием. Трепетание и нежность вновь отдаются в тот неизведанный участок в груди.       Пыл жары отступает. Макс ощущает, как природа тухнет в своей горячке, уступая место трели спокойствию и чистому наслаждению. Как плавный ритм Джорджа, с которым он входит в него, его нежные поцелуи и внимательность понемногу убивают в нем все негативные воспоминания и ассоциации, оставляя лишь то нужное понимание заботы. И он его заслуживает. Нет, не так. Достоин. Он достоин такого отношения. И он имеет право быть таким… собой? Да. И это не слабость.       Расселл едва слышно рычит, пытаясь держать ритм размеренным. Входит полностью, до конца. Ловит каждый судорожный стон Макса кратким поцелуем в губы или их уголок и вдыхает эту невероятную фруктовую сладость. Нутро удовлетворенно мурчит, а залоза пульсирует в ровном ритме умиротворения. Они соприкасаются пахом и животами, отчего Джордж чувствует весь жар волны, которая всё ещё бурлит внутри Макса.       Левой рукой он скользит по его талии вверх-вниз, а правой, уперев локоть в подушку подле плеча истинного, удерживает себя слегка на весу, чтобы не придавить своим весом. Плавный ритм сопровождается хлюпающими звуками и рваными вздохами, которыми они обмениваются в рот друг друга между смазанными поцелуями. В момент альфа-Джордж на мгновенье берет вверх и толчок получается слегка резким и рванным, что заставляет Макса болезненно зашипеть и невольно сжать зубы. Рука, обхватывающая Джорджа за спину, впивается ногтями в кожу. На его глазах выступают слезы. Но это скорее от волны наслаждения, которую всё же приносит процесс.       — Прости, — тут же сверкает красными огоньками Расселл, чувствуя жжение на спине от царапин, и спешит прижаться губами к линии подбородку. Понемногу опускается в своих поцелуях всё ниже, к груди, позволяя себе невесомо царапать кожу клыками и тут же её зализывать. То ли это дурман происходящего, то ли его поехавшее сознание, но, кажется, что даже кожа Макса отдает сладким привкусом блядской вишни. Он вновь удовлетворенно мычит. — Блядь… ты невероятен, Макс…       Ферстаппену хочется ответить, что Джордж тоже, но все звуки, которые выходят из горла превращаются в стоны и хрипы: негромкие, неприличные и полные чувств. Он аккуратно ведёт подбородком, позволяя истинному выцеловывать с прикусыванием свою шею — об осознании засосов он будет думать позже — и сжимает пальцами бока Джорджа, продолжая впиваться ногтями при каждом аккуратном толчке.       В момент Макс понимает, что ему мало. Плавность и внимательность — это хорошо. Но желание большего, природный зов и просто быть как можно ближе, прочувствовать истинного полностью, заставляют его обвить руками спину Расселла, притянуть к себе и негромко выдохнуть в пространство между ними.       — Быстрее, Джордж… Прошу…       Расселл словно этого и ждет. На мгновенье цепляется взглядом за уверенность в глазах напротив, а после врезается более глубоким, требовательным поцелуем, делая резкий глубокий толчок, тем самым выбивая из груди Макса стон себе в губы. Вновь выходит и вновь устремляется вперед, наращивая темп. Руки крепко сжимают талию, утробное рычание наполняет комнату, перебиваясь влажными звуками и хлопками.       Макс ощущает, как очередная грань покалывающего, возрастающего наслаждения, отдается волнами по его телу, собираясь в клубок пика где-то на границе паха и живота. Она не только тупит, но тушит пыл жары. И впервые за эти два дня он чувствует себя куда лучше. Даже слишком хорошо. Ремарка про огнетушитель не кажется уже такой ремаркой, особенно, когда Джордж слегка меняет уклон, с которым в него вбивается — ненасытно, требовательно и желанно — и он вновь чувствует эту дрожащую волну экстаза от невольного массажа простаты.       Макс прикрывает глаза, позволяя себе полностью отдаться этому моменту и чувству наполненности. Член Расселла при каждом толчке давит на ту самую нужную область, и из-за быстрого темпа пик наслаждения лишь взрастает в своих размерах. Его размазывает от одного лишь этого дрожащего приятного чувства, и он готов распасться на атомы от наслаждения. Блядь. Это невероятно.       — Смотри на меня… — негромкая просьба срывается с губ Джорджа между рваными вздохами. — Я хочу видеть, что всё хорошо.       Макс послушно приоткрывает затуманенный взгляд и тут же сталкивается с пылающими страстью и нотками беспокойства красными глазами. Клыки Расселла блестят в свете настенных бра от слюны и остроты. Джордж шумно втягивает носом воздух, тяжело дыша, когда видит эту тень эйфории на лице парня под ним. Эти его распухшие от поцелуев вишневые губы, эту слезливую пелену наслаждения на глазах и, в целом, этот обнаженный вид. Это лишь больше распаляет, заставляя входить более резко и как можно глубже. Он чувствует, как Макс поддается слегка навстречу, как прижимает руками к себе, требуя большего. И это понимание делает всё ещё что-то слишком ужасное с его чувствами. Джордж ощущает, как начинает пульсировать узел, говоря о скорой разрядке.       — Макс, я сейчас…       — Хорошо… — только и обрывает парень сдавленным голосом. Он и сам чувствует, что Джордж на грани. Ритм, с которым он в него вбивается, становится более резким, рванным и требовательным. А то кольцо у основания члена в момент начинает ощущаться крайне остро. Пульсирует и словно расширяется, давя на стенки. И это осознание заставляет нутро практически мурчать.       В момент Макс чувствует, как его наслаждение внезапно распылается новой волной оргазма. Судорожно вздыхает, ощущая, как нарастающее ощущение приближающейся эйфории отдается в пах, и член от этого слегка дергается. Он хочет просунуть руку и сделать несколько скольжений, но не успевает. С хриплым стоном и закатывающимися глазами, при очередном глубоком толчке, давящем на простату, Макс кончает, отчего паутина спермы и смазки размазывается между их с Джорджем телами. Это слишком горячо и слишком липко. Перед глазами вновь искры, в ушах — всё тот же звон. Расселл наблюдает эту картину под собой и не сможет сдержать блаженного рычания. Вид такого размазанного и растрепанного истинного делает с ним блядски прекрасные вещи, и его хватает ещё на несколько рваных толчков прежде, чем кончить.       В момент он поддается вперед с утробным рычанием, вдавливая свои ладони в талию голландца, который уже безвольной куклой лежит под ним, ощущая пульсирующие волны разрядки. Макс наблюдает за тем, как лицо Расселла словно болезненно искривляется: он крепко сжимает челюсти, сверкая своими клыками в небольшом расстоянии от его губ, сильно жмурясь. На несколько секунд замирает над ним в этой позе, давая узлу полноценно раскрыться. Макс чувствует, как давит кольцо на его стенки, прямо на грани боли и приятного наслаждения. Наконец-то Джордж шумно выдыхает, приоткрывая глаза. Встречается с нагим, но затуманенным от разрядки взглядом Ферстаппена и устало улыбается, не в силах даже поцеловать, несмотря на большое желание. Заваливается мешком на левое плечо истинного, пытаясь лишний раз не шевелиться, чтобы не порушить узел и не причинить Максу боль.       — Ты как? — негромко интересуется он, чувствуя, как рвано вздымается грудь голландца.       — Хорошо… Это было хорошо.       Макс едва заметно покачивает головой, словно вторя своим словам, и глядит в потолок. Пыл полноценно отступает, оставляя место лишь эйфории и впервые за два дня хоть какому-то подобию нормального самочувствия. Осознание того, что Джордж до сих пор в нем, а точнее, они скреплены узлом, вызывает различные мысли, и он не может ни за какую ухватиться. Хотя, первое, что он осознает, что не так страшен черт, как его рисуют. Секс с узлом снизу — пугал его на протяжении восьми лет с первой жары, и он явно слишком его демонизировал. Ведь это не так уж и плохо. Слегка болезненно, но новые грани ощущений явно того стоят. Да и скорее всего — это лишь первые разы такие, пока тела привыкнут друг к другу. А ещё есть вот это глубинное осознание полноценного слияния. Причем, с его истинным альфой, и это заставляет удовлетворенно реагировать не только нутро, но и его самого.       Джордж рядом устало дышит, пытаясь прийти в себя. Ферстаппен помнит с курса биологии, что в период и жару, оба партнера куда более чувствительны и быстрее доходят пика, но сил всё равно идет больше. А взирая на то, что Расселл не особо отдыхал эти дни, делясь с ним феромонами и, в целом, контролируя и следя за всем, можно лишь представить, насколько он измотан.       — Прости за нескромный вопрос, но сколько нам примерно так лежать? — в голосе Макса слышится мягкая усмешка, и Расселл смущенно хмыкает, потираясь щекой о грудь истинного. — То есть, я знаю среднестатистические данные, просто у каждого своя физиология и… Сам понимаешь. Этот момент мы как-то не проговорили.       — Господи-и-и… — сдавленно стонет Джордж, крепко зажмуриваясь, — как неловко это обсуждать.       — Наши отношения, в целом, неловкие, — повторяет фразу истинного Макс, которую тот ему сказал на его смущение от разговора два дня назад.       — Ты слишком хорошо мыслишь, как для омеги в жаре.       — Ну, так, во мне сейчас узел, и этот факт полностью притупливает жару, — спокойно резонирует Макс, словно в этом нет ничего такого. Увидеть румянец на лице Расселла он не может, но прекрасно чувствует тепло смущения от этих слов. — Так что?       — Когда как, на самом деле, — глухо отзывается Джордж, пытаясь не показывать нотки стеснительности в голосе. Господи, этот голландец всегда найдет способ как его либо разбесить, либо смутить. — Но у меня обычно узел длится восемь-десять минут.       — Ты такой скорострел?       — Ферстаппен, блядь! — тут же возмущенно рявкает Джордж, наконец-то поднимая голову и устремляя взгляд на лицо истинного. Оно светиться смехом и удовлетворенностью. — Идиот.       — Ладно-ладно, — со смешком примирительно отзывается Макс, чувствуя себя по странному в своей тарелке, невзирая на всю деликатность его состояния и того, что — точнее кто - находится в нем. — У тебя просто всё сразу же попадает в цель.       — Дважды идиот, — закатывая глаза, цокает языком Расселл и слегка пододвигается выше, чтобы лечь рядом, а не на плечо парня. От этого действия Макс слегка болезненно шипит, чувствуя, как неприятно узел внутри него давит на стенки. — Блин, прости, — понимая свою ошибку, виновато шепчет Джордж, тут же замирая. — Сильно больно?       — Просто не двигайся, — ровно роняет Ферстаппен, обращая внимание на британца. Его клыки уже спрятались, но вот взгляд все равно отдает красным. — Лежи, как лежал.       — Я не отдавлю тебе руку?       — Лучше ехать в больницу с историей о том, как придавил руку дверью, нежели как что-то невиданное вкусило изнутри мою задницу до крови.       — Господи, какой ты идиот, — с недоверчивым смешком подытоживает Расселл, принимая предыдущую позицию. Аккуратно устраивается на плече Макса, содрогаясь от смеха. — Блядь, как у нас получается доходить к этим тупым разговорам?       — Шарль бы сказал, что это потому, что мы оба тупые, — спокойно начинает Ферстаппен сквозь небольшую улыбку, а после, устремив взгляд на истинного, добавляет: — Но я считаю, что это наша химия и то, на чем держаться наши отношения последние лет шесть. На тупости. Точнее, на твоей тупости и моей попытке тебя вынести.       — На моей тупости? — изумленно хлопает ресницами Джордж, рассматривая смешинки в глазах напротив. Он прекрасно понимает, что это очередная попытка Макса шутливо поссориться, а после выебать ему мозги. Ну да, после секса самое то. Ещё один вид оргазма, блядь.       — Ну, не на моей же.       — Напомню, из нас двоих, именно ты отказался от связи.       — Это детали, Джордж, — наигранно цокает языком Макс, закатывая глаза. — Почему ты не понимаешь?       — Ну да, куда уж мне? — с притворством отзывается Расселл, шумно вздыхая под крайне самодовольно-выжидающее выражение лица истинного. — Окей, я тупой, ты это хотел услышать?       — Ага, — сквозь широкую улыбку издается Ферстаппен, а после поддается вперед и кратко чмокает Джорджа в лоб под его недовольно-надутый вид. — Но ладно, всё же у нас тандем «тупой и ещё тупее».       — О нет, давай не будем забирать это звание у Ландо и Алекса. Поверь, мы им не конкуренты.       Макс на это внезапно негромко хохочет, но тут же шипит, ощущая, как от содрогания тела узел болезненно едва скользит и крайне неприятно жжет. Расселл лишь кратко целует в ключицу, словно извиняясь за природу и то, что она, в целом, сделала этот грёбаный механизм, отвечающий за размножение.       — Ты выпил противозачаточные? — негромко интересуется Джордж, понимая, что об этом забыл спросить перед жарой.       — Мг. Всё же я хочу закончить этот сезон.       — А следующий?       — Мы реально это сейчас будем обсуждать? — как-то нервно с нотками смущения и раздражения спрашивает Макс, поглаживая истинного ладонью по шелковистым волосам. Господи, эта его идеальность когда-нибудь его убьет.       — А почему бы и нет? Всё равно мы…       — Джордж, — ровно, но с давлением обрывает Макс, рассматривая серость потолка. — Скажи мне, пожалуйста, — тон становится немного строгим и из него пропадают последние нотки веселья, — ты видишь здесь хоть что-то? — Расселл испуганно, с неким замиранием сердца наблюдает за тем, как правая ладонь истинного взлетает вверх и шевелит пальцами. Его ответ звучит негромко и крайне неуверенно:       — Эм… Нет?       — Вот именно, что нет, — твердо подтверждает сказанное Ферстаппен. — Пока здесь не будет кольца — ребенка мы планировать не будем.       — Макс, я… — Джордж запинается на самой идеи что-то сказать, ибо мысли слишком путанные, а внезапная тема выбивает и без того ещё путаное сознание из колеи. Предложение? Кольцо? Брак? То есть, это само собой, но сейчас? То есть, он и ребенка сейчас не особо, что и планирует, просто спросил в моменте, ибо к слову пришлось, но господи… Мозги становятся кашей.       — Это не принуждение делать мне предложение, а просто как факт. Ребёнок после официальной бумажки, в гражданском браке — не живу, — спокойно резонирует Макс, словно не замечая ступора, в который вогнал истинного. Медленно ползет ладонью вниз и невольно поглаживает Джорджа по спине, наслаждаясь рельефом и крепостью мышц.       — Хорошо, как скажешь, — не до конца осознавая происходящее, глухо отзывается Расселл.       — Кстати, что насчет присутствия на родах? — как бы между прочим, продолжает Макс, чувствуя, как давление узла немного расслабляется. Джордж, который никак не может прийти в себя от одного шока, тут же впадает в другой.       — Наверное… нет?       — Нет?! — тут же возмущенно шикает Ферстаппен и, игнорируя неприятное жжение от смены позиции, приподнимается на локте, чтобы взглянуть на истинного. — Ты меня не поддержишь?! То есть, как делать — так вместе, а как рожать — так Макс сам?       — Да нет, я просто… — тут же вновь испуганно тараторит Джордж, рассматривая тень недовольства на лице Макса. — Ну, то есть, если нужно… И тебе будет комфортно и ты хочешь, то я…       — Не хочу. Успокойся, — внезапно спокойно, словно только что не устроил по этому поводу практически истерику, отзывается Макс и вновь ложится обратно. — Я и сам против.       — Что? — тут же недоуменно и как-то обиженно хмурится Джордж. Теперь его очередь слегка приподниматься, чтобы взглянуть на голландца. — Почему это?       — Потому что ты упадешь в обморок, — словно это самая очевидная вещь в мире, произносит Макс, — а я одновременно новую жизнь производить на свет и тебя ловить не смогу.       — Я не буду падать в обморок, — четко, нахмуренно и серьезно отвечает Расселл, рассматривая то, как меланхолично глядит истинный в потолок, словно игнорируя его присутствие. Блядь, эта гребанная черта характера, точнее, привычка Макса — его нарочно игнорировать, хорошенечко так бесит.       — Ну-ну.       — Макс, я серьезно.       — Да я понял.       — Макс.       — О, — внезапно поднимает указательный палец вверх Ферстаппен, ощущая, как узел расслабился до того, что можно двигаться, — могу идти в душ. Спасибо, Джордж, мой первый раз с узлом был хорошим.       И, чмокнув напоследок в мягкие губы своего отсутствующе-недовольного британца, Макс обматывается простыней и под его обжигающий взгляд шлепает в ванную. Джордж лишь глядит вслед, чувствуя блядское раздражение от этого внезапного перепада настроения и игнорирования его истинным. Но догонять и ссориться не решается, всё же это жара и гормоны. От того лишь, молча, слезает с кровати и, чувствуя себя по-странному использованным, начинает менять постель, взирая на то, что спать им всё же где-то нужно.

***

      Суббота. Вторая негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       05:37       — Доброе утро, — негромко говорит Макс, чувствуя, как стыд и волнение, покрывая пятнами лицо, отдаются куда-то вниз живота. Нутро предательски молчит после последней волны и отдыхает перед следующей, скорей всего, финальной.       Джордж дергается, бегло бросает взгляд через плечо и, обеспокоенно пробегаясь им по голландцу, расплывается в невесомой улыбке. И от этой улыбки что-то в груди Ферстаппена замирает. Она такая спокойная, мягкая, настоящая. В ней четкая грань нежности. И она действительно предназначается лишь ему.       — Привет, — также приглушенно отзывается Джордж. — Как ты себя чувствуешь? — он быстро заливает водой чашки и оборачивается к нему всем телом.       — Сносно, — честно отвечает Макс, чувствуя крайний упадок сил. А ещё то, как неловко и волнительно находится с парнем наедине. Да, несмотря на состояние, он вполне сознательно сам попросил его переступить ту грань, разделяющую их от высшей степени слияния. Но если в моменте пылающего нутра и секса — это было в порядке вещей, то сейчас это чувствуется крайне неловко.       — Это хорошо.       — Да.       Британец с понимающей усмешкой хмыкает, скрещивая руки на груди. Прислоняется бедрами о кухонный гарнитур и изучает парня. Макс мнется на месте за полтора метра от островка, пытается не сталкиваться взглядом, и то разжимает, то сжимает руки в кулаках. Ресницы трепещут из-за частого моргания, на щеках — румянец, и здесь не понятно от чего: от жары или от смущения. Губы сухие, а ещё до ужаса распухшие, искусанные, зацелованные. Им же. Джорджем. Картинки ночи заставляют нежно улыбнуться и невольно закусить уголок губ изнутри. Господи, Макс — прекрасен.       Голубые глаза напротив блестят от лихорадки, а сам взгляд бежит куда-то в сторону. Грудь едва заметно рвано вздымается под тканью белой футболки. Расселл цепляется вниманием за тот момент, как голландец делает невольный шаг назад, словно в попытке сбежать, и в секунду всё понимает. Господи, он стесняется. Макс Ферстаппен стесняется его после того, как дважды ввел в ступор после их первого секса. Сюрреализм какой-то.       — Просто напомню, что ты тоже видел меня голым, и я тоже принимал участие в процессе. Мне тоже неловко, — мягко роняет Джордж, привлекая к себе внимание.       — По тебе не скажешь.       Расселл лишь вскидывает плечами на этот глухой отзвук. Живо подхватывает тарелки с завтраком (можно ли завтраком назвать пять утра?), и ставит на кухонный островок между ними. Присаживается и ждет, чтобы Макс сделал то же самое. Но тот слишком в прострации своих мыслей и чувств, чтобы быстро реагировать.       — Тебе вновь нужно восстановить силы перед следующей волной, — нетребовательно озвучивает очевидное Джордж, кивая подбородком на место напротив себя. Ферстаппен наконец-то берет себя в руки, отодвигая всё эмоции назад. Остается лишь распыляющее чувство предстоящей волны где-то внизу паха. Боже, вчера попытки Джорджа его накормить не чувствовались так неловко. — Кстати, — словно вспоминая о чем-то, щелкает пальцами британец и в два шага преодолевает расстояние к холодильнику. Вытягивает спортивный шейкер, пару раз болтает и подсовывает к парню. Макс лишь странно косится на серую бутылку. — Это электролиты и несколько витаминов, смешанных с водой. Хорошо помогает с восстановлением в перерывах жары на второй-третий день.       — Эм… Откуда ты это знаешь? — срывается волнующий вопрос с губ Ферстаппена. В этот раз более смущенным выглядит Джордж, который сразу же хватается за вилку и натыкает омлет.       — Я расспросил Ландо, что… Как облегчить жару и что по большей мере делает Оскар в такие периоды… Типа не секс, а всё остальное… Ты понял, — Джордж чистит горло и прячет взгляд в поверхности между ними. — Конечно, стоило написать Люсиль, но у меня нет её контакта, а в интернете такая информация не водится. Сам знаешь. Конфиденциальность.       Макс изумленно молчит. Рассматривает усталое лицо напротив и не может понять: сон ли это? Ему до ужаса хочется, чтобы это был не сон. Джордж готовился к его жаре. Он расспросил Ландо об особенностях помощи. Он подумал о том, чтобы ему помочь другими способами, нежели секс. Он действительно занялся этим вопросом, хотя Ферстаппен совсем об этом и не говорил, а лишь попросил быть рядом и не дать упасть. Но, видимо, Джорджу это было важно — облегчить его жару.       Господи, он идеальный. Таких людей не существует. Это точно сон.       Внутри что-то тянет. Странно-теплое, но отдается непонятными осознаниями куда-то глубже, нежели он может постичь. Это что-то такое трепетное и внезапное. Резкое, но правильное, от чего нутро едва слышно нудит, успокаиваясь, а сердце словно находит правильный ритм.       — Тебе говорили, что ты идеальный? — как-то неосознанно, негромко выпаливает мысль, крутящуюся в голове, Макс. Глядит на Джорджа прямым взглядом и не может унять приятное тепло, разливающееся в груди.       — У тебя были сомнения? — весело усмехается Расселл, хотя на скулах проступает едва заметный румянец. Кончики его ушей алеют красным, а сам он как-то смущенно прячет глаза в тарелке. — Ешь.       Но Макс никак не реагирует на это мягкое указание. Едва ли берется за приборы и всё равно глядит вперед. На Джорджа. Изучает. Скользит взглядом по лицу, замечая всю тень усталости и изнеможенности, отдающую в бледность. Несмотря на смущенный румянец, цвет кожи практически белый и болезненный, скулы впалые, морщины у слегка прищуренных глаз, куда глубже, а обычно насыщено-розовые губы сейчас походят на мел. Расселл крайне вымотанный, ведь в отличии от него, даже толком не спал: после того, как Макс невольно возвратился воспоминаниями в то состояние, Джордж твердо решил его контролировать и проверять 24/7, невзирая на все возмущение и недовольство истинного. И помимо всего этого он ещё успевал время от времени ему готовить, кормить, менять компрессы и постель из-за пота. Молча. Ни разу ни в чем не упрекнув, или же показав, что он устал.       Джордж внимательный и продумчивый. И он заботится.       Забота. Господи, это забота. Это, что он практически всю жизнь не чувствовал от окружающего мира. Лишь от мамы и Шарля с его своеобразными шутками и подъебами. Он настолько закостенел в своей скорлупе и твердом убеждении, что ему всегда нужно быть сильным и ощетиниваться, что сейчас, ведь этот период, ощущается, как нечто нереальное. Никто не пользуется его уязвимостью, чтобы ткнуть его лицом в это; чтобы ударить как можно больнее; чтобы вновь показать его слабость. Нет, Джордж заботится, чтобы он был собой. Чтобы ничего не подавлял и чувствовал себя как можно лучше. И прикладывает для этого все силы, даже в ущерб своему состоянию.       Макс сильнее сжимает вилку, когда эти осознания доходят к мозгу. Внутри что-то вновь ломается. Какие-то старые убеждения, которые, кажется, стали частью его самого. Ломаются с треском, болезненно, внезапно. Но от этого как-то легче становится дышать, словно он наконец-то выныривает из-под толщи воды. Хотя нет. Скорее, словно покидает запыленный, темный чердак, из которого раньше не было выхода. Это ещё не свобода, но долгая и тусклая лестница, полная определенно ужасных осознаний.       Ферстаппен сглатывает, чувствуя, как волна слез подкатывает к глазам. Неприятно пощипывает кожу и покрывает взор, отчего силуэт Расселла расплывается, смешиваясь с интерьером комнаты. Господи, Джордж принимает его таким, какой он есть. Джордж заботится, чтобы он чувствовал себя хорошо. Джордж искренне желает, чтобы он не думал о чем-то плохом и позволял себе быть собой. Блядь, Макс и не понимал, насколько этого ему не хватало в жизни.       Негромко шмыгает носом и опускает взгляд в тарелку, где кроме омлета и овощей покоится кусок мяса с кровью, которого в морозилке у него точно не было. И внезапное понимание того, что Расселл как-то успел ещё купить или заказать его любимые продукты между заботой о нем, делает последнюю трещину, которая заставляет рассыпаться самообладание на тысячи кусочков.       — Ты чего? — испуганно спрашивает Джордж, замечая слезливую пелену на глазах Ферстаппена. — Я что-то не то сделал?       — Нет, ты… — Макс запинается. Сглатывает подступивший к горлу ком чувств, не позволяя себе зареветь. До боли закусывает нижнюю губу, а после как-то растерянно выдыхает: — Это гормоны.       — Гормоны? — настороженно уточняет британец, чувствуя, как сквозит недоговоренностью в этом ответе. Альфа-нутро, тихое и уставшее, недовольно шипит, не в состоянии различить феромоны истинного. — Макс?..       Ферстаппен вздрагивает, когда его крепко сжатый кулак с вилкой накрывает теплая ладонь Джорджа. Это заставляет наконец-то столкнуться взглядами и показать больше, нежели он позволяет себе изначально. Серые глаза не давят, но выжидающе, обеспокоенно рассматривают его, давая понять, что он рядом. И Джордж готов выслушать и понять всё, что Максу захочется ему рассказать. А если нет — то просто разделить тишину.       И эта искреннее волнение, немой вопрос и поддержка в глазах всё же заставляют Ферстаппена издать сдавленный всхлип и как-то болезненно улыбнуться, позволяя слезам медленно скатываться по щекам.       — Никто никогда так не заботился обо мне во время жары… Я ведь… Я не зря подсознательно и сознательно от неё отказывался до последнего… — негромкое признание всё же срывается в уютную тишину между ними. Джордж молчит, ощущая ноющую трель боли в груди из-за этих слов. Смотрит прямо, и грустно поджимает губы в тонкую линию, в который раз осознавая тот пиздец, который пережил Ферстаппен. — Хотя, если так подумать, то никто кроме мамы и Шарля, в целом, обо мне не заботился, и…       — Боже, Макс, — всё же негромко выдыхает Джордж, поднимаясь на ноги. Быстро обходит островок, останавливается перед барным стулом истинного и позволяет ему тут же уткнуться себе в грудь. В который раз за эти две недели отпустить себя. Рассказ о жаре потянул за собой множество неприятных осознаний, которые лишь сейчас понемногу начинают догонять, и Джордж понимает, насколько это трудно и болезненно для Макса — переживать этот слом мировоззрения.       — Почему я раньше этого не осознавал?.. — шепчет в грудь Расселла Макс, ощущая успокаивающие поглаживания ладоней по своей спине. Он некрепко его сжимает в объятиях, окутывая лавандой и позволяя ощущать тепло своего тела.       — Твоя психика тебя защищала, — негромко отвечает Джордж, поверх плеча Ферстаппена рассматривая, как за стеклянными дверьми понемногу рассветает, и мир наполняется оттенками розовых и оранжевых красок. — Потому что больше было некому.       Макс закусывает внутреннюю сторону губы изнутри, в попытке придушить волну слез, чтобы взять себя в руки. Но сказанное Расселлом лишь больше бьет по осознанию прошлого и заставляет чувствовать боль. А ещё жалость. Гребанную жалость к себе, которую он давил годами. Он был один. Он это всё выносит. Он истощал себя. И никогда не жалел. Блядь.       Слезы продолжают тихо скатываться по скулам вниз, делая ткань футболки Джорджа мокрой. Макс как-то неосознанно крепче сжимает парня руками, невольно покачивая головой в отрицательном жесте, словно желая не думать об этих осознаниях, выкинуть из мыслей, продолжать убегать. Но они догоняют и давят. Душат своим отчаянием и болью, которую всё равно придется когда-нибудь прожить, чтобы освободиться.       — А сейчас ей не нужно этого делать, солнце, — так же в полголоса продолжает Джордж, чувствуя, как адски противно ноет нутро, а сердце болит. Действительно, болит. — Есть я… По крайней мере, мне хочется верить, что мне удается дать тебе эту защиту.       Макс лишь согласно мычит, шмыгая носом. Как-то неосознанно кивает головой, елозя щекой по груди истинного. У него действительно теперь есть Джордж. И это понимание ощущается не только мыслями, но и на уровне подсознания, чувств и присутствия. Понемногу он понимает, что ему не страшно что-то проживать или столкнуться с какой-то хуйней, ведь у него, правда, есть Джордж. И он его поддержит, защитит, как бы он не бежал от этого слова из-за своей травмы. Теперь уж всегда. Он не один.       — Джордж…       — Что, Макс?       Ферстаппен слегка отодвигается и заглядывает в серые глаза, полные теплоты и искренней обеспокоенности. Джордж аккуратно кладет правую ладонь на щеку парня и стирает остатки слёз, в конце ласково поглаживая большим пальцем по коже.       — Спасибо за всё, — негромко роняет он, сдавленно сглатывая. — За всё, что ты делаешь… И спасибо, что ты рядом.       — За заботу не благодарят, Макс, — в полтона отвечает Расселл, позволяя уголкам губ приподняться в мягкой улыбке, — её просто принимают, — он аккуратно ведет ладонью вверх по волосам истинного, поправляя челку. — И я повторюсь, что теперь всегда буду рядом. Даже если ты этого не захочешь.       — Вряд ли такое случится, — негромко и как-то смущенно отвечает Ферстаппен, чувствуя блядское тепло в груди от всех этих слов и невольных действий истинного.       — Ну-у… — со вздохом устало начинает Джордж, ведя взглядом куда-то в сторону. — Взирая на динамику твоих гормонов и потенциальной беременности через неопределенный срок, я уже готовлюсь не единожды быть посланным нахуй.       — Ну, там ведь скорей всего… — с какой-то беззаботной озорной улыбкой щурится Макс, — будет по делу.       — Конечно, — легко соглашается Джордж, слегка морща нос. — А как иначе?       Негромкий смех не прерывает умиротворенной тишины утренней кухни. Свет от появляющегося солнца понемногу заливает всё вокруг, резонируя с тусклой подсветкой гарнитура. Расселл улыбается как-то невесомо, с ощутимой третью счастья рассматривая то, как тень грусти и боли на лице Макса отступает, уступая место спокойствию и мягкости. Глаза красные и блестят от слез, а ещё жары, губы — всё ещё сухие. Лицо бледное, но с пятнами румянца, которые совсем не добавляют здорового вида. Но Макс по невероятному сейчас прекрасен в этой своей неидеальности и природе. От этого внутри что-то жмет, а неописуемая грань нежности к нему перекрывает всё. Господи, вот бы он никогда не научился прятать себя настоящего. Мир бы определенно лишь выиграл от этого, ведь настоящий Макс — одна из самых прекрасных вещей, которые его полнят. Которые Джордж когда-либо видел.       — Давай ешь — тебе нужны силы, — негромко всё же роняет Расселл, медленно отодвигаясь.       — Хорошо, — послушно кивает Макс, невольно улыбаясь, когда ощущает мягкий поцелуй в висок напоследок от истинного прежде, чем тот возвращается на свое место, — но потом мы пойдем спать, ибо тебе тоже нужны силы.       — Макс, я…       — Пойдем спать, ибо нужны силы, Джордж, — уверенно, но негромко придавливает своим решением Ферстаппен, упирая в парня мягкий, но требовательный взгляд. Британец шумно вздыхает, а после лишь кивает, приподнимая уголки губ в мягкой полуулыбке:       — Хорошо, как скажешь.

***

      Суббота. Вторая негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       23:03       — Послезавтра на прием.       — Сходить с тобой?       — Тебя туда не пустят даже с приглашением, — хмуро отзывается Макс, указательным пальцем рисуя странные узоры на оголенной груди Джорджа. — Да и это слишком унизительно, чтобы ты видел все эти процедуры.       — Ну, ладно, — спокойно кивает Расселл, неосознанно поглаживая истинного по спине, — ознакомлюсь с ними во время родов.       — Джордж, ты не будешь на них присутствовать, — устало возражает Макс, понимая, что у него нет сил, чтобы препираться по этому поводу. Три дня жары, прыгающих гормонов, настроения и эмоций, которые устроили ему настоящие качели — хорошенько так выжимают все соки из него и его нутро. Один лишь секс остается хорошим моментом, за который ему удалось, так сказать, отдохнуть. Но из-за усталости в последнюю волну пришлось обойтись лишь поцелуями и феромонами. Радует лишь то, что финальная обычно самая легкая, ведь пыл затухает. Здесь омегам, в отличии от альф, повезло.       — Буду.       — Ты же не хотел.       — Теперь хочу.       — Но я не хочу, а это главное, — бубнит в ключицу Ферстаппен, рассматривая то, как вздымается грудь истинного. — Помнишь, я говорил привыкать? Если я этого хочу — мы хотим это вместе. И это работает и в обратную сторону.       — Ты ограничиваешь мои права, как человека.       — Ну и хорошо, — словно в этом ничего такого, спокойно отзывается Макс, на мгновенье поднимая взгляд на Джорджа. Его серые глаза блестят усталостью во тьме комнаты, которую освещает лишь яркий свет луны. — У альф нет прав.       — Ты идиот, Ферстаппен, — со смешком выдыхает Расселл, едва лишь покачивая головой в отрицательном жесте.       — Я — Макс, — устало вздыхает голландец и вновь втыкается глазами в свой палец, которым рисует на коже что-то лишь понятное подсознанию. — Когда ты уже запомнишь?       — Я это помню, — так же тихо и обессилено роняет Джордж. — Мне просто нравится тебя бесить. Впрочем, ты и сам не против использовать мою фамилию в наших ссорах, да и просто так.       — Она прикольно звучит.       — Ты так думаешь? — внезапно голос Расселла начинает отзванивать лукавыми нотками, и это сразу дает понять голландцу, о чем тот хочет завести разговор.       — Джордж, нет, — негромко, но твердо отрезает Макс. — И мы об этом сейчас не будем говорить.       — А если, — с украдкой начинает Джордж и перехватывает руку, которой истинный водит по его груди, — здесь будет кольцо?       — Во-первых, это левая рука, — устало выдыхает Ферстаппен, выдергивая назад свою ладонь и вновь продолжая рисовать пальцем по коже. — А, во-вторых, когда будет — тогда и будем говорить.       Расселл лишь глупо улыбается себе под нос. Внутренний альфа, который крайне истощен этим периодом практически бессонницы, внезапно немного приободряется из-за этого небольшого шанса, что Макс, в целом, может быть согласен на смену фамилии. Конечно, не то, чтобы он не был современным человеком и не поддерживал, когда омеги отказываются брать фамилию альфы, но, блядь, всё равно этого хочется. Как ещё одна черта и граница территории, понимания, что истинный — его. Макс — его.       Ферстаппен шумно вздыхает, обдавая теплым дыханием грудь Джорджа, а после забирает ладонь, кладя её себе под щеку. Рассматривает стенку напротив и слушает, как бьется сердце истинного.       Жара практически прошла. Его природа завершила цикл впервые за четыре года, и внутренний омега сейчас отдыхает. Макс даже не чувствует его присутствия. Один лишь штиль внутри, и слабая, едва-едва ощутимая искорка пыла, которая стихает и скоро пропадет окончательно к следующему пику цикла. Вау. Он сумел это сделать. Прожить, позволить себе себя отпустить, вынести. И всё это благодаря Джорджу. Его Джорджу.       Макс знает, что он бы не справился без этой поддержки и заботы, которую Расселл давал ему все эти дни, терпеливо вынося все его заскоки и глупые причин ссор и разговоров. Сейчас он даже не понимает, зачем спросил Джорджа о сексе или же о родах, но с другой стороны — это было чистое проявление его нутра, которое он никогда себе не позволял до этого. И, быть честным, это ему понравилось: было даже весело, и имело свои плюсы. Особенно, когда по выходу из душа его ожидала коробка шоколадных конфет с вишневым ликером, которых у него дома давненько не наблюдалось. Он не сладкоежка, но чёртова жара делает из него странного фанатика еды. Впрочем, благодаря им, Джордж был прощен, и ему даже было позволено Макса обнимать. До следующего тупого разговора и перепалки.       И это так ценно, взирая на то, что Расселл, действительно, не возникал, не позволял себе злиться, а просто терпеливо выносил каждый такой момент. Был рядом и делал всё, чтобы он чувствовал себя хорошо. Успевал следить за его температурой, водным балансом, заставлял менять компрессы, одежду, пока он занимался постелью. Кормил его и не позволял упасть. Падения не было. Была лишь забота и поддержка. И это такие странные чувства. Слишком путанные, но очевидно приятные и правильные. Макс никогда не ощущал подобного от тех немногих своих партнеров, которые обычно оставались лишь до утра. А здесь… Это и есть те самые нормальные взаимоотношения? Он и не думал, что именно былой недруг, которого он терпеть не мог, единственный покажет настоящее значение этих слов. Напомнит ему же о его ценности. О том, что он прекрасен таким, каким его сделала природа и ему не нужно притворяться кем-то другим.       Как бы отец все эти годы не давил и не напоминал, что он должен душить в себе эту омежью сторону — слабость — а ещё уметь постоять за себя, Макс всё равно мыслями в глухой ночи возвращался к раздумьям о том, каким может быть его альфа. Этот слепой, глубоко спрятанный огонек веры в то, что он когда-нибудь переступит убеждения отца и найдет своего партнера, подпитывал жить, представляя то, как всё изменится. Должно было бы измениться. В любом случае, когда имя только проявилось, он думал, что это конец света, и вселенная с природой просто решили его добить. Расселл. Самый противный и бесячий человек на стартовой решетке, никогда не показывающий свою силу и раздражающий своей излишней эмоциональной открытостью. «Недоальфа» — как всегда говорил отец.       Макс не понимал, почему именно он, и был крайне разочарован. В одно мгновение все мысли об идеальном, сильном альфе полноценно рассыпались в пыль, оставив после себя неприятно сквозящую пустоту безысходности. В какой-то момент он и вовсе поймал себя на осознании, что больше не ждет чуда, точно уж не с именем недруга на шее, которого сложно назвать примером «совершенного альфы». Но со временем, с их попытками наладить хоть что-то, хоть какое-то подобие дружбы — его мировоззрение сдвинулось, и нехотя, но он начал смотреть на Джорджа другими глазами. Не сквозь отцовское учение, и не сквозь свое презрение. А просто своим взглядом. Понемногу этот самый «недоальфа» стал приятным человеком, который тоже несет свое бремя страхов и травм. Но самым главным было не это понимание. А внезапное осознание того, что Джордж видит в нем равного себе человека. Не слабого омегу, как всегда говорил и напоминал отец, а просто Макса. Такого, которого создала природа. Видит эту их равность, особенно взирая на то, кем он действительно является.       Ферстаппен не знает в какой момент, но все страхи насчет идеального партнера просто исчезли. Заменились спокойствием и некой… радостью?.. Он не уверен. Но сейчас не может представить, чтобы что-то сложилось по-другому. Чтобы Люсиль не отозвала рецепт, чтобы он не столкнулся с этим британцем на парковке, чтобы не проявилась их связь. Чтобы, в целом, кто-то иной был на месте Джорджа. На месте его истинного альфы. Макс не может и подумать о том, чтобы он не проживал всех этих трепетных моментов сближения, узнаваний друг друга и не ощущал этих блядских бабочек в животе. Или же вообще делал это с кем-то другим. Джордж — идеальный альфа и партнер. И Джордж — его.       — Джордж, — негромко зовет Макс, чувствуя, как пыл жары затих внизу. Господи, он действительно это пережил. Просто не вериться, но с его истинным по-другому и быть не могло.       — М-м?       Расселл, несмотря на всю усталость и изнеможенность, не позволяет себе заснуть, продолжая неосознанно гладить Макса по спине, окутывая успокаивающей лавандой. Прижимает к себе левой рукой и глядит в серо-синий потолок, которым он отдает в тьме спальни.       — Помнишь, ты спрашивал, — голос Ферстаппен тихий, обессиленный и уставший, — хотел бы я быть альфой? Ну… чтобы всё было по-другому?       Джордж хмурится, припоминая тот их первый адекватный разговор у костра на собрании стаи, когда Макс впервые присутствовал, и невольно напрягается, не понимая, к чему это он спрашивает. Глупые мысли и крайне неприятные завитки разговора тут же выстраиваются в голове, заставляя невольно напрячься. Голос звучит хрипло и как-то глухо:       — Да.       — Я до сих не знаю ответа, — негромко отзывается Макс спустя некоторое время. Чувствует, как напряжен истинный, и как-то невесомо, едва заметно улыбается, понимая, что Джордж волнуется из-за того, что он может сказать дальше. От этого в груди теплеет пониманием, что они ощущают примерно одно и то же. Симпатию, привязанность и искренность.       — Тогда к чему это ты? — голос Расселла звучит едва слышно и отдает нотками недоумения. Он чувствует, как истинный в его объятиях шевелиться и слегка отодвигается, чтобы встретиться взглядами. В полумраке комнаты голубые глаза сверкают серостью и всё тем же естественным блеском уже отходящей жары. Он скользит ими по лицу британца, рассматривая все заметные грани волнения и искренности. Этой нагой открытости и тепла.       — Я бы хотел, чтобы в любом случае моим истинным был ты, Джордж.       Эти произнесенные тихо слова звучат крайне громко для Расселла. Что-то щелкает внутри. В груди, ровно в том самом месте, о существовании которого он узнал лишь во вторник. Щемит, наполняется и звенит. Отдается эхом во внутреннее ухо, а после, кажется, и вовсе выключает звук окружающей среды.       Макс медленно приподнимает уголки в мягкой, осознающей улыбке, смазывает взглядом застывшему истинному и вновь прижимается щекой к его груди, обнимая рукой за талию. Усталость клонит в сон. Впрочем, когда ощущает невольные успокаивающие поглаживания ладони Джорджа, прикрывает глаза и позволяет себе расслабиться. Подле истинного — спокойно и защита сквозит в каждой молекуле воздуха.       Расселл медленно моргает спустя неясно сколько времени. Отмирает, понимая, что всё ещё глупо глядит на то место, с которого на него смотрело мягкое лицо Макса. Опускает взгляд вниз, на сейчас темную копну волос в ночной спальне, а после сдавленно сглатывает. Макс спит, его размеренное дыхание едва ли обдает теплом кожу груди, заставляя его покрываться мурашками. Как-то неосознанно, машинально он подтягивает одеяло выше и укрывает плечи Ферстаппена, ощущая их прохладу.        «Я бы хотел, чтобы в любом случае моим истинным был ты, Джордж.»       Эта фраза всё ещё отбивается от стенок головы, никак не желая давать покой мыслям. Он сдавленно сглатывает, ощущая, как в том самом участке в груди стучит тупое чувство чего-то непонятного, неизведанного, но такого правильного и теплого. И это дарует странный покой, которого до этого он никогда не ощущал. Волна неописуемой эйфории, что сменяется счастьем понимания, что он находится в этом моменте. Что он пришел в эту точку жизни. К Максу. Его Максу.       Взгляд вновь утыкается в темноволосую макушку истинного и невольно теплеет. На лице проявляется едва заметная, искренняя улыбка, а сердце впервые за долгое время выбивает ровный ритм чистого спокойствия. Он поддается на небольшой порыв, слегка пододвигается к копне волос и смазывает невесомым кратким поцелуем, на который Макс едва ли шевелиться, тихо издавая что-то нечленораздельное сквозь сон. Это заставляет Джорджа сильнее усмехнуться, а после прижаться щекой к макушке, прикрывая глаза.       — Я тоже, Макс… — запоздало едва слышно шепчет он в ответ, но это слышат лишь ночь, стены и Гакс, который клубком скрутился в их ногах.