в мире наоборот

      Воскресенье. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       13:08       — Господи, ну и несёт же Джорджем от тебя.       Макс, который только открыл рот, чтобы поздороваться с другом, замирает и исподлобья косится недовольным взглядом. На лице Шарля лукавая усмешка, а ещё сверкающий интересом взгляд голубых глаз.       — И тебе привет.       Ферстаппен как-то резко перехватывает висящую на плече сумку. Аккуратно поправляет пакет с продуктами, а после внаглую протискивается внутрь своего дома. Наспех скидывает кроссовки и, игнорируя весёлость друга, спешит на кухню, по пути бросая сумку с вещами на маленький диванчик в проходе. Монегаск медленно, практически, что плывёт за ним, рассматривая то, как напряжена спина впереди, и едва ли сдерживается, чтобы не наброситься с расспросами.       — Вообще, мы сегодня уже здоровались.       — Это когда?       — Сегодня утром. Я ведь тебе записывал голосовое о том, что Сесси меня вновь укусила, и где-то на начале между матами я всё же сказал: «привет».       — Не услышал, — хмуро отзывается Макс, ставя бумажный пакет на кухонный островок. — Ведь ты скулил на нём, как щенок.       — Ха-ха, — закатывает глаза Шарль, приваливаясь плечом к дверному проему. Ферстаппен наконец-то хмыкает, позволяя небольшой улыбке образоваться на лице. Вытягивает из пакета две банки пива, и одну бросает другу. Тот ловит и с благодарностью кивает. — Ну? Мне самому вопросы задавать, или же всё же расскажешь, что за внезапные планы в Лондоне, из-за которых мне вновь пришлось быть один на один с двумя котами и одним Дьяволом?       — Это твоя вина, что Сесси тебя не любит, — спокойно пожимает плечами Ферстаппен, опираясь бёдрами о кухонный гарнитур по другую сторону кухни. — Сам на неё сел.       — Это было случайно! Я не видел её среди кучи подушек.       — Для тебя случайно, для неё — травма на всю жизнь, ведь она практически в прямом смысле оказалась в жопе.       — Блядь, Макс, — раздражённо закатывает глаза Шарль, и как на зло бенгальская кошка быстро пробегает между его ног в направлении хозяина, при этом предупреждающе зашипев. От неожиданности монегаск взвизгивает и громко чертыхается. Ферстаппен расплывается в ехидной усмешке и подхватывает Сесси на руки, поглаживая её под подбородком.       — Обижает тебя, да? — мягко улыбается он, обращаясь к любимице. Кошка словно утвердительно мяукает и ласково трётся головой о плечо Макса. Шарль глядит на это с нескрываемым раздражением и большим желанием никогда больше не иметь дела с домашними питомцами лучшего друга.       — Просто напомню, что это она меня трижды исцарапала, — как бы между прочим уныло вставляет Леклер. — Она практически мне вену вскрыла, — и как доказательство показывает правую руку, где красуется длинная и довольно глубокая царапина вдоль запястья.       — Ну не вскрыла же, — мягко отзывается Ферстаппен, с невероятной любовью глядя на свою кошку. Шарль закатывает глаза и косится на Сесси, и он более, чем уверен, что она ехидно улыбается на это всё и особенно на то, что хозяин её ещё и защищает.       — А вообще, не соскакивай с темы и отвечай на вопрос, — решая больше не препираться по глупому поводу, отзывается монегаск. — Так что за срочные дела в Лондоне, из-за которых ты воняешь Расселлом? Сыворотка из-под контроля вышла?       Макс, кажется, не слышит. Рассматривает то, как в дневном свете переливается шерсть бенгала, и ласково поглаживает, слыша удовлетворённое мурлыканье. На самом деле, это мнимая попытка не начинать тот разговор, который потянет множество раздумий и новых открытий. Он уже три часа, как вышел из квартиры Джорджа, и три часа как продолжает делать вид, что ничего серьезного не произошло. Не было ни периода, ни поцелуя, ни помощи, ни интимности. Всё нормально. Всё по-прежнему.       Шарль молчит. Рассматривает, как друг ласково гладит и чешет кошку, при этом прекрасно замечая его тупой взгляд в одну точку поверх её головы. Ферстаппен гладит её на автомате, словно закрываясь за этим действием от чего-то. И это «от чего-то» на самом деле крайне волнует Леклера. Так же, как и заметная усталость, отсутствующий запах вишни, но чёткая аура холода и лаванды. Сыворотка что ли вышла из-под контроля?       — Нет, я помогал Джорджу, — наконец-то решает ответить Макс. Ещё немного гладит Сесси, а после, поставив её на пол, выпрямляется и открывает свою банку пива. Шарль неопределённо хмыкает, слегка ведя подбородком в сторону. Подозрительно сощуривает глаза, складывая все известные ему улики — запах, срок в четыре дня, усталость друга, неуловимость вишни — и изумлённо приоткрывает рот.       — С периодом?!       — Да.       Ферстаппен подтверждает это таким спокойным голосом, будто это не странно. Словно он не бывшему недругу природу помогал пережить, а лучшему другу денег дал взаймы. Шарль не моргает, лишь наблюдает за тем, как парень по другую сторону островка подносит банку пива к губам и делает глоток.       — Так, погоди, — выставляет он руку вперёд, — пока я не начал представлять картинки, которые нанесут мне моральную травму, может, объяснишь нормально?       — Мне бы кто объяснил, — тяжело вздыхает Макс, потирая ладонью лицо. Наконец-то первая лавина мыслей и осознаний понемногу накрывает сознание.       Он помог пережить период Джорджу.       Ещё в среду утром он не имел таких планов и, в целом, опыта проведения с кем-то периода, а сейчас ощущение, словно прошел Афганскую войну. Нет, не в том плане, что это было плохо. Наоборот, ему даже… понравилось? Ну, это ощущение защиты, которое никогда в жизни ещё не чувствовал. Просто сам факт того, что его рецепторы, как и нутро, полностью истощены, немного выбивает из колеи. Возможно, конечно, не отталкивай его Джордж изначально, он бы не тратил силы на попытки противостоять феромонам альфы, но сам факт остается фактом. Он помог Джорджу.       Гормоны понемногу перестают бурлить, и осознание произошедшего заставляет вновь прокрутить в голове все взаимодействия: вынужденные объятия, совместный сон, спокойные приёмы пищи, во время которых было слышно лишь их размеренное дыхание, небольшие перепалки, и ещё несколько моментов, которые ощущаются слишком остро и слишком интимно. Близко. Тот ранний приём ванны в пять утра, а именно негромкая просьба Расселла посмотреть имя на его залозе. Макс невольно вздрагивает, когда вспоминает, как холодные британские пальцы вели по линиям, выбивая воздух из лёгких столь аккуратными, практически нежными, прикосновениями.       А ещё есть поцелуй. Господи. Они поцеловались. Уже три дня на его губах словно тавро чего-то неизведанного, но такого правильного?.. Конечно, Ферстаппен прекрасно понимает, что это было в порыве пыла, без его согласия, и крайне быстро как для развития их отношений. Но теперь, когда гормоны отходят, позволяя здравому смыслу вновь брать верх, Макс понемногу начинает осознавать. Точнее, первыми накрывают чувства, которые бурлят внутри и которые трудно игнорировать: омега-нутро положительно отзывается, а при воспоминании, как мягкие губы Джорджа впивались в его, что-то тянет внизу живота, завязываясь в тугой узел трепетания.       Предвкушение большего? Он не знает, и его пугает то, что это чувство, в целом, полнит его.       Ему не нравится Расселл. Точнее, в понятии симпатии. То есть, как человек, он оказывается довольно не плохим, даже хорошим. И Макса действительно, по-странному радуют попытки узнать его поближе. Те крупицы, которые ему удается выловить и вытянуть из Джорджа, дают понять, что недруг №1 в паддоке последних лет, которого отец научил считать за «недоальфу», такой же человек, как он. Глубоко раненый и со своей болью, которую прячет за дежурной маской. Просто, если у Макса — это лживая маска силы, то у Джорджа — сдержанная и отстранённая, моментами даже в отсутствие чего-либо.       А вот насчёт симпатии — тут нужно придержать коней. То есть, естественно, Расселл — симпатичный. Даже не так: он красивый, неприлично красивый. И с этим Макс спорить не будет. Что-то внутри даже ехидно радуется тому, насколько Джордж невероятен в своей королевской красоте, и тому, что он его истинный. Но вот время ли говорить об искренней симпатии в его сторону? Ферстаппен не уверен. Если попытаться отбросить гормоны и нутро, то как-то ничего не ёкает пока (вроде бы), да и не вызывает странных чувств. Дружеские — да, что-то большее — да нет… Вроде… Блин, сложно разделить чувства половин… Да нет, точно нет. Пока что не ёкает… Наверное.       То есть, он не будет возражать, что ловит себя на странных мыслях (особенно тех блядски развратных фантазиях), и тому, как временами засматривается на Джорджа. Но это всё спокойно объясняется животной половиной, которая уже работает по принципу: «вижу цель — не вижу препятствий», ведь ей плевать, что здравый смысл до сих пор пытается обработать запрос на то, чтобы назвать Расселла «другом».       Конечно, эти три дня, которые он терпеливо выносил все заскоки парня, пытаясь помочь, несмотря на враждебность, что-то изменяют внутри. Какое-то более глубокое понимание его сути. Именно не того, насколько Джордж — сильный альфа. Нет. Скорее того, насколько тот… сильный человек. Пытаться держать контроль, терпеть боль и, в целом, до последнего отталкивать истинного (крайне тупое решение по мнению Макса), говорят о внутреннем стержне, который нужно тренировать годами. Внутри что-то шепчет о том, что это может говорить о травме, ведь не зря Расселл слишком резко среагировал на его замечание о «закрываешься», но думать о том, что в жизни Джорджа было какое-то более травмирующее событие, нежели отец с его запретом на футбол — как-то неприятно. Не в плане чувств, а в плане факта, что Ферстаппен не сможет ничего исправить.       — Макс, — негромко зовет Шарль, возвращая друга в реальность. Глядит прямо, с ощутимыми нотками волнения и интереса. — Ты чего завис?       — Да так, — приходя в себя, отмахивается Ферстаппен, словно что-то неважное. — Некие осознания… Очень много мыслей.       — Так, может, поделишься? Наконец-то расскажешь о периоде?.. То есть, не личное Джорджа, а именно происходящее между вами?       Макс лишь глубоко вздыхает на негромкий и осторожный голос друга.       — В среду с утра у меня было чувство, что мне нужно увидеть Джорджа. Прямо быть с ним… А ещё было ощущение, будто… Будто зарождающееся возбуждение, — всё же начинает он, косясь взглядом сквозь стеклянную дверь на задний двор. — Я начал думать, что это за херня, особенно взирая на то, что сыворотка с воскресенья должна работать, — Ферстаппен дёргается, понимая, что сегодня уже воскресенье. — Кстати, нужно график посмотреть.       — Я помогу тебе, если нужно, поставить укол, но давай ты не будешь сейчас отвлекаться, — ровным тоном с нотками нетерпения отзывается Шарль, подходя к барному стулу. Макс цокает языком, а после с тяжелым вздохом продолжает:       — Потом сложил несколько фактов: поведение Расселла, его ауру на балу, и понял, что этот идиот не рассказал мне о периоде… Точнее, предположил это. Позвонил Ландо под предлогом спросить, почему нет собрания на этой неделе, трубку взял Пиастри. Мы поговорили. Он подтвердил мои догадки, я на него наорал…       — Бедный Оскар.       — …и потребовал адрес. Позвонил Руперту, чтобы тот подготовил самолёт. Полтора часа и я у Джорджа.       — То есть, ты сорвался к Джорджу, не обговорив это с ним? — осторожно спрашивает Шарль, слегка склоняя голову вперед. Первая мысль о том, что его лучший друг — дебил, сменяется второй, что он безрассудный дебил.       — Ну да, — спокойно отзывается Макс, не понимая, в чём особо проблема. — Я был зол, что он смолчал. От меня он требует честности, а сам, блядь, закрывается.       — Окей, допустим, — хмыкает Леклер, решая пока что не начинать морализаторствовать и разгонять панику. Друг, действительно, спокоен своими действиями. — И что было потом? Неужто Расселл позволил тебе себе помочь?       — На самом деле, он был против и не хотел меня, в целом, пускать. Особенно, взирая на то, что я прибыл как раз перед его первым этапом. Но я был настойчивее.       — Блядь, Макс, — недоверчиво шепчет себе под нос Шарль, сжимая двумя пальцами переносицу. — Хорошо, и?       — Ну, мы не успели поссориться, как его накрыл этап, — медленно воспоминания последующих пяти минут накрывают Макса едва заметной дрожью в руках и картинками перед глазами. Искривлённое, озлобленное лицо Джорджа с красными глазами и опасно выглядывающими клыками в нескольких сантиметрах от его лица, заставляют внезапно вздрогнуть и быстро заморгать. Шарль на этот вид друга настороженно глядит, боясь что-то спрашивать. Он будто застывает в моменте прошлого.       — Макс?       — Что? А… — приходит он в себя и тут же прикладывается к банке пива. — Джордж потерял контроль на несколько минут.       — Что?! — куда громче восклицает Леклер, распахивая глаза. — Он же ничего тебе не сделал?! Правда?!       — Да нет, всё нормально, — как-то слишком спокойно отмахивается голландец, на мгновение утыкается взглядом в столешницу между ними, а после вновь глядит на друга. — Он прокусил мою губу, когда в этом бессознании поцеловал.       Если бы нижняя челюсть Шарля могла, то точно бы пробила пол от удивления. Голубые глаза тут же впиваются в лицо друга, ища след животной половины Расселла. Едва заметную, более красную припухлость на нижней губе практически не видно, но это не отменяет того факта, как эта припухлость, в целом, появилась. Господи, Джордж потерял контроль.       — Но потом всё было хорошо, — тут же всё также спокойно спешит заверить Ферстаппен, замечая изумление монегаска. — Он вновь взял контроль над своим сознанием и уснул. Первый этап мы проспали в обнимку. Его, видимо, успокоила моя залоза, в которой бурлит сыворотка с его кровью. Типа, что он уже меня пометил, — размеренный тон, которым Макс всё это крайне буднично рассказывает, на самом деле, вызывает тихий ужас внутри друга. Конечно, он понимает, что скорее всего, это всё ещё не успокоившиеся гормоны голландца, которые не дают мозгам нормально функционировать, но, господи, Ферстаппен же не может реально считать это всё адекватным? — Потом мы спокойно поговорили, и Джордж позволил мне остаться и помочь, чем я три дня и занимался. — Он неоднозначно пожимает плечами, а после спешит добавить, видя нечитаемый взгляд друга: — Только феромонами, если что.       Шарль молчит. Осознание истории слишком давит тем, что могло случиться. По крайней мере, только на него. Ведь Макс до ненормального спокоен из-за произошедшего. Леклер медленно чистит горло, делает глоток пива и скользит взглядом по другу. Тень усталости слишком явно пролегает в морщинах и мешках под глазами. Несмотря на типичный румянец, лицо бледное до болезненного, и это только больше говорит о том, насколько Ферстаппен истощен этим уик-эндом в компании своего альфы в периоде. Особенно, монегаска напрягает отсутствие его привычного запаха и слишком явный Джорджа. Это, конечно, не удивительно, но Макса срочно нужно спускать с небес на землю.       — Хорошо, давай по порядку, — шумно выдыхает он, пытаясь подступиться к главным открытиям постепенно. — Несколько минут — это сколько?       — М-м… я не знаю. Минуты две-три.       — Или тебе казалось, что две-три, — осторожно возражает Шарль, слегка ведя подбородком в сторону.       — Я уверен, что не больше, — с неким давлением говорит Макс, не понимая этого настроя. Чувствует, как нутро по-странному ощетинивается по отношению к другу, и он невольно скрещивает руки на груди.       — Ладно, пусть так, — отмахивается Леклер, решая подвести к осознанию с другой стороны. — Ты сказал, что Джордж тебя поцеловал.       — Ну фактически это был альфа-Джордж, ведь этот поцелуй был скорее похож на то, что меня пытаются сожрать, — Ферстаппен неловко поджимает губы в тонкую линию. — Мне всё же хочется верить, что просто-Джордж целуется лучше.       Мнимая шутка не находит должного эффекта. Монегаск никак не реагирует, лишь глупо моргает, исследуя взглядом друга.       — В целом, я уверен, что он целуется лучше, — с нервным оттенком продолжает Макс, понимая, что больше не может выносить это давящее и непонятное для себя молчание. Неопределенно машет рукой, потупив взгляд куда-то влево. — Всё же, взирая на ту осторожность действий, которая у него была позже, он очень… чуткий? Не знаю. В любом случае, эти три дня заметно сблизили нас в плане природы…        «Да и не только» — как-то ехидно подмечает внутренний голос, и Ферстаппен решает эту ремарку игнорировать. Он только три часа, как покинул квартиру Джорджа, и сразу же бросаться с головой в раздумья и позволять атмосфере неловкости виснуть между ними не хочет. В некотором роде, благо, что у него есть ещё четыре дня до дня прессы и того, как они пересекутся в паддоке. Господи, несмотря на то, что он на весь период невольно перенял роль самого сознательного в их паре, сейчас его начинает крыть неуверенность и желание куда-то сбежать от происходящего.       — Знаешь, Макс, — с некой осторожностью в голосе, начинает Шарль, отставляя в сторону свою банку пива, — это всё конечно, прекрасно. Ваше… м-м-м… сближение в плане природы. Но ты ведь понимаешь, насколько тупым и идиотским было это твое решение? — внезапный вопрос заставляет Ферстаппена застыть и глупо уставится на друга. — Я понимаю, что ты был зол, что тебе было обидно… Но лететь из Монако в Лондон, к альфе в периоде, не оговорив все моменты перед, — было крайне опасно. Даже, взирая на то, что он твой истинный.       Леклер слегка склоняет голову к плечу и пронзительно смотрит на голландца, который, кажется, лишь сейчас осознает весь масштаб ситуации, в которую влез. Точнее, у него были подобные мысли, мелькающие в момент того, как он только переступил порог квартиры Джорджа, и когда тот утратил контроль, но посмотреть со стороны на всё он как-то ещё не успел. И сейчас, чёткое понимание возможного насилия бьет, словно набатом, по голове.       — Но я… — Макс затыкается на полуфразе, потупив взгляд в кухонный островок. — Блядь.       — Ага, — лишь и кивает Шарль. Ничего больше не говорит, не позволяет себе ни пронзать друга взглядом, ни осуждать за тупость. Просто даёт время ему всё осознать. Гормоны удовлетворения улягутся, а вот осознания, которые пойдут за этим, не факт, что обрадуют.       — На самом деле, — всё же начинает говорить Ферстаппен, метаясь в своих ощущениях и воспоминаниях, — у меня было чёткое понимание, что он мне ничего не сделает. То есть… кхм… страх как таковой присутствовал, где-то там фоном, но реально придушивался какой-то уверенностью моей животной сути, что Джордж ничего мне не сделает.       — Но он практически утратил контроль, — осторожно и медленно возражает монегаск. — Ты сам мне это сказал. У тебя губа это подтверждает.       Макс молчит. Осознание всевозможных развитий событий, которые могли произойти, в момент лавиной накрывает с головой. За злостью, раздражением и гормонами, которые брали верх, когда он только постучал в дверь Расселла, наконец-то он видит то, насколько опасен был Джордж. Альфа за шаг до периода. Альфа, с которым они не оговорили все моменты и рамки позволенного. Альфа, который, действительно, практически утратил контроль и мог причинить ему боль. Блядь.       Внутри что-то неприятно скребётся от этого осознания. Истощённое нутро молчит, но Макс чувствует, как оно едва заметно, несогласно нудит где-то на периферии подсознания. За всеми этими осознаниями, всё равно возникает странное чёткое понимание: Джордж бы никогда не причинил ему вреда. Ферстаппен вздрагивает от этой уверенности, которая полнит тело и искренне не может уловить её исток. Связь? Нутро? Его слепая вера? Самовнушение?       — Смотри, Макс, я не говорю это для того, чтобы ты загнался или же… не знаю, что ты там в своей голове можешь накрутить. А для того, чтобы ты понимал, насколько глупо ты себя повел. Я волнуюсь за тебя, — спустя некоторое время, разбавляя молчание, добавляет Леклер. Внимательно рассматривает, как весь спектр эмоций и раздумий отражается на лице друга. — И, быть честным, если бы случилось насилие, — Макс вздрагивает на этом слове и утыкает нечитаемый взгляд в Шарля, — вы бы не выгребли. Ты бы только больше закрылся в себе за слабостью, а Джордж — точно себя бы возненавидел.       — Я об этом не подумал, — с осознанием негромко роняет Макс. — Но всё же обошлось.       — Да, и тут нужно поставить памятник выдержке Расселла, который выиграл бой со своей животной половиной и терпел боль, — это Леклер не говорит с расчетом, чтобы друг себя почувствовал дерьмово, но именно это происходит. В момент Ферстаппен понимает, насколько глупо себя повёл, подставив под удар не только себя, но и, в первую очередь, Джорджа. Да, он бы терпел боль в любом случае, но с его присутствием, ему пришлось ещё больше прикладывать усилий, чтобы сдерживаться и игнорировать нутро. А это отдается в истощение и большую уязвимость, от которой сама боль может возрастать и, скорее всего, возросла.       — Блядь.       Шарль молчит. Нечего говорить, когда тень угрызения и осознания отбивается на лице парня напротив.       — В любом случае, тут есть и вина Расселла, который смолчал, поэтому не смей загоняться. Вам просто нужно обсудить этот момент, как взрослые люди. Или же замять, как вы обычно поступаете.       — Заткнись, — устало выдыхает Макс, потирая ладонью лицо. Взгляд слишком нечитаемый, но крайняя степень задумчивости в глазах напротив дает другу понять, что тот продолжает накручиваться среди своих слишком нерадушных мыслей. — Он попытался пригласить меня на свидание, — внезапно ровный тон, который вылетает из рта Ферстаппена, заставляет Шарля подавиться пивом и закашляться. Капли напитка разлетаются по столешнице, а несколько — россыпью падают на футболку монегаска. Голландец, глядя на эту картину, молча, подает коробку сухих полотенец.       — Ты все ещё не даёшь мне и шанса перебить твои инфоповоды, — как-то нервно отшучивается Леклер, пытаясь уложить в голове сказанное. Вытирает подбородок и шею от пива, а после принимается за стол, словно оттягивая момент, когда нужно будет сказать что-то в ответ. Желательно что-то разумное, взирая на то, как неуверенно мнёт свою нижнюю губу Макс, глядя на него. — А что ты?       — Не знаю… Я-то съехал с темы, сказав, что если он хочет всё по правилам, то пусть делает по правилам, а потом быстро докинул, что нужно лететь обратно, ибо тебя сожрут коты.       — Мг.       Шарль глупо моргает. Рассматривает то, как на лице друга проступают новые тени осознания и принятия ситуации. Лёгкий испуг заметен — по резкому трепетанию ресниц, по бегающему взгляду вокруг, словно в попытке поймать мысли, и по внутренней стороне щеки, которую тот безжалостно кусает. Макс в очень глубоких раздумьях.       — Погоди, — как-то внезапно поднимает указательный палец монегаск, — по правилам? — его брови недоуменно-недоверчиво ползут вверх. — Что за прошлый век?       — Это защитная реакция, Шарль. Я в моменте только на это и сориентировался. То есть… — он запинается, маша рукой в воздухе, словно пытаясь себе помочь найти правильные слова. — Блин, это всё… слишком быстро, — на выдохе как-то нервно роняет Макс, наконец-то находя то, что его волнует. — Да и не уверен, что Джордж предложил это искренне, а не под действием ещё не успокоившихся гормонов.       — А какой был контекст? — аккуратно интересуется Леклер. Почему-то он крайне боится давить на друга, видя его столь неспокойное состояние. Кажется, его перспектива свидания пугает больше, нежели тот факт, что могло быть насилие.       — Мы говорили о том, что… — Ферстаппен чувствует, как лицо покрывается пятнами смущения. — Точнее, Джордж говорил, что не хотел бы, чтобы я ему… кхм… помогал, так сказать, в другом смысле, только из-за своего чувства долга из-за сыворотки. И нам стоит узнать друг друга получше. Я согласился, и он это выпалил.       — Господи, да он идеальный, — как-то отрешённо и глухо говорит монегаск, глядя на друга, словно на восьмое чудо света.       — Ой блядь, — со вздохом закатывает глаза Макс, искренне бесясь, что в ответ на его тираду он получает восторг Расселлом. Ну, то есть, он согласен, Джордж похож на идеального человека, особенно этим джентльменским отношением, но как бы разговор не об этом. — Забирай, если уж так нравится.       — О нет, спасибо. Истинных у друзей не отбиваю, — со смешком поднимает руки вверх, словно сдаваясь, Леклер. — Ладно, прости. Вернёмся к теме. Он говорил это серьезно?       — Не знаю, — пожимает плечами Макс. — Мне, в целом, показалось, что он сразу же испугался своих слов.       — Интересно, — только и может изречь друг, поджимая губы в тонкую линию. Спустя несколько секунд, он всё же берёт себя в руки и позволяет здравому смыслу вновь говорить: — Ну, смотри, свидания не предполагают сразу же какой-то романтичной составляющей, так ведь? Вы можете просто проводить время вместе и притираться. Просто теперь у вас будет более чёткое понимание, куда всё идет, — Ферстаппен лишь вздыхает, совсем не успокаиваясь. Вроде бы логика есть, но ощущение неловкости и смущения подле Джорджа теперь будет, как его вторая теневая сторона. — Ну, а если, Расселл всё же сделает всё по правилам — его идеальность взлетит в моих глазах до небес.       — Ещё хоть слово о его идеальности и эта банка полетит в тебя.       — Ревнуешь?       В ответ Макс лишь негромко рычит и, схватив ближайшее кухонное полотенце, бросает в друга. Тот смеётся и ловит вещь в полёте, позволяя себе насладиться смущённо-агрессивным видом Ферстаппена. Господи, он его таким сто лет не видел. Хотя, наверное, в целом, никогда не видел, взирая на тот мизер отношений, которые позволял себе Макс до того, как окончательно от этого отгородился.       — Ладно, прости, — успокаиваясь, негромко роняет Шарль. — Трудно удержаться, когда с твоих слов у тебя такой… м-м-м… чуткий истинный, — Макс лишь одаривает его безразличным взглядом. — Но, я серьезно. Если тебе не комфортен этот момент, то проговори его в голос Джорджу. Расставьте те границы, которые у вас немного съехали после периода и живите себе спокойно.       — Это неловко.       — Это по-взрослому.       Ферстаппен лишь раздражительно цокает на очевидно правильное возражение друга. Подносит полупустую банку пива к губам и делает несколько глотков. Поговорить с Расселлом так или иначе придётся, просто говорить о чём-то большем не в контексте шутки — сложно и неловко. И он до ужаса ненавидит это делать. Хочется закрыться и сбежать.       Он уверен, что Джордж среагирует адекватно. По крайней мере, нормально. Всё же он понимающий человек. Да и времени у них дойти к тому самому, прекрасному и искреннему чувству — любви — по факту, вся жизнь. Но всё же страх, что это может испортить то размеренное и спокойное, что между ними устанавливается, неприятно душит и заставляет нервничать. Господи, как же он ненавидит эти промежуточные этапы, блядь.       — Кстати, в пятницу заходил твой отец, — всё же понимая, что к теме с периодом, они больше не вернутся, внезапно негромко говорит Шарль. Макс в момент напрягается, утыкаясь вопросительным взглядом в друга. — Я уже и забыл, какой он мудак в общении, — более тихо и словно себе под нос добавляет Леклер.       — Я надеюсь, ты его не пустил?       — Трудно не пустить человека, который в наглую протискивается в дом. Я просто как раз котов покормил и уже домой собирался, на пороге встретились.       — Блядь, — закатывает глаза Макс. — И чего он хотел?       — Не уверен, но мне показалось, что его приход был, чтобы проверить отдал ли ты соглашение Люсиль — по крайней мере, он что-то такое орал в перерывах от вопросов, почему ты не берешь трубку и где тебя черти носят. И если нет — забрать и отнести соглашение самому. Не знаю, конечно, как бы он это провернул, взирая на то, что ему нужно приглашение в центр, но он явно очень пытался попасть в твой кабинет.       — Господи…       — К слову, мы немного поссорились, он попытался задавить аурой, но тут как раз за мной приехала Алекс, и его план обломался.       — Так, похер на отца, — заметно приободряясь, ровным тоном отмахивается Макс, — что за Алекс? Твоя эта очаровательная особа?       Шарль тут же расплывается в широкой и немного даже мечтательной улыбке, складывает руки вместе на столешнице и поддаётся немного вперёд, словно хочет рассказать какой-то секрет.       — Да, это она.       — И когда я с ней познакомлюсь? — с интересом вопросительно поднимает бровь Ферстаппен.       — Вообще, — монегаск лукаво сощуривает глаза, — насколько мне известно, в отношениях, главное, чтобы с ней был знаком я. Да и у тебя Расселл есть.       — Леклер, блядь.       — Да шучу я, расслабься, — кратко посмеивается он, расслабленно откидываясь на спинку высокого стула. — Вообще, я планировал на летнем перерыве вас познакомить. Если ты не против.       — Я только «за», друг мой, — со спокойной улыбкой кивает Макс, с некой внутренней радостью замечая, как счастливо сверкают голубые глаза монегаска.       — Тогда отлично, — хлопает ладонями по кухонному островку Шарль. Внезапно его телефон вибрирует, и он быстро вытаскивает его из кармана. — Господи, я и забыл, что у меня сегодня съемка, — бегло бормочет себе под нос он, вставая на ноги. — Ладно, Макс, как бы я не хотел немного раскрыть подробностей, но мне пора.       — Я всё понимаю, — спокойно разводит руками Ферстаппен, наблюдая за тем, как друг суетливо запихивает в рюкзак все свои вещи. — До встречи во вторник?       — Ага, — кратко кивает Леклер уже на выходе с кухни. В момент останавливается и выглядывает одной лишь головой из-за стены. Макс вопросительно поднимает брови. — И прими душ, реально Джорджем несёт.       — Да съеби ты уже!       В ответ на насмешливо-раздражённое рычание голландца, доносится лишь заливистый смех Шарля откуда-то из прихожей. Макс слегка покачивает головой в отрицательном жесте с тенью слабой улыбки. Как же он благодарен жизни за столь хорошего друга. Реально, не было бы Леклера — он бы не вывез все эти проблемы, которые тянутся ещё из самого детства.       Когда входная дверь оповещает об уходе Шарля, Ферстаппен устало вздыхает, отставляет банку в сторону и как-то невольно тянется проверить потайной ящик в кухонном гарнитуре. Соглашение всё ещё там, и от сердца как-то отлегает. Всего на пару секунд, правда. Ведь потом весь вес его решения с новой силой давит на плечи, заставляя поморщиться. Он закусывает губу изнутри и глядит на этот жирный заголовок, от которого что-то неприятно тянет внутри. Подписать это соглашение две недели назад было жизненной необходимостью, которая убирала половину проблем. По крайней мере, так ему казалось. Проблем не уменьшилось, как и мыслей. Наоборот, давление только увеличилось, а ощущение напряжения лишь возросло во сто крат.       Сейчас Макс куда больше не уверен, что хочет отнести этот документ Люсиль. И это не от бушующих ещё гормонов после периода Расселла. Это, в целом, от смены мыслей и чувств. Сыворотка действует — и отец не так уж страшен. Да и странное чувство такой давно желанной защиты селится внутри. Понемногу растет и подпитывается тем, как он замечает предупреждение Джорджа в сторону его отца. А ещё его словами. Негромкими, но четко дающими понять, что он больше не позволит Максу быть одному на этой стороне баррикад.        «Если бы я тогда уже знал, что ты мой истинный, ты бы никогда не был в этом дерьме один.»       Эти слова, это запоздалое обещание, сказанное вскользь на балу, почему-то слишком остро отбивается от стенок его головы и остается в каком-то из нервных окончаний. Слишком чёткое, слишком открытое, слишком… близкое? Макс не знает, но вспоминает его и что-то в груди тянет. Спокойствием и теплом, которого он никогда ещё не ощущал. Но которое было крайне необходимо ему.       Джордж — хороший человек. Конечно, со своими травмами и закрытостью, с которой, Макс понимает, ему ещё предстоит бороться. Но он заслуживает того будущего, которое себе хочет. Особенно, если там есть дитя, его продолжение. Почему-то на мысли о ребенке Расселла воображение подкидывает вид худощавого, по-милому сдержанного, но в то же время взбалмошного голубоглазого мальчика, который тоже умеет одним лишь взглядом заставить заткнуться.       Ферстаппен дергается, быстро моргая. Он не готов сейчас становиться родителем. И вряд ли в ближайшие годы — станет. Но факт того, что он хочет этого, неопровержим. Как и то, что ему всё же важно услышать Джорджа. Он хочет его услышать. Из-за его проёба, британец закрывается и на корню рубит все попытки об этом поговорить. И, невзирая на это, Макс понимает, видит, что Расселл хочет ребёнка. И сейчас, когда натянутость отношений практически ушла, изменившись какой-то нейтральностью и спокойствием, перспектива того, что когда-то они могут создать нечто прекрасное вместе — не кажется такой уж нереальной. Да, Макс всё ещё не принимает эту мысль. Пока что ставит на паузу, смакует, крутит с разных сторон. Но понимает одно точно: для полноты картины ему не хватает мыслей с другой стороны — Джорджа.       Он крепче перехватывает соглашение, скользит глазами по названию, а после шумно выдыхает. Забрасывает вновь в потайной ящик и с громким звуком его захлопывает.       Да, определенно стоит вновь попытаться поговорить.

***

      Среда. Загородное шале. Округ Лондона. Великобритания.       14:44       — Не знаю, в восторге ли Лили от нашей компании, но Ландо от её компании — точно, — ровным голосом произносит Оскар, наблюдая за тем, как Норрис о чем-то увлечённо говорит с девушкой Албона о гольфе. Даже слишком увлечённо: размахивает руками, широко улыбается и время от времени вытаскивает то одну клюшку, то другую, чтобы что-то показать. — Если она не сбежит в течении часа — это будет чудо.       Джордж позволяет краткому смешку сорваться с губ. Он цокает языком, подносит к губам чашку чая и косится на друга.       — Тебе бы радоваться, что Ландо наконец-то оставил свои попытки пофлиртовать с персоналом комплекса, и сосредоточился на чём-то более хорошем, а не нудеть.       — Если под «чём-то хорошим», ты имеешь в виду «гольф», то лучше бы он флиртовал. Я, как минимум, его флирт с другими переносить могу, а эту скукотень — едва ли.       — Я запомню и ему передам.       — Блядь, Расселл, — с тенью смешка цокает языком Оскар, поднося мохито к губам. Делает глоток и утыкается взглядом в друга.       Он сегодня крайне… необычный? Да, наверное, так. Более шумный, резвый и откликается на все предложения. Хотя, не только сегодня, смотря на то, что поддержал Ландо и его инициативу снять загородное большое шале у спортивного комплекса и вновь насладиться невероятной игрой в гольф. Это было бы не странно, если бы Пиастри не знал, что и сам Джордж не фанат этого вида спорта. Поэтому количество вопросов с каждым днём лишь растёт, а ответов британец давать пока не собирается. Конечно, Оскар понимает причину этой напускной и слишком активной реакции на всё, но давить и как-то расспрашивать не решается. Уж слишком его напрягает очевидное избегание этой темы.       Хотя, можно принять за положительный знак то, что друг всё же предложил выпить с ним чая наедине от всех. Ну как предложил? Отмахнувшись от Алекса, Лили, Ландо и очередной партии в гольф, он кивнул Оскару на белый деревянный столик под зонтиком такого же цвета сбоку от шале и молча поспешил сесть. Персонал комплекса как раз принёс заказ: чайник «Earl Grey», на который Пиастри недоумённо покосился, ведь пить горячий чай в летнюю жару — странно, и графин холодного безалкогольного мохито.       Но разговора особого не последовало. Оскар ждал какого-то невербального сигнала, а Джордж, молча, потягивал свой напиток, наблюдая за тем, как остальные играют в гольф. Точнее, как Лили, профессиональная чемпионка, раскатывает парней в пух и прах.       — Ну? Мы ведь не будем игнорировать слона в комнате? — всё же, не выдерживая очень громкого молчания, Оскар плавно переводит взгляд в его сторону. — Как всё прошло?       — Начнём с того, — ровно начинает Джордж, не отрывая взгляда от картины впереди, — что я на тебя зол.       — Это ты мне ещё в воскресенье в голосовом на пять минут сказал. Точнее прокричал несколько раз, так что я знаю, — спокойно отмахивается Пиастри, словно этого он и ожидал. Отставляет свой мохито в сторону и расслабленно откидывается на спинку стула. — Меня интересует сам период. И Макс, который присутствовал. Всё хорошо?       — На удивление, да. Всё прошло спокойно. Его блядский запах вишни прекрасно меня успокоил.       Что-то в отсутствующем тоне Расселла заставляет австралийца напрячься и сузить глаза. Эта нотка… странной нервозности, какой-то то ли вины, то ли самоугрызения. И это пугает. Конечно, он, как альфа, понимает, что может произойти, когда теряешь контроль, но, если всё оговорено с истинной парой до, то секс, какой бы агрессивный и напористый не был со стороны животной половины, никогда не причинит боль и чего похуже. А поскольку Ферстаппен узнал о периоде в день первого этапа… Оскар дёргается, заставляя свои мысли заткнуться и не раскручивать их в страшном направлении.       — Джордж, что случилось? — негромко, но с давлением, спрашивает Пиастри. Взгляд настороженный и внимательный, руки невольно сжимаются в замок на животе. — Ты ведь не взял Макса…       — Нет, всё нормально, — не давая договорить вопрос, резко обрывает Расселл наконец-то смотря на друга. — Ничего не было. Я сдержал свою животную половину.       — Но что-то ведь тебя гложет, — с уверенностью возражает Оскар, заглядывая куда-то в глубину его зениц и пытаясь узреть больше альфу-Джорджа, нежели просто-Джорджа. Это не удаётся, потому что тот быстро уводит взгляд, утыкаясь в свои руки, которые крепче перехватывают чашку.       За эти четыре дня, Расселл до упрямства пытался занять себя чем угодно, чтобы не думать о происходящем. Точнее, о случившемся. То есть, его не пугает то, что случилось. Это уже факт, момент прошлого, который он пережил. Они пережили. Его пугает то, что изменится, начни он анализировать и принимать новые открытия. Их отношения с Максом. Не сказать, что они есть… Вернее, какая-то мнимая зарождающаяся дружба появляется, как и доверие, которое понемногу растёт, но что-то большее, чего требуют гормоны и нутро, — нет. То есть… Это сложно. Трудно разделять чувства животной половины и человеческой. Конечно, это можно считать за пример того, к чему-то они уже идут, но, вспоминая свои ощущения с Кармен, он чётко чувствовал, где он, а где его нутро. Может из-за истинности этой связи — всё по-другому?       Он не знает. Мысли слишком хаотичны. Слишком спутаны и сумбурны. Ему хочется ясности, но нутро всё ещё отходит от периода, а гормоны время от времени подкидывают ненужные картинки. Первая и самая частая, стоит ему прикрыть глаза, — это оробевший, дрожащий Макс, над которым он возвышался. Эти его голубые глаза, в которых читался испуг и податливость одновременно. Это ощущение пухлых губ, в которые он впился, прокусив до крови. Джорджу кажется, этот металлический привкус всё ещё играет где-то в горле, словно напоминая о том, к чему приводит его потеря контроля. Он кривится, злясь на себя. Он не должен был этого допускать. Не опять. Не спустя столько попыток выстроить невероятный самоконтроль.       Мысли вновь убегают к моменту поцелуя. Расселл не уверен, но ему кажется, что Макс в моменте начал ему отвечать. И вот это вызывает больше всего растерянности. Это было из-за природы или же страха? Страха перед ним? Господи. Но не из-за светлых чувств уж точно, он уверен. Слишком рано, особенно в контексте их отношений. Невольная мысль о том, что Джордж за своей животностью даже не прочувствовал вкус и мягкость Максовых губ, мелькает в голове, словно непонятный сигнальный индикатор на приборной панели автомобиля: в системе сбой, но машина всё ещё едет. Почему-то странное разочарование, что он не прочувствовал этот момент полностью, неприятно нудит где-то в груди.       Вторая картинка, которая также время от времени возникает перед глазами, — это Ферстаппен, который стоит перед ним уже после случившегося и с уверенностью в глазах смотрит на него, немного разводя руки в стороны, тем самым позволяя ему себя обнять и убрать боль. Эта поддержка, это спокойствие и эта тихая твердость сейчас кажутся ему слишком карикатурными, особенно после того, как он едва не потерял контроль и мог причинить ему вред. Но это понимание одновременной вселенской глупости и поддержки Макса заставляет не только удовлетворённо выть нутро, но и ощущать странное тепло в районе диафрагмы. Макс ему помог. До последнего упрямо пробивал его стену. Не боялся и не позволял себе с ним ссориться, чтобы не сделать хуже, хотя имел полное право. И это ценно. Очень. Особенно, взирая на то, что Джордж закрывался. И закрывается.       Ещё недели три назад Расселл с уверенностью заявил бы, что вряд ли доверил бы голландцу хоть какой-то секрет, но после Канады всё постепенно стало меняться. Неозвученная договорённость не делать херни, не ругаться и всё же говорить, медленно пошла в действие. Ну, до момента, как Джордж смолчал о периоде. Узнавать понемногу Макса, его травмы и то, чем он живёт, когда не надевает маску силы и озлобленности на мир, сначала стало обыденностью, а после уже искренним желанием лишь больше познать истинного.       И вот именно эта версия уверенного, упрямого Ферстаппена, которую тот позволил ему узреть во время периода, внутри что-то меняет. Странное понимание, что он готов принимать его слабость, готов видеть его наготу и готов поддерживать, заставляет замереть. Здесь бы радоваться, что Макс пытается бороться со своей травмой слабости, но это лишь пугает. Эта внезапная смена расстановки сил. Что теперь его очередь открываться, бороться с прошлым. Блядь. Когда Джордж пытался пробиться сквозь броню Ферстаппена — было проще. И не так страшно.       Расселл вздыхает, чувствуя, как болит от мыслей голова. Они всё ещё хаотичны. Одно тянет другое. Где-то мелькает соглашение, Йос, период, пытаются пробиться грёбаные воспоминания восьмилетней давности, и в центре всего этого — Макс. Этот спокойный и уверенный образ, можно сказать, уютный. Тот, который он узрел в период, и от которого едва ощутимо теплеет в груди. Это не симпатия, по крайне мере, не в том понимании, которого ждёт от него природа. Нет. Это умиротворение, странное понимание своего человека. Господи, если так подумать, то он, действительно, его человек, которого подсунула природа. И сейчас эта мысль не сильно уж и пугает. Просто стоит на паузе, ожидая, когда же её полностью постигнут.       — Я пригласил его на свидание, — Оскар давится мохито, чувствуя, как оно идет носом. Закашливаясь, подносит ладонь к лицу, пытаясь не позволить жидкости попасть на его белую футболку, но всё же не успевает. Несколько растекающихся пятен виднеются на ткани у воротника.       — Что? — глухо переспрашивает он, хотя всё прекрасно услышал с первого раза.       — Я выпалил это как-то неосознанно, в момент, когда мы говорили о том, что нам нужно узнать друг друга получше, нежели отдаваться, так сказать, природным инстинктам и делать щенков, — Джордж вздыхает, чувствуя очевидно удовлетворённое трепетание нутра на эти слова. К сожалению, его энтузиазма, он не разделяет, чувствуя, как неловкость ситуации, словно камнем давит на плечи.       — И что Ферстаппен?       — Да съехал с темы, сказав, что нужно лететь домой, ибо Шарля кошмарят его коты, — устало отвечает он. — То есть… Не сказать, что я как-то расстроен… То есть, я расстроен немного… Но сейчас, когда природа заглушилась, я понял, что это был скорее порыв. Но я не знаю теперь, как себя вести.       — А что тут знать? — спокойно изрекает Пиастри, не видя особой проблемы. — У вас обоих до сих пор есть рот, чтобы это проговорить. Это нормально, что желания нутра и твои, как человека, отличаются, — Джордж лишь вздыхает на этот крайне рассудительный и бесящий тон друга. — Оно уже давно готово становиться на колено и делать Максу предложение, а вот ты мозгами и чувствами только подгружаешься, отчего вот это вот и получается.       — Пиастри, — предупредительно шикает Расселл, и австралиец лишь самодовольно на это улыбается, искренне радуясь, что сумел немножечко выбесить мистера сдержанность.       — Не нужно делать вид, что это не так. Я с этим чувством уже третий год живу, — он на мгновение косится в сторону громко смеющегося Ландо, и позволяет мягкой улыбке отбиться в карих глазах, — поэтому можешь обманывать себя, но не меня. Я-то знаю, каково это.       Джордж молчит. Понимает, что друг полностью прав. Его нутро давно уже готово строить совместную жизнь вместе с Ферстаппеном. Но вот он сам… Это слишком.       — Почему так сложно? — в момент как-то слишком разбито шепчет Джордж, откидываясь на спинку стула. Несколько секунд испепеляет взглядом траву перед собой, а после утыкается в друга, прекрасно замечая его понимающий взгляд.       — А кто сказал, что будет просто? — мягко отзывается Оскар, слегка вздергивая бровью. — У тебя истинный — Ферстаппен, тут нужно радоваться, что вы с драки не начали.       Джордж лишь кратко смотрит на Пиастри, не решаясь сказать, что в момент проявления, на парковке, он едва ли не впечатал Макса в стену, выпустив своего альфу, а во вторую встречу — провоцировал, отчего голландец, практически готов был ему зарядить по лицу. Но да, они как-то смогли этого избежать. Всё же его блядский самоконтроль и попытки Ферстаппена скорее задеть его нутро, нежели испортить лицо, — сделали своё дело, и обошлось без рукоприкладства. Мысль о том, что ударь он Макса, это только бы больше стриггерило его травму слабости и беззащитности, которую сделал ему Йос, и тогда бы к хоть какому-то пониманию и доверию к нему, как к истинному альфе, они шли бы очень долго, заставляет поморщиться.       Он шумно выдыхает и потирает ладонями лицо. Хоть где-то эффект бабочки сыграл в лучшую сторону. Но всё равно, возвращаясь к Максу и их отношениям, он теряется. Он не против узнавать Ферстаппена. Он хочет это делать. Но страх того, что его период и предложение о свидании посеет между ними эту ебучую неловкость и заставит Макса чувствовать себя обязанным, невольно заседает внутри. Господи, ему нужно с ним поговорить и очертить те границы, которые размыли гормоны и период.       — Почему Кими такой унылый? — внезапно спрашивает Оскар, замечая Антонелли, выходящего из дома. Тот крайне хмурый, невесёлый и, можно сказать, отсутствующий. Джордж машинально кидает взгляд через плечо на малого и вновь как-то устало вздыхает, цокая языком. — Я так понимаю, ты причину знаешь?       — Скажем так, догадываюсь, — отвечает Расселл на спокойное замечание друга. — Кими, иди к нам! — зовёт он, решая, что пора поговорить откровенно. По крайней мере, хотя бы немного подтолкнуть парня к осознанию происходящего. Пиастри лишь заинтересованно поднимает бровь на это. Разве Джордж не хотел посидеть в спокойствии и поговорить с ним?       Андреа на обращение дёргается, косится в сторону столика с зонтиком, за которым сидят двое парней, и вздыхает, понимая, что деваться некуда. Повесив голову и спрятав руки в карманах черных шорт, идёт небрежным медленным шагом.       — Ты мне скажешь или…       — Поверь, ты сейчас сам всё поймёшь, — как-то устало, негромко обрывает Джордж Оскара, краем глаза наблюдая за тем, как Кими практически доходит до них. Поджимает губы в тонкую линию, взмахивает рукой, словно в приветствии, и садится на стул подле сокомандника. Чёрные очки прячут взгляд, но и без него видно, насколько Кими грустный: его плечи понуро висят, и он слишком недовольно кусает нижнюю губу. — Ну, рассказывай.       — Что рассказывать? — как-то разбито отзывается он, потупив взгляд в квадратный столик. — Я не фанат гольфа.       — Да у нас из фанатов только Ландо и Алекс, ну теперь ещё и Лили, но ей простительно — она чемпионка, — с тенью смешка роняет Оскар, рассматривая Андреа, в попытках понять, что послужило причиной такого плохого настроения с самого начала собрания. Он даже на совместном обеде сидел тише всех, что для него не типично.       — Поддерживаю, но мы сейчас не об этом, — сдержанно кивает Расселл, на мгновение смазывая взглядом по австралийцу. — Как ты поговорил с Оливером? Он объяснил как-то свой игнор? Или ты это всё надумал?       Пиастри не сдерживается, негромко заинтересованно хмыкает и тут же извинительно морщится из-за предупреждающего взгляда Джорджа в свою сторону. Негромкое озлобленное фырканье со стороны малого заставляет их тут же на него уставиться.       — Да нет. Он начал плести всякую херню, а после его позвал Айо, и всё. До конца вечера мы с ним так и не пересеклись, — раздраженно, можно сказать, что выплевывает Антонелли, крепко сжимая подлокотники белого стула. — Избегает меня, словно я чума, блядь.       — А есть догадки почему? Ты что-то не так сделал? — спокойно спрашивает Оскар, рассматривая то, как виновато-понимающе поджимает губы Расселл. Это подталкивает к странным вопросам и догадкам.       — Ничего я не делал «не так», всё было, как всегда! — повышая голос, фыркает Кими. На последних словах он, в целом, невольно рычит, чем удивляет сразу же двоих парней. — Блин, простите, я… Это происходит непроизвольно. Так сказать, я ещё не разобрался с управлением после первой жары.       Пиастри поджимает губы в тонкую линию, пытаясь не засмеяться с этого сравнения. Подхватывает свой мохито и быстро прячет улыбку в стакане. Джордж вздыхает, злясь на Ферстаппена и его гениальные идеи. Но рассказывать о своих догадках при Оскаре не решается, ибо всё же это личное, которое Кими попросил сохранить в тайне (конечно, он знает, взирая на то, что Андреа сам об этом спокойно говорит, да и Ландо, заставший их на утро после жары мог спокойно Пиастри рассказать), но на осуждение с его стороны нарываться не хочется. Использовать феромоны успокоения для не истинных реально нежелательно, несмотря на то что мир шагнул давно вперёд и все пытаются от этого отходить. Некоторым альфам трудно разделять понятие «своей территории» и «жизненной необходимости».       — Кими, а ты не думал, почему у тебя такая реакция на поведение Бермана? — с украдкой, не давя, спрашивает Джордж, рассматривая профиль младшего. Насупленный, обозлённый и безрадостный.       — Ты сейчас о том, что он мне нравится? — устало спрашивает Антонелли, наконец-то смотря на Расселла. Парень, который думал, что это будет очень долгий разговор в попытках понять и подтолкнуть, от неожиданной прямоты застывает. Оскар лишь усмехается тому, как брови Джорджа в момент подскакивают вверх, а рот приоткрывается.       — Кажется, тут и разговора не нужно, — подытоживает эту паузу он, вскидывая плечами. Расселл всё ещё молчит, потрясённый тем, как ситуация быстро меняется. — Кими, а ты говорил Оливеру, что он тебе нравится?       — Если бы этот идиот от меня не убегал, может и сказал бы, — фыркая, закатывает глаза Андреа. Скрещивает руки на груди и с ещё более угрюмым видом откидывается на спинку стула. Едва уловимый запах кислых помидоров растворяется в свежем воздухе.       — Знаешь, что я думаю, Джорджи, — с украдкой негромко роняет Пиастри, слегка наклоняясь к другу. Тот дергается и вопросительно глядит в ответ. — А малой-то осознаннее вас с Ферстаппеном будет.       — Заткнись, — тут же шипит в ответ британец, сощуривая глаза. Оскар расплывается в самодовольной, ехидной улыбке. — Слушай, Кими, а что если я с ним поговорю?       — Зачем? — искренне недоумевает парень, поверх плеча поглядывая на Расселла. — Я что, сам не могу этого сделать? Просто Олли нужно перестать вести себя, как идиот. Кстати, это может быть за признак, что я ему тоже нравлюсь?       Андреа утыкает вопросительно-заинтересованный взгляд в парней и прекрасно замечает, как те многозначительно переглядываются.       — Знаешь, как показывает опыт твоего горячо любимого сокомандника, не факт. Ведь это может быть и искренняя нетерпимость друг к другу, — Пиастри говорит это с таким видом, словно читает лекцию перед большой аудиторией. Раздражённо-предупреждающий взгляд Джорджа, который испепеляюще впивается в него, он предпочитает игнорировать. — Но все мы знаем, что между настоящей любовью и этим понятием крайне тонкая грань. Всего один шаг, точнее прикосновение. Ты только посмотри на счастливых Макса и Джорджа.       — Пиастри, я тебя когда-нибудь ударю, — ровным, но полным холодного предупреждения голосом отзывается Расселл.       — Поэтому, Кими, продолжай быть напористым, — игнорируя высказывание, спокойно улыбается Оскар, как-то мягко глядя на Антонелли. Тот сдержанно молчит, недоумённым взглядом косясь то на одного, то на второго. — Знаешь, этих альф нужно делать ручными.       — Но ты альфа.       — Вот именно, — лукаво сверкает клыком Пиастри. — Я знаю, что говорю.       Расселл глубоко вздыхает, понимая всю тень откровенного подъёба друга, наклоняется ближе и, пока Андреа пребывает в своих раздумьях, негромко шепчет:       — Я тебя ненавижу.       Оскар лишь пожимает плечами и переводит взгляд на Ландо, расплываясь в широкой улыбке.

***

      Четверг. Зона прессы. Сильверстоун. Великобритания.       11:03       Джордж замечает его первым. Чувствует, как что-то замирает внутри, заставляя застыть и как-то рвано втянуть воздух носом, словно на мгновение мозги забывают, как это делать.       Макс стоит к нему в полуобороте у зоны прессы. Даёт интервью, небрежно размахивая рукой, словно помогая себе скомбинировать мысли, и сдержанно улыбается, рассказывая о чём-то неважном. На щетинистых скулах — естественный здоровый румянец, крылья носа слегка подрагивают при каждом кивке головой, а у прищуренных глаз — россыпь морщин от искренней улыбки. Такой спокойный и расслабленный, что Джорджу на мгновение кажется, что тех трёх дней не было, и всё на своих местах.       Но проблема в том, что внутри нудит чувство странного тепла и неловкости. Той недоговорённости, и приятные ощущения от едва уловимой интимности, которую они невольно установили. Не симпатия, не любовь. А просто связь двух людей, которые никогда не думали, что будут её иметь.       В момент Макс, отвечая на какой-то из множества вопросов, ведёт головой в его сторону, и Расселл не успевает сориентироваться. Их глаза встречаются слишком внезапно, и это заставляет обоих глупо застыть. Всего на пару секунд, ибо Ферстаппен тут же оборачивается к журналистке, ожидающей ответа. Но этих пары секунд хватает, чтобы та отодвинутая трель неловкости, которую они игнорировали в утро воскресенья и которую придавили разумные советы Оскара, в момент наполнила пространство между ними.       Джордж чистит горло, дёргается, когда рядом появляется Кими, и спешит вместе с ним на первое запланированное интервью. Улыбка дежурная, но глаза спешит скрыть очками, чтобы не показывать их стеклянность и некое отсутствие.        Ферстаппен косит взглядом в сторону Джорджа, когда появляется несколько секунд между сменой журналистов. Тот больше не глядит в его сторону, и он не ощущает пронзительных серых глаз на своём виске. Ощутимый натиск неловкости комом подходит к горлу и, когда он сдавлено сглатывает, останавливается где-то в районе диафрагмы. Несмотря на слова Шарля и объективно правильный подход к их ситуации, Макс чувствует, как что-то меняется. Эта недоговорённость, эти незакрытые вопросы и эти размытые линии. Странная связь и понимание, к чему между ними всё идет. Точнее, когда-нибудь придет.       — Макс, рады приветствовать Вас в Британии. Как ваш настрой перед этим гоночным уик-эндом? — журналистка улыбается слишком широко, и Ферстаппену, кажется, что от этой сверкающей улыбки он может ослепнуть.       — Настрой хороший, спасибо.       — В прошлое гран-при вы сошли с дистанции из-за Кими Антонелли, скажите, был ли у вас разговор с ним по этому поводу?       — Да, мы спокойно всё обговорили. Такое случается, и это нормально. Кими только первый год в формуле, а подобными инцидентами грешат и куда более опытные гонщики.       — Спасибо за ответ. И последнее, взирая на всё ещё горячо обсуждаемую тему вашего проявившегося имени, скажите, как вы относитесь к фанатской теории того, что ваш истинный — Джордж Расселл?       — Существует такая теория? — Макс позволяет приподнять уголки губ в недоумённой улыбке.       — Да, в последнее время она прямо начала набирать обороты, имея даже доказательства.       — Вау, — честно изрекает Макс. Не сказать, что он не догадывался о подобных вещах и слухах, но чтобы с доказательствами. — Тогда я ознакомлюсь и в следующий раз расскажу всё, что об этом думаю. Может быть, даже подобью Джорджа сделать это со мной. Он такое любит, как главная сплетница паддока.       — Будем рады услышать ваши мысли по поводу этого.       — Тогда до встречи.       Макс отталкивается от ограждения, которое разделяет его и зону прессы, и быстро разворачивается. Джордж стоит всё также, по другую сторону от него, и отвечает на какие-то вопросы с Кими. Спокойный, уравновешенный и довольно отстранённый. Как обычно. Но волей-неволей взгляд Ферстаппена скользит по его чёткой линии подбородка, по глазам, скрытым его любимыми солнцезащитными очками и по губам. Этим тонким губам, которые сейчас растянуты в широкой улыбке. Они не сухие. Блестят словно от какого-то бальзама, но они всё ещё мягкие. Макс точно это знает.       — Если так будешь на него пялить, то одним доказательством в фанатскую теорию станет больше, — голос Шарля на ухо заставляет вздрогнуть и отмереть. Смеющиеся глаза друга заставляют с неким расслаблением выдохнуть и цокнуть.       — Ты слышал?       — Я был в метре от тебя и отвечал на вопросы. Ты меня не заметил? — как-то недоумённо спрашивает Леклер, сощуривая глаза. — Слушай, тебе реально нужно поменьше пялиться на Джорджа, а то я подумаю, что процесс уже запущен.       — Какой процесс?       — Догадайся, — закатывает глаза Шарль, а после, видя всё тот же тупой взгляд Макса, пантомимой показывает, как пускает стрелу Амура и хватается за сердце, словно его пронзили.       — Идиот, — лишь и может фыркнуть на это Ферстаппен, чувствуя удовлетворённое трепетание нутра.       — С удовольствием продолжил бы нашу дискуссию, но меня уже заприметил отдел маркетинга, поэтому помолись за их тупые идеи для тик-тока.       И не дожидаясь хоть какого-то ответа от друга, хлопает его по плечу и быстро уходит прочь. Макс вздыхает и сам идет в сторону паддока, пытаясь избавиться от робости и замешательства.

***

      Четверг. Моторхоум Мерседес. Сильверстоун. Великобритания.       12:18       Джорджу кажется, что у него едет крыша, когда улавливает слабую нить вишни на подходе к комнате отдыха в своем моторхоуме. Видимо, он настолько привык к феромонам Ферстаппена за время периода, что нутро теперь подкидывает галлюцинации, выдавая желанное за действительность. Господи, ему точно нужно купить этот грёбанный диффузор с вишней, и желательно так, чтобы Ферстаппен об этом не знал. В целом, никто не знал.       Из раздумий вырывает голос инженера, который зовёт рядом идущего с ним Кими, и тот, с крайней степенью неохоты уходит прочь, оставляя старшего одного. Джордж проводит насмешливым взглядом Антонелли, и толкает дверь, невольно замирая на пороге.       — Что ты здесь делаешь? — тут же недоумённо хмурится Расселл, когда в комнате отдыха замечает внезапного гостя. Тот лениво сидит на диване, что-то листая в телефоне. Макс поднимает взгляд исподлобья и спокойно смазывает по истинному. Джордж проходит внутрь и захлопывает дверь, как-то радостно подмечая, что всё же рецепторы его не подводят.       — А мы уже не здороваемся? — со смешком спрашивает Ферстаппен, чувствуя себя явно в своей тарелке. И не дожидаясь, пока истинный до конца прогрузится, чтобы сказать «привет», невозмутимо издает: — Да вот Тото контракт предложил посмотреть. Сижу, жду.       — Что? — глупо моргая, как-то резко и напряжённо спрашивает Джордж, застывая в движении. Поворачивает к нему голову и тупо смотрит. Макс выглядит до ужаса спокойным и собранным, и от этого волнение насчёт его места в команде бьёт по мозгам с новой силой. Как-то за всеми этими проблемами и попытками разобраться с периодом и истинным, он забывает о висящей дамокловым мечом ситуацией с контрактами. Они никак не дойдут до соглашения, и тут Тото ещё решает его истинному предложить подумать над следующим годом в Мерседес? Какого черта?       Расселл только открывает рот, чтобы что-то спросить, как в один момент Ферстаппен издает смешок, расплываясь в самодовольной улыбке.       — Боже, видел бы ты своё лицо.       — Блядь, хуёвая шутка.       — А мне понравилась.       Джордж закатывает глаза, показывает средний палец, а после спешит к холодильнику, чтобы взять воды. Волнение понемногу уходит, уступая место той невидимой грани неловкости, которая, при всем его желании и самоконтроле, никуда не исчезает.       — Так что ты здесь делаешь? — ровным тоном повторяет свой вопрос, оборачиваясь к Максу. — Неужто соскучился по мне?       — Конечно, уже жить не могу, — пытаясь звучать спокойно, но всё же со сквозящей иронией издает Ферстаппен. Внимательно глядит, как истинный наклоняется, чтобы схватиться за бутылку, и невольно цепляется за то, как дёргается его кадык. Джордж косится на него нечитаемым взглядом и всё же вздёргивает бровью. — Не поверил? Ну ничего, я ещё немного потренируюсь над чувствами.       — Идиот, — лишь и вздыхает Расселл. Выпрямляется и невольно смазывает глазами по губам Макса, замечая едва видный след от его клыков. Он невольно вздрагивает, и злость, смешанная с неловкостью, вновь подходит к горлу.       — Ладно, — отмахивается Ферстаппен от своих шуток. — Я Кими жду.       — Зачем?       — Мне нужно сыворотку уколоть по графику, а Шарля насилует тик-ток отдел, и он не может мне с этим помочь.       — Так, давай я это сделаю, — внезапно предлагает Джордж. Макс застывает, на мгновение приоткрывая губы, словно в попытке что-то сказать. Неожиданное осознание, что его истинный действительно может ему с этим помочь, сменяется вопросом: а почему он об этом не подумал сразу же? Ответ: из-за ощутимой неловкости и незакрытых вопросов, которые висят между ними, игнорируется, ибо подбираться так скоро к нужному разговору не хочется.       — Ну, если тебе не сложно… — Ферстаппен вскидывает плечами и чистит горло, чувствуя, как блядский комок смущения забирает возможность говорить. — Буду благодарен.       — Пару минут только, — вытаскивая свой телефон, поднимает указательный палец Расселл. Мнимая попытка собраться перед очередным столь близким нахождением, ведь удовлетворённое трепетание животного нутра на его предложение, всё ещё глушится неловкостью. — Отпишусь Молли, насчёт графика съемок, ибо она уже час ждет, пока я его утвержу.       — Нет проблем, — спокойный кивок головы Макса выходит слишком резким, отдающим нервозностью. Но британец этого не замечает, ибо уже утыкается в рабочий чат, делая вид крайней сосредоточенности. Атмосфера густая, но нейтральная. Никаких запахов и ауры, одна лишь уловимая неловкость и недоговорённость.       Ферстаппен вновь утыкается в телефон и решает отвлечься. Самое смешное, что до прихода Джорджа он всё же ознакомился с фанатской теорией, ну ибо это всё же интересно. Теперь же это ощущается немного неуместно и лишь больше отдает в смущение. Макс негромко выдыхает, вспоминая слова Шарля и напоминая себе, что он взрослый человек. У него есть рот, и он всё проговорит.       — Что ты делаешь? — внезапно спрашивает Джордж, замечая крайне увлечённый взгляд, которым Ферстаппен глядит в мигающий экран своего телефона. Как-то даже становится немного обидно, что он игнорирует присутствие Расселла, оставляя лишь его теряться в неловкости и ощущать напряжение ситуации. Будто он в одиночестве переживал период и все те интимные моменты. Вновь подносит бутылку к губам и начинает пить.       — Смотрю эдиты по нам, — спокойно отзывается Макс, даже не поднимая головы. Джордж давится водой и закашливается. Несколько капель попадают на фирменную футболку, и он спешит утереть тыльной стороной ладони мокрый подбородок. Господи, он правильно услышал? Почему этот голландец лишь спешит добавить неловкости в их ситуацию. Или же это он слишком остро всё сейчас воспринимает?       — Что? — странный шум и глухой вопрос заставляет Ферстаппена наконец-то оторваться от телефона и покосится на него немного странным взглядом с едва уловимыми нотками беспокойства.       — Присматриваюсь, как мы выглядим со стороны, — всё также размеренным тоном, словно всё нормально, объясняет Макс. Взгляд голубых глаз быстро смазывает по Джорджу, пытаясь за что-то ухватиться. Но единственное, за что он ухватывается — это его губы. Мягкие губы. Он дёргается и ловит себя на мысли, что это уже не нормально. — Если есть возможность посмотреть перспективу наших отношений, почему не воспользоваться? Наши фанаты очень талантливы.       — Да неужели? — как-то нервно выдыхает Джордж, чувствуя, как странное смущение красными пятнами покрывает шею. Отворачивается к стенке и быстро обходит диван, на котором восседает Макс, под его пронзительно-насмешливым взглядом.       — Ага, они ещё и AI используют, чтобы заставить нас целоваться, — и как подтверждение он быстро тычет ему свой телефон, где крутится видео с ожившей фотографией. Там они стоят после гонки в Катаре, обозлёно смотрят друг на друга, а после картинка начинает двигаться, до ужаса искривляя лица, и они сталкиваются в кривом поцелуе. Расселл глядит на это нечитаемым взглядом, а после аккуратно ведет немного влево, замечая смеющиеся глаза Макса. Такое чувство, словно он не проводит сразу же ассоциацию с их реальным поцелуем.       — Какая прелесть, — сухо отзывается Джордж, чувствуя, как пятна смущения уже наползают на лицо. Как-то более язвительно прокомментировать у него не получается. Макс прекрасно замечает, как становится неудобно истинному, и не может сдержать слегка самодовольной улыбки. Не то, чтобы он этого добивался, просто это ещё одна эмоция в тот небольшой арсенал, который позволяет себе Расселл. Он же относится к этому более спокойно: воспоминание разговора с Шарлем заметно помогает расслабиться. Поцелуй был из-за периода, свидание — не предполагает под собой что-то романтическое. Всё относительно по-старому, осталось это только с Джорджем обговорить.       — А вообще, ты в курсе, что есть целое фанатское расследование о том, что мы с тобой истинные? — не отрывая увлечённого взгляда от листания твиттера, негромко спрашивает Макс. Расселл, всё ещё пьющий воду позади, косит на его затылок нечитаемый взгляд, пытаясь понять, что отвечать на это.       — Эм… Нет, и, сказать честно, не уверен, хочу ли знать, — как-то отрешённо отзывается он, и Ферстаппен наконец-то дёргается. Вскидывает бровь и, всё также сидя на диване, быстро оборачивается половиной тела к Джорджу, кладя локоть на спинку. Расселл сдавленно сглатывает, когда видит этот заинтересованно-недоумённый взгляд снизу-вверх на него. В невинных голубых глазах сверкают нотки света, отбивающегося от бликов солнца.       — Почему? Это же весело.       — Чем весело? Тем, что найди они какой-то весомый аргумент, и наша связь может вскрыться?       — Странно, что ты об этом говоришь, — спокойно вскидывает плечами Макс, — тебе же всё равно.       — А тебе — нет.       Возражение, сорвавшееся с губ Джорджа, как-то резко обрывает разговор, и гребанная неловкость наконец-то достигает пика. Он ещё немного глядит в глаза истинного, потом мельком скользит взглядом вниз, вновь цепляясь за след на губе, который оставил он, и глубоко вздыхает. Это нужно прекращать.       — Слушай, Макс, я бы хотел кое-что прояснить, — пытаясь не звучать нервно, всё же начинает Джордж. — Господи, это так неловко, — тише шепчет себе под нос, морщась, а после со вздохом продолжает, игнорируя нечитаемый взгляд голландца на себе. — Насчёт свидания. Не прими на свой счёт, но…       — Дело не во мне, а в тебе, и нам нужно расстаться? — с таким же нервным смешком прерывает его Ферстаппен, заставляя парня застыть и глупо моргнуть. Неловкость, которая в момент подбиралась к горлу комом, исчезает, оставляя лишь по-странному весёлую трель атмосферы. Расселл в который раз тупо утыкается в него взглядом.       — Что?       — Прости, не мог удержаться, — отмахиваясь от каких-либо объяснений, мягко улыбается Макс, вставая на ноги и подходя ближе. — Смотри, я понимаю, что твоё предложение насчёт свидания было, скорее всего, сказано из-за гормонов. И я не обижаюсь… В неком роде, мне даже легче. Потому что… ну, это слишком быстро, Джордж, — практически размеренно звучит он, чувствуя, как адски колотит сердце. Нутро озлобленно шипит.       — О, — лишь глупо издаёт Расселл, шире распахивая глаза и несколько раз моргая.       — Но я не против продолжать узнавать тебя, — тут же спешит как-то смущённо дополнить Макс, видя, как лицо истинного не выражает ровным счётом ничего, кроме как загрузки происходящего. — Я бы хотел продолжить это делать, Джордж… Если ты позволишь, конечно.       Голос негромкий, немного неуверенный, но искренний. Эти слова заставляют улыбнуться. Как-то неосознанно и мягко. Расселл видит, как в голубых глазах с серой радужкой напротив играют нотки уверенности, открытости и откровенности. И от этого в груди что-то приятно щемит. Макс хочет его узнать получше. Не из-за связи или же природы. А как человек. Вау.       — Я бы тоже хотел тебя продолжить узнавать, — негромко отвечает Джордж, не прерывая зрительного контакта. Что-то завязывается внизу живота от этой очередной интимности, и мягкость происходящего заставляет немного расслабиться. Возможно, это то самое расслабление от понимания, что он зря переживал, и Макс, его истинный, чувствует сейчас то же самое. Никто не отстает и не спешит в своих эмоциях. Всё просто идет своим чередом. Они хотят друг друга узнать. Расселл быстро моргает, а после, чтобы иметь полную уверенность, всё же спрашивает. Тихо, но уверенно. — Мы ведь оба понимаем, куда это может прийти?       — Ну понимать — не принимать, — со смущенным и нервным вздохом выдыхает Макс, на мгновение уводя взгляд в сторону. Он упускает тот момент, когда невольная улыбка в виде приподнятых уголков губ появляется на его лице, но позволяет ей там быть. Вздыхает, чувствуя едва уловимое приятное трепетание внизу живота, и позволяет ответу сорваться с губ. — Но да. Оба.       Молчание. Тихое, умиротворённое. Наконец-то очерченное в границах и имеющее понимание будущего. Совместного будущего.       Ферстаппен видит, как от его ответа что-то неуловимое загорается в серых глазах. Странные огоньки то ли спокойствия, то ли чего-то ещё. Такого мягкого и тёплого. И от этого ему самому становится спокойно. Нутро затаивается, довольное происходящим. Макс ведёт взглядом вниз, задерживаясь на этих тонких и мягких губах, а после неопределённо цокает языком, утыкаясь глазами им в ноги.       — Но если хочешь — можем называть это свиданиями, всё же, если обращаться к понятию, как таковому, то свидание — это встреча двух людей, которые находятся в отношениях или только начинают их, чтобы провести время вместе и узнать друг друга лучше.       — Блядь, Макс, — со смешком фыркает Джордж, прикладывая два пальца к переносице. Вся особенность момента развеивается и вновь превращается в обычную атмосферу. — Я тебе истеричка что ли, чтобы понятиями размениваться?       — Откуда я знаю, а вдруг? Мы ведь только узнаём друг друга, — лукаво усмехается Ферстаппен, слегка склоняя голову набок. Глядит исподлобья и ждёт реакции. Но Расселл в ответ смотрит как-то уже более устало с чётким посылом: «ты идиот», который читается бегущей строкой в глазах.       — Давай сюда уже свою сыворотку, — решая ничего не отвечать на это глупое предложение истинного, протягивает руку Джордж. Макс улыбчиво хмыкает и лезет в потайной карман рюкзака. Находит чехол с аптечкой и отдает.       — Ты точно умеешь ставить уколы?       — Вот сейчас и проверим, — уклончиво отвечает Расселл и спешит закрыть дверь на замок, чтобы никто случайно во время процедуры не зашёл.       Когда он подходит к столу, чтобы всё подготовить, Макс уже сидит на стуле сбоку, как-то лениво наблюдая за его действиями. Крутит и мнет в руках пластырь, ожидая, когда всё закончится. С неким удивлением Ферстаппен подмечает, насколько мастерски, практически отточено, Джордж отламывает ампулу, набирает сыворотку в шприц, немного жмет, выпуская воздух, и надевает колпачок обратно. Принимается за спирт с ваткой и, подготовив эту составляющую процесса, оборачивается к нему.       Успокаивающий и такой его запах вишни ударяет более явно по рецепторам, и Расселл едва ли сдерживается от того, чтобы не прикрыть глаза в эйфории. Серые глаза утыкаются в залозу, скользят по имени, и это вновь вызывает приятное трепетание внизу живота. Нутро радуется, бурлит, да и само человеческое сознание как-то не может не разделять его чувств. Джордж Уильям Расселл. Его имя на другом человеке. На Максе.       — Не кусать, — замечая эту заминку, с нервным смешком роняет Ферстаппен. Расселл тут же дёргается и отрывает взгляд от своего имени. Чистит горло, а после недовольно косится на парня, чье лицо находится в сантиметрах пятнадцати от него. Слишком близко, но он старается игнорировать этот факт. Голубые глаза спокойные, но полнятся смешинкой. — Хватает того, что сыворотка прекрасно справляется с ролью метки. О самом имени я уже молчу.       — Публично заявлять, что ты моя проблема? Ну уж нет, спасибо — с притворным ужасом закатывает глаза Джордж, пытаясь унять трепещущее чувство внизу живота. Одна мысль о том, что он действительно может пометить Ферстаппена — пугает, но в то же время завлекает. Нутро положительно отзывается, а воспоминания того, как его клыки опасно скользили по залозе во время периода, заставляют вздрогнуть.       — Ты ещё будешь умолять меня позволить тебе это сделать.       — О, это мы ещё посмотрим.       Ферстаппен ничего больше не говорит, лишь с вызовом глядит на британца, прекрасно замечая, как шея того покрывается красными пятнами то ли смущения, то ли раздражения, и просто выбирает тихо сидеть с едва приподнятыми уголками губ.       Джордж быстро ведёт ваткой по залозе, снимает колпачок и, натянув кожу, аккуратно вводит иглу. Макс уже готовился к адской боли, как странное расслабление волнами проходит по телу. Мягкий запах лаванды запоздало доходит до рецепторов, но успевает исполнить свою прямую обязанность успокоения вовремя. Он дёргается и хочет посмотреть на парня, но из-за вынужденного наклона головы не может это сделать. Искреннее удивление из-за столь щепетильной внимательности Расселла к деталям заставляет застыть. То есть, конечно, он запомнил, что это больно, ведь сам ощутил это в омега-центре, но Джордж без лишних просьб и ещё до того, как ввести шприц в залозу, позаботился о том, чтобы ему не было больно.       Расселл, игнорируя это изумлённое недоумение на лице истинного, отодвигается, чтобы взять пластырь. Быстро проводит вновь ваткой по месту укола, и лепит обычный, поверх — как всегда для залоз.       — Это у вас в Мерседесе такие профессиональные тренинги по первой помощи? — негромкая усмешка слетает с губ Макса, когда он проводит рукой по только что приклеенному пластырю. Глаза утыкаются в то, как в момент заметно напрягается силуэт Расселла. Всего на долю секунды тот замирает, позволяя странному страху отбиться во взгляде, а потом выдыхает.       — Да я просто, научился, — спокойно отзывается Джордж. Оборачивается и протягивает ему чехол с аптечкой. — А теперь проваливай к себе, я хочу отдохнуть прежде, чем меня словит Молли и утащит снимать видео для ютуба.       Ферстаппен лишь глядит на него нечитаемым взглядом. Видит задатки очередной отстраненной маски и как-то тяжело вздыхает. Аккуратно подхватывает свои вещи и встает на ноги. Молча доходит до двери и всё же оборачивается, чтобы сказать:       — Спасибо, Расселл.       Нахмуренный взгляд, который пронзает его в спину, заставляет поёжиться, но Макс лишь раздражённо фыркает. Может хоть это даст понять Джорджу, что он тоже умеет закрываться.

***

      Суббота. Отель. Сильверстоун. Великобритания.       21:04

21:01 [Кара]:

Просто к сведению, братец,

мама уже закупилась продуктами

на ужин, поэтому не смей вновь

не прийти. Я тебя искусаю.

      Джордж улыбается сообщению от старшей сестры. Смазывает глазами по иконке, где изображена её детская фотография, которую он установил ей на зло в последнюю встречу, и как-то устало вздыхает. Именно это — не прийти — он и собирался вновь сделать, списав всё на загруженность, но понимание того, что он с зимнего перерыва откровенно игнорирует существование родительского дома, заставляет совесть противно ныть. Ему действительно нужно показаться на глаза матери и показать, что с ним всё хорошо.       Проблема в том, что теперь к расспросам о жизни подключится ещё главная тема на повестке дня — истинная пара. Джордж не говорил своим имя, да и не особо хотел это делать, взирая на то, что они наслушались о Ферстаппене на семейных собраниях и встречах до этого. Но сейчас, когда их отношения с Максом более-менее выровнялись и имеют чёткие границы, точнее этап лучшего познания друг друга, мысль о том, что это можно сделать, невольно появляется в голове и остаётся висеть фоном. Сразу же за ней появляется ещё одна: в целом, пригласить Макса на ужин.       Стук в дверь заставляет вздрогнуть, словно его ловят за просмотром порно. Он резко дёргается и в следующую секунду бесится. Ему казалось, что своё искреннее желание побыть одному и устаканить мысли перед гран-при он донёс предельно чётко каждому из знакомых и близких.       Устало встаёт на ноги, недовольно рычит себе под нос и крайне обозлённо спешит ко входу. Но весь негатив в момент испаряется, когда горький запах грейпфрута ударяет по рецепторам. Дверь открывает он с особым опасением, ощущая странное дежавю.       — Господи, Лан, что случилось? — обеспокоенно выпаливает Джордж, рассматривая, как обычно весёлые и горящие озорством глаза друга, сейчас куда изумруднее из-за слёзной пелены. На щеках заметные мокрые линии от слёз, а губы искусаны до крови. Его челюсти сжаты практически до скрипа, а у линии подбородка — играют желваки.       — Мы с Оскаром поссорились, — шмыгает он носом, топчась на пороге и уводя взгляд куда-то в сторону. — Мы расстались…       — О, — лишь глупо издаёт Расселл, совсем не ожидая это услышать. Альфа-нутро неприятно скребется от вида лучшего друга и просто-таки требует что-то сделать. — Проходи, — отступает он в сторону, тем самым запуская парня в номер. Но стоит ему закрыть дверь, как Норрис наконец-то позволяет себе громко всхлипнуть и закрыть ладонями лицо. — Блин, Лан…       Джордж как-то неуклюже, но аккуратно обнимает Норриса сверху, в один момент осознавая его крохотность и хрупкость. Друг не обхватывает руками в ответ, лишь прижимает их к лицу и плачет. Пытается делать это беззвучно, но всё равно время от времени громкие рыдания вырываются из его груди вместе с рваными вздохами. Горький запах, отдающий грейпфрутом и дешёвыми сигаретами (Расселл как-то невесело подмечает, что это уже скорее из-за сыворотки, ибо так пахнет холодная аура Пиастри), понемногу наполняет гостиную.       Альфа-нутро, которое помнит о своём месте в стае, рычит. Злится на Оскара. И как глава, желает пойти и поговорить, наказать за слезы Ландо. Просто-Джордж молчит. Утешительно гладит друга по спине и издаёт негромкий, шипящий и успокаивающий звук.       — Прости, на меня временами накатывает, — наконец-то, когда всхлипы сходят на нет, разбито шепчет Ландо, немного отодвигаясь от друга. — Я в таких качелях уже два часа провёл, и понял, что больше не могу в одиночестве пялить на стенку. Прости, что пришёл, ты говорил, что хочешь отдохнуть и…       — Успокойся, — мягко обрывает его Джордж, рассматривая, как друг нервно перебирает свои руки. — Ты ведь знаешь, что всегда можешь ко мне прийти. Мы ведь друзья. К сожалению, лучшие.       — Да иди ты, — издаёт смешок сквозь приглушённый всхлип Ландо, несильно ударяя кулачком его по плечу. Расселл и сам невольно улыбается, что эта небольшая попытка пошутить — удаётся.       — Расскажешь? — всё же негромко спрашивает он, пытаясь не давить. — Но если не хочешь, можешь просто…       — Он меня заебал, — честно выплёвывает Ландо, обрывая его на полуфразе. Шмыгает носом, окончательно вырываясь из объятий друга, и направляется к бару, чтобы найти, что выпить. — И сегодня была последняя капля.       Расселл молчит. Лишь глядит, как парень вытаскивает две небольшие бутылочки виски и наливает в один стакан. Подхватывает и агрессивно болтает, рассматривая, как жидкость плещется, стекая по стеклянным стенкам.       — Ты уверен? — осторожно, с украдкой спрашивает Джордж, видя, как тот подносит выпивку к губам. — Завтра гран-при…       — Пф… Гран-при, блядь, — презрительно фыркает Ландо и в два глотка выпивает содержимое. Морщится, утирает рот тыльной стороной. С громким звуком ставит бокал на поверхность и оборачивается к лучшему другу. — Вот скажи мне, когда ваши отношения с Максом дойдут до чего-то большего, вы будете смешивать их с соревнованием?       Вопрос заставляет застыть и несколько раз тупо моргнуть. Это будет слишком нескоро, чтобы об этом думать. Да и быть честным, Джорджу всё равно как-то. Он умеет разделять личное и работу. А если посмотреть на то, что в последнее время их стычки в паддоке и на гонках с Ферстаппеном практически сошли на нет, то отношения, которые они пытаются сейчас наладить, можно сказать, наоборот лишь позитивно влияют на это.       — Эм… кхм… — Расселл запинается на самой идее что-то ответить. Он искренне не знает, что говорить. Ему сначала хотя бы с происходящим разобраться, чтобы в будущее заглядывать. — Ну, мне сложно что-то ответить, ибо всё же это вопрос, который касается нас с Максом обоих… Но, на самом деле, я не вижу в этом проблемы. Всё же это спорт, и мы были соперниками и до этого.       Ландо неопределенно хмыкает, поджимая губы в тонкую линию. Отворачивает голову в окно и рассматривает ночную улицу за окном.       — Наверное, в этом ваше преимущество, вы имели плохие отношения между собой, и знаете, что такое соперничество, — криво усмехается Норрис, как-то слишком рвано ведя головой в сторону. — А наша связь проявилась при первом знакомстве… Когда он вошёл в тот ебучий конференц-зал после подписания своего контракта. Мы даже не были соперниками. Просто знали друг про друга, но никогда особо не пересекались.       Тирада слишком горькая. На надломе, с пропитанными нотками боли и разочарования. И тут не понятно, в чём именно: в Оскаре, в связи или в том, что ситуация Джорджа и Макса не идентична их. Ландо поёживается, обхватывает себя руками, словно в попытке согреться и кусает свою щёку изнутри.       — Лан, что случилось? — осторожно спрашивает Джордж, склоняя голову набок. Аккуратно приваливается бёдрами о рядом стоящий стол и выжидает. — Почему вы расста… — он запинается на слове, понимая, что не хочет озвучивать в голос этот факт. — Почему вы поссорились?       — Я хочу открытости в отношениях, — устало выдыхает Ландо, и от этой необъятной тоски в голосе, Джордж замирает, — а он говорит, что наше признание, как истинной пары побудит спекуляции насчёт чемпионата… Типа… — он как-то безразлично вскидывает плечами, — что вновь начнутся эти слухи с оттенком сексизма, что альфа специально давит на своего омегу и выигрывает… Лидирует в чемпионате.       Норрис вновь шмыгает носом и быстро моргает, пытаясь прогнать очередную волну слёз, которая комом подходит к горлу. Джордж молчит, пытаясь осознать сказанное. Наконец-то пазлики, которых не хватало для полного понимания происходящего между пилотами Макларен, понемногу выстраиваются в хоть какую-то картину. Расселл долгие четыре месяца с начала сезона не мог понять причины натянутых отношений, отдававших «эмоциональными качелями», и уже полностью отказался от любых догадок в сторону «просто забыть и не трогать». Но временами искренне ловил себя на мысли, что, когда всё же сможет постичь природу их отношений — это будет праздник. Сейчас праздником и не пахнет.       — Но самое блядское, знаешь, что? — с горькой усмешкой на грани рыдания в момент риторически спрашивает Ландо. — Что это он дал заднюю… — практически безумным шёпотом добавляет парень, взмахивая указательным пальцем. — Нахера было мне весь зимний перерыв говорить о том, что он хочет, чтобы наши отношения стали более серьезными, что он сделает всё по правилам, поговорит с Заком и Стеллой, насчёт возможности раскрыть истинность, чтобы потом с первыми гонками закрыться в себе и оправдывать это борьбой за титул?!       Гневная тирада Норриса, которую он начинает тихим и устрашающе спокойным, холодным голосом, под конец походит на попытку выплюнуть из себя все негативные чувства. Слишком агрессивно, слишком раздражительно, слишком болезненно. Он чистит горло и наспех вытирает вновь мокрые глаза.       — Я устал от этого, Джордж, — негромко признаётся Ландо, в момент как-то опуская плечи, словно сдаваясь. — От этих ебучих эмоциональных качелей… От Оскара с его вечной маской рассудительности, за которой он прячет себя настоящего… От того, что мне приходится вытаскивать из него хоть что-то в последнее время… — он тяжело вздыхает и закусывает губу. — Я уже заебался каждый раз искать с кем бы пофлиртовать, чтобы он начал со мной говорить! — злобно докидывает он, позволяя себе глухо зарычать. Слёзы вновь расплывчатой пеленой набегают на глаза. — И пытаться говорить, когда он, блядь, каждый раз закрывается…       — Ты выступил инициатором? — негромко спрашивает Расселл, наконец-то решаясь что-то сказать.       — Да, — звук выходит едва слышным, и Джордж понимает, что ответ утвердительный лишь по небрежному кивку. — Я не могу постоянно убеждать себя, что он рано или поздно вновь откроется, и всё будет хорошо. Я не могу это выносить, понимаешь? — зелёные глаза в момент утыкаются в Джорджа, и он прекрасно видит всю эту нагую боль, которой полнится не только нутро друга, но и он сам.       Расселл поджимает губы в тонкую линию, осознавая то, насколько сложная ситуация у парней. С одной стороны, можно понять Пиастри и его вполне разумные аргументы насчёт спекуляций, которые касаются подавления и равноправия. Обществу лишь дай повод — сожрут и растерзают со скоростью света. Но с другой стороны — есть Ландо, который, невзирая на ужасное прошлое, всё же открылся и позволил Оскару занять важное место в своей жизни, и, получив обещания новой ступеньки их отношений, остался ни с чем из-за… страха? Да, наверное, так. Из-за страха Пиастри, что Ландо причинит боль весь этот наплыв комментариев и новостей, если их отношения раскрыть.       — Может быть, Оск просто боится, что тебе будет больно от того, что будут говорить другие и какая будет их реакция? — осторожно спрашивает Расселл, слегка ведя подбородком в сторону. Норрис горько фыркает.       — А разве мне сейчас не больно от этого всего? — он с неким вызовом вскидывает бровями. Голос становится твердым и чётким, с едва ощутимыми нотками дрожи от слёз. — Мне больно. Мне пиздец, как больно, Джордж. Вот здесь, — он криво тычет себе указательным пальцем в грудь. — Мне больно от того, что он меня отталкивает, что он не со мной в эти моменты. Ведь, если он будет со мной, мне абсолютно насрать на всё, что будут говорить другие. Ведь он — главный человек в моей жизни, и я готов идти на жертвы, если он будет рядом.       Ответ сумбурный, сбивчивый, но искренний. Ландо глядит озлобленно, разбито и со всё той же расплывчатой пеленой, которая никак не сорвется вниз слезами. Закусывает нижнюю губу и отводит взгляд, шмыгая носом. Руки дрожат, и он до отчаяния пытается их сжать в кулаки.       Джордж молчит. Как и его нутро, которое затаивается и решает приумерить пыл в желании что-то сделать. Он не знает, что говорить, чтобы не сделать хуже. Ведь он может понять обоих. Искренний страх Оскара насчет, действительно, важных причин — общество злое и только учится уживаться с прогрессом, которое принесла вторая половина прошлого века. Но ему больно видеть Ландо таким. Сломленным, разбитым, уставшим. Противные воспоминания пытаются пробиться в сознание, но он их душит, заставляя сосредоточиться на происходящем.       — Блядь, я ведь так его люблю, — едва слышный шёпот обрывается всхлипом. Друг всё же позволяет новой волне эмоций накрыть его: закрывает ладонями лицо, даёт рыданиям срываться с губ.       Джорджу больно. Медленно он встает на ноги, за пару шагов подходит ближе и вновь аккуратно обнимает друга. В этот раз Норрис всё же обхватывает его руками за спину, утыкаясь лицом в грудь. Футболка тут же мокнет от слёз, а его запах, в целом, походит на кислоту и гниль папайи. Расселл поджимает губы в тонкую и линию и аккуратно кладёт свой подбородок на голову Ландо, ощущая, как она подрагивает от всхлипов. Позволяет ему выпускать эмоции, злиться и проживать. Это нужно. Это обязательно.       — Можно я посплю у тебя? — негромкая просьба спустя некоторое время срывается в воздух и заставляет Джорджа как-то устало, но понимающе вздохнуть. Он опускает взгляд вниз на уставшее, распухшее от слёз лицо лучшего друга. — Я не хочу оставаться один. У меня слишком хуёвые мысли, — Норрис вновь шмыгает носом и судорожно сглатывает.       — Я не против, Лан, но, сомневаюсь, чтобы это понравилось Ос…       — Да пошёл он нахер, блядь, — с очередной волной слёз, выплёвывает он и вновь утыкается ему в грудь. Расселл лишь вновь вздыхает. На мгновение крепче обнимает, прижимая к себе, и ласково поглаживает по содрогающейся спине.       Внутри, за волной сочувствия и мнимого понимания, что-то неприятно тянет. Возможно, осознание, что его ситуация ещё не такая уж и плохая. Или то, что его с Максом ещё это ждёт.

***

      Воскресенье. Паддок. Сильверстоун. Великобритания.       10:23       Ночь выдаётся крайне тяжёлой. Голова гудит, а силы в крайнем упадке. Нельзя сказать, что Джордж особо восстановился после периода, ведь нутро всё ещё время от времени пошатывается, а гормоны могут скакать (например, как вчера во время укола в залозу Макса), но и Ландо, так требовательно прижимающийся к нему весь свой сон, высасывает из него те запасы силы, которые только начали заполняться. Даже на собрании во вторник он не чувствовал себя таким истощённым. Всё же одно дело делиться аурой с друзьями, которые собираются скорее, чтобы вместе провести хорошо время, а другое — с другом, который чувствует себя разбитым и подавленным.       Он потирает лицо и презрительно косится на бутылку воды с мятой. Лучше уж облевать кокпит, нежели выпить хоть капельку этой дряни. Да, и его нутро не бушует, просто утомлённо затаивается, уже желая поскорее отправиться на летний отдых. Благо, это последнее гран-при и перерыв. За этой мыслью идёт напоминание о семейном ужине, и то, что ему стоит предложить Максу пойти с ним. Не как пара или истинный, просто, чтобы… ну познакомить его ближе с семьей, да и показать, где он рос. Всё же, они договорились узнавать друг друга. Да и это просто предложение, не факт, что он согласится, так ведь?       Но правда в том, что Джордж хочет, чтобы Макс согласился. Всё же это его мнимая попытка открыться, шаг вперёд к доверию, который он бы хотел, чтобы тот принял. Особенно взирая на то, что после четверга тот обходится лишь дежурными кивками и диалогами. Не сказать, что у них и время есть особо пересекаться и говорить, но некое раздражение, смешанное с разочарованием трудно не заметить. И у него целых ноль догадок из-за чего.       — Джордж, ещё немного и все подумают, что я тебя пытаюсь перетащить в команду, — добродушный голос Хорнера заставляет вернуться из раздумий в реальность. Мужчина стоит у входа в моторхоум Ред Булл Рейсинг, и с лукавой усмешкой глядит на него.       — Ну, будет хорошая ответка Тото, который тянет с контрактами и пускает слухи о Максе в Мерседесе, — попытка звучать лукаво не удаётся, голос скорее уставший. Расселл подходит ближе и не успевает спросить, где собственно причина, по которой он сюда пришёл, как Ферстаппен вылетает из здания и останавливается в метре от них, словно перед ним возрастает невидимая стена. Утыкается нахмуренно-вопросительным взглядом в Джорджа.       — Ну, я пошёл. Не загрызите друг друга, щенки, — негромко усмехается Кристиан и уходит быстрее, нежели бы смех вырвался из его груди. Парни проводят его нечитаемым, даже уставшим взглядом, а после переглядываются.       — Привет, слушай, я…       — От тебя несёт Ландо за версту, — этот факт вылетает со рта Макса быстрее, нежели его человеческая половина успевает заткнуть животную. Слишком уж сладкий запах папайи исходит от истинного. Расселл замирает на мгновение, напрочь забывая о том, что хотел сказать. Его удивляет не то, что говорит Ферстаппен, а то, каким тоном он это произносит: как-то резко, грубо и недовольно.       — Неудивительно, ибо он провел ночь со мной, — спокойно отвечает Джордж. Осознаёт двузначность фразы он уже постфактум, когда видит, как вытягивается лицо голландца, как напрягаются его плечи и как недовольно дёргаются брови.       — То есть, как провёл?       Максу все равно. По крайней мере, в этом его отчаянно старается убедить человеческая половина. Но вот омега-нутро бушует, принимает оборонительную позицию и практически утопает в желании обозначить свою территорию и исцарапать лицо Норрису. Красная табличка «измена» неприятно мигает в сознании, и его запах невольно изменяется на резкий, от которого хочется закашляться.       — Ты ревнуешь? — вместо ответа задаёт встречный вопрос Джордж, непроизвольно растягиваясь в самодовольной улыбке. Подходит немного ближе, чтобы шум паддока полностью глушил их разговор. Потом слегка склоняет голову на бок и изучает, как ведёт себя Макс. Знакомый запах вишни с нотками гнилизны тотчас ударяет по рецепторам.       — Нет.       — Я так и понял.       — Я серьёзно не ревную.       — Да я понял, можешь не повторять.       Расселл не может спрятать улыбку. И тут он искренне не знает, чья она: альфа-Джорджа или просто-Джорджа. Наконец-то со стороны Ферстаппена проявилась иная эмоция, нежели дежурная вежливость и едва уловимая раздраженность. Он зло сопит, злясь на природу и на себя.       — Ладно, я ревную, — скрипя зубами признаётся он, и в ту же секунду докидывает: — но непроизвольно, это всё омега-нутро.       — Ладно, прости. Я неправильно сформулировал. Ландо вчера пришёл ко мне расстроенный ссорой с Оскаром. Мы говорили, лёжа на кровати, а после так и уснули, — разводит руками Джордж.       — В обнимку, раз так провонялся Норрисом.       — Да, в обнимку, — спокойно подтверждает Расселл, словно в этом нет ничего такого. Макс дёргается и недовольно сощуривает глаза. — Он мой лучший друг, помнишь? А ещё в моей стае. Кстати, как и ты, но ты, в отличии от него, этот факт слегка игнорируешь, пренебрегая поддержкой, разговорами и собраниями.       — Мне не нужна поддержка, — тут же машинально отрезает голландец. Это заставляет Расселла устало вздохнуть и слегка склонить голову. — Ладно нужна, но не сейчас… Я пытаюсь… И всё ещё борюсь со своими травмами, Джордж. Радует то, что в эти гоночные выходные нет отца, который бы мне тыкал «слабостью» каждые пять минут.       — Я всё ещё могу…       — Я сам с ним разберусь, — спокойно, но с едва заметным давлением прерывает Ферстаппен.       — Как хочешь, — отмахивается Джордж, понимая, что особо ничего здесь не добьется. — Но я рядом.       На последней фразе, сказанной таким спокойным голосом, Макс замирает. Чувствует, как внутри разливается очередная волна тепла. Защиты. Той самой, которую ему хотелось всегда ощутить ещё с детства. И той, которую Расселл даёт. Невольно, спокойно и уверенно. Постепенно подталкивая к пониманию, что он не один. И больше не будет.       — Слушай… эм… — Макс как-то настороженно глядит на неуверенность, которая полнит Расселла и невольно напрягается. — Завтра я еду на ужин с семьёй, и если ты хочешь — можешь присоединиться. Это ни к чему не обязывает, если что. Просто предложение, — он пытается звучать ровно, но голос то и дело сквозит нотками нервозности. Заламывает свои руки, утыкаясь взглядом куда-то в пространство между ними. — И если ты согласишься, ну… я не принуждаю тебя говорить о нашей связи, если ты не хочешь… Будешь на правах друга, как и Алекс обычно. Это просто ужин… ну, с моими.       Ферстаппен заинтересованно хмыкает. Не сказать, что он не знаком с семьёй Джорджа, всё же в паддоке за годы пересекались, но это предложение вызывает странное предвкушение. Возможность узнать Расселла куда больше: со стороны детства и семьи.       — Я, на самом деле, не против, — спокойно пожимает плечами Макс. — И если ты хочешь — можем спокойно рассказать о нашей связи. Всё же сомневаюсь, чтобы твоя семья хотела тебе навредить, рассказав эту информацию.       — Это да, — заметно расслабляясь, выдыхает Джордж. — Я бы хотел сказать, на самом деле, ибо устал придумывать отговорки для мамы с Карой. Они очень уж сильно хотят знать.       — Тогда скажем в подходящий момент на ужине, — приподнимает уголки губ голландец. — Я своим не говорил, но более чем уверен, что отец звонил маме, чтобы поссорится и обвинить её в том, что её поганые яйцеклетки привели в этот мир омегу, а не альфу. Ибо после того, как фотографии с моим избитым лицом появились в прессе, она написала, что просто любит меня и чтобы я не слушал отца, — Джордж невольно напрягается, вспоминая увечья, которые нанес Йос Максу. — Виктория же молчит, но, скорее всего тоже в курсе. Поэтому прости, что не посоветовался, но, по факту, я и не особо влиял.       — Да всё нормально, — спокойно кивает Расселл. — Понимаю.       — Ладно, — вздыхает Макс, поглядывая на наручные часы. — Мне пора идти. Удачи на гонке.       — И тебе.       Джордж проводит взглядом спину истинного и с неким расслаблением понимает, что самая простая часть позади. Осталось пережить расспросы.

***

      Понедельник. Первая негоночная неделя. Семейный дом Расселов. Висбек. Великобритания.       17:39       К большому удивлению Джорджа, семья спокойно реагирует на его «плюс один», когда он пишет об этом в семейном чате, обозначая, что это помимо Албона. Мысль о том, что они ни о чём не расспрашивали, сменилась тем, что они всё же понимают, кого Джордж может с собой привести — истинную пару. Хотя увидь они Макса с ним на пороге, точно будут в недоумении, взирая на то, что они знакомы долгие годы и как-то друг друга не жалуют.       Ферстаппен как-то насмешливо сводит брови, когда вместо привычной отстранённой маски на лице Джорджа замечает странную тень нервозности. Он кусает внутреннюю сторону щеки, глаза как-то испуганно мечутся по дому, к которому они подходят.       — Это ненормально, что ты слишком нервный. Это мне нужно таким быть, всё же это твоя семья и, по факту, я в роли… м-м-м… парня? — Джордж дёргается и наконец-то обращает внимание на рядом идущего. Глядит как-то недоумённо, пытаясь игнорировать то, как одобрительно скулит альфа-нутро на эти слова.       — Что?       — Ну, знаешь, как в этих романтических фильмах, где семья оценивает парня их принцессы, — пытаясь не смеяться, разжевывает Макс. В следующую секунду Расселл пронзает его лишь более недовольным, предупреждающим взглядом. — Господи, да успокойся ты. Тебя так мой отец не нервирует, как собственная семья. Или это моё присутствие?       — Господи, просто помолчи, — сквозь зубы выдыхает Джордж, на мгновение прикрывая глаза. Ферстаппен усмехается и первым стучит в дверь, тем самым не давая парню взять паузу, чтобы ещё минут пять стоять на крыльце, как они это делали у машины. — Блядь, Макс, ты…       — Джорджи, не матерись, — поучительная фраза звучит сразу же, как только открывается дверь. Молодая и симпатичная девушка, немного старше их, но с таким же носом, как у Джорджа, глядит с некой насмешливой укоризной. — Мама услышит — привет полуторачасовая лекция, а мне уже практически сорок, чтобы я их слушала. Да и детей сегодня не взяла, чтобы ими прикрыться.       — Кара, — с неким расслаблением выдыхает Джордж, и Макс с неким упоением глядит, как на его лице расцветает мягкая, искренняя улыбка. И приятное тепло от этой версии Расселла понемногу растёт внутри.       — Привет, малой, — усмехается она и позволяет ему себя обнять. Парень обхватывает её в медвежьи объятия, ведь с её небольшим ростом другие и не выйдут, а после оставляет крайне слюнявый поцелуй на щеке. — Ты как был противным засранцем, так и остался, — с наигранным недовольным смешком закатывает глаза Кара, утирая последствия братской любви. Джордж лишь ехидно хохочет, а Ферстаппен не может поверить, что видит столь открытого истинного.       — Это…       — Макс. Я знаю. Мы знакомы всё же, — прерывает его девушка и протягивает руку навстречу. — Привет, рады, что ты присоединился к ужину. Не буду делать вид, что я не в шоке от вашей дружбы, но пока что оставлю вас без расспросов.       — Ты бы знала, в каком шоке мы до сих пор, — с ухмылкой отзывается Макс, невольно смазывая взглядом по выглядывающему из-под воротника футболки пластырю Джорджа. Девушка обводит их недоумённо-лукавым взглядом, а после чистит горло, отмахиваясь.       — Окей, оставим это, как тему для разговора на ужин, — улыбается она. — Так, нам нужно подождать отца с Бенджи с работы и Алекса, но думаю, что скоро уже сядем за стол. Я пойду и помогу маме, а вы найдите, чем заняться.       Джордж кивает, заметно расслабляясь тому, что отца ещё нет, и не успевает спросить, нужна ли помощь, как девушка быстро скрывается в одном из многих поворотов дома. Намёк не мешать и ждать команды — предельно ясный.       Макс с крайней степенью интереса рассматривает семейные фотографии, когда Расселл от незнания, что делать и как унять странное волнение, решает показать ему дом. Практически ничего не говорит, лишь потешается маленькому Джорджу. В отличии от своего истинного у него нет ни капли беспокойства. Наоборот, ему даже как-то нравится, что он имеет возможность попасть на эту сторону жизни парня. Особенный восторг у него вызывает детская комната Расселла, которую тот решает показать в последнюю очередь.       Довольно просторная и в светлых тонах. Слева от входа — полки с кубками и наградами за юниорские гонки, справа — рабочий пустой стол и окно. Посреди — большая кровать, а немного в сторону — старый игровой манипулятор для гонок с несколькими экранами. Странно, что Расселл его с собой не забрал, или у него новый есть? В любом случае, в голове Макса уже прокручивается возможность как-нибудь подбить Расселла провести с ним стрим и посоревноваться на трассе ещё в онлайне.       — А это что за кубок? Почему он здесь… А, — Ферстаппен вытягивает из картонной коробки в углу запылённую награду. В отличии от других она совсем не ухоженная: позолота кое-где отпала, а уголок подставки надломан, словно при падении. — Это тот самый, да?       Джордж оглядывается через плечо и утыкается нечитаемым взглядом в один из самых больших кошмаров своего детства. Воспоминания безнадеги, усталости и разочарования комом подкатывают к горлу, руки едва на мгновение сжимаются в кулаки. Грустно хмыкает и кивает.       — Я думал, что выбросил его.       — Твои достижения не виноваты в том, что имеют негативный окрас, — спокойно роняет Макс, покручивая в руках кубок. — Господи, это так по-уебски сказать ребенку, что ему нельзя заниматься любимым делом после того, как он выиграл гонку в нелюбимом деле. — Расселл лишь молчит. Он не знает, что говорить, и возражать, защищая отца, тоже не собирается. — Точно не хочешь создать клуб анонимных детей абьюзивных отношений?       — Блядь, Ферстаппен, — с горьким смешком взвывает британец, отрицательно покачивая головой.       — Макс, — негромко исправляет его парень. — Меня зовут Макс.       — Макс.       — Так-то лучше.       Ферстаппен ловит тень улыбки на лице Джорджа, и позволяет себе подарить ответную. Этот вид открытого в своих эмоциях и воспоминаниях истинного, пусть они и неприятно давят на атмосферу комнаты, заставляет что-то трепетать в груди. Странное предвкушение зарождающейся связи, чего-то большего, и понимание, что Расселл от него не закрывается. По крайней мере, не прячет эти болезненные воспоминания и эмоции.       Когда Джордж вновь отворачивается от него, Макс позволяет себе уткнуться в него взглядом. Спина, которая обычно крайне натянутая и напряжённая, сейчас больше понурая, нежели расслабленная. Плечи ссутулены, а голова склонена набок, словно в попытках рассмотреть что-то впереди. Но Ферстаппен знает, что он глядит на свои детские фотографии, висящие на стене.       Голубые глаза утыкаются в снимки, и он замечает маленького Джорджа в футбольной форме с мячом в руках. Такой голубоглазый и улыбчивый. Счастливый. Ещё не познавший разочарований в жизни и близких людях. Ещё верящий в свои мечты и то, что любимое дело останется с ним на всю жизнь. Внутри что-то тянет, едва ощутимая мягкая нить тепла и желания что-то сделать.        «А я футбол любил больше гонок. И люблю.»       Макс опускает взгляд на кубок своих руках, покручивает и, кажется, что рассматривает. Но на самом деле, глядит сквозь, ведь в голове понемногу зарождается довольно внезапная, но интересная идея.       — Ты не против, если на этой неделе собрание организую я? — неожиданно спрашивает он, на мгновение крепче сжимая ножку кубка. Джордж от внезапности хмурится, утыкая вопросительно-удивлённый взгляд в истинного. — Что? Я тоже хочу какую-то активность предложить. А то только ваша четвёрка занятия выбирает. Пусть это будет желанием новичка.       — По такой логике, Кими должен первым организовывать, — с тенью насмешливой заинтересованности отзывается Расселл. — Впрочем, если мы и на этой неделе не дадим ему отдых в горах, боюсь, что он окончательно взорвется от своих негативных эмоций и страданий по Берману.       — Думаю, я смогу разобраться и с первым, и со вторым, — спокойно заверяет Макс, и его голос звучит странной лукавостью. Джордж на это даже не хмурится, лишь неоднозначно вскидывает плечами.       — Ну раз так хочешь — ради бога. Напишешь в чат свою идею и место, и пусть парни согласятся.       — А разве разрешения главы не хватает? — невинно интересуется Ферстаппен, и тут же ёжится от предупреждающе колючего взгляда Джорджа. — Я не буду игнорировать очевидный факт твоего главенства.       — Я не просил его игнорировать, я просил его не озвучивать, — пытаясь звучать спокойно, возражает британец. Оборачивается всем телом к истинному и невольно нависает. Но Макс едва вскидывает бровями на это, чувствуя, как омега-нутро положительно отзывается на столь близкое нахождение. Как-то даже смешит, что попытка возвыситься и показать авторитет превращается в то, что омега-Макс находит это возбуждающим. — В целом, не лезть в иерархию группы.       — Что у тебя за проблема с этим? — искренне и негромко интересуется Ферстаппен. Он рассматривает, как безэмоциональная маска вновь наползает на лицо Джорджа, как в глазах селится странная пустота и как тот поджимает губы в тонкую линию. Боже, эти губы. Он невольно косит на них мимолётным взглядом, вспоминая их мягкость. И это отдаётся приятным трепетанием внизу живота, заставляя глупо моргнуть.       — Сейчас у меня проблема с тобой, — заметно раздражаясь, фыркает Расселл. Не замечая того, как невольно сокращается расстояние между ними, он подсовывает лицо ближе, не отпуская взглядом глаза напротив. — Макс, повторяю ещё раз: у нас с Оском равные права. Точка.       — Но…       — Мальчики-и-и! — радостный голос Кары обрывает нарастающую перепалку. Те, наконец, осознавая, насколько близко друг к другу, как-то резко и неловко отодвигаются, замечая, как легко смешиваются их феромоны в воздухе. За несколько секунд сестра появляется в дверях с крайне лукавой улыбкой. Приваливается плечом к дверной раме и скрещивает руки на груди. — Алекс пришёл, можем садиться за стол.       Она переводит внимательный взгляд с Джорджа на Макса, и наоборот, прекрасно замечая напряжённую атмосферу и раздражение брата. Слегка поёживается на ауру холода, отдающую морозным утром, и наигранно морщится, цокая языком.       — Я уже и забыла, какой ты холодный, — усмехается она, спокойно сверкая своими клыками. — Тебе нужно чаще приезжать, а то скоро забуду, как ты выглядишь.       — Ты всегда можешь включить SkySport и мной полюбоваться, — заметно расслабляясь, отзывается Джордж. Подходит к сестре и, поддаваясь порыву, обнимает за плечи. Та улыбается, кладя голову ему на грудь, но не обвивает руками в ответ. Просто слегка покачивается вместе с ним, со всё так же скрещёнными на груди руками.       — Нет чтобы сказать о том, что звони почаще или же приезжай в гости, так он мне про телевизионный канал заявляет, — наигранно-обиженно цокает языком Кара, сощуривая глаза. — Макс, ты тоже так своей сестре говоришь?       — Эм… — голландец, который с заметным интересом наблюдает за отношениями Расселлов, подмечая ту самую открытость Джорджа, которой просто так не добиться, от внезапности вопроса дёргается и как-то глупо утыкается в девушку. — У нас с ней сейчас не настолько близкие отношения, как хотелось бы.       — Оу, — Кара извинительно морщится, замечая, как удивлёно-нахмуренно косится на парня брат. — Прости, если полезла куда-то не туда. В любом случае, предлагаю не развивать негативную атмосферу, а просто хорошенечко поесть. Мама приготовила пастуший пирог!       — Я её обожаю.       — А я её люблю. Вот и ответ, почему я её любимица, — заливисто хохочет Кара и, позволяя себе ударить брата по пояснице, быстро ныряет между его рукой и дверным косяком, чтобы первой спуститься в столовую. Джордж не сдерживается и искренне смеётся на это детское поведение старшей сестры. Глядит, как её силуэт быстро исчезает на лестнице и переводит взгляд на Макса.       Тот всё так же стоит с кубком в руках посреди его детской комнаты и со странной тенью улыбки глядит на него. Расселл, который мелькал перед ним эти две минуты назад, был мягким, открытым и искренним. Словно вновь стал ребёнком, который не познал никакого дерьма в жизни. Хотя Макс уверен, что оно было. И это не только о запрещённой футбольной мечте, но и чём-то ещё. О том, к чему Джордж отчаянно его не подпускает, и от чего сам отчаянно бежит.       — Пошли ужинать, — кивает Расселл и, едва его дожидаясь, исчезает за дверью.

***

      Понедельник. Первая негоночная неделя. Семейный дом Расселов. Висбек. Великобритания.       18:23       Ужин проходит, на удивление Ферстаппена, спокойно. То есть, странные взгляды из-за их внезапной дружбы с Джорджем, всё же были. И все, кроме Албона, поначалу утыкались в их сторону, видимо, чтобы точно убедиться, что он не галлюцинация. Но обычные темы о детях, проблемах, кто где был и что всем стоит собраться вместе на Рождество, быстро помогают спокойной атмосфере взять верх. Макс даже ловит себя на горьком вопросе: у всех ли нормальных семей такие семейные вечера — норма?       Мысль о том, что им как-то нужно всё же рассказать о своей связи, даже несмотря на то, что Джордж не давит и не напоминает, прерывается тем, что Стивен внезапно начинает как-то слишком дотошно расспрашивать младшего сына о гонках. И от этого аура рядом сидящего парня едва заметно пошатывается. Точнее для Макса крайне заметно, ведь нутро противно скребётся, требуя поддержать своего альфу.       — Пап, просто плохой уик-энд, бывает, — устало отзывается Джордж.       — То есть тебе нормально, что ты занял десятое место, едва заехав в баллы? — как бы между прочим спрашивает Стивен, разрезая мясо ножичком. Макс на секунду замирает, слыша очевидное давление, и переводит взгляд на рядом сидящего истинного. И на лице того нет привычной маски отстранённости. Наоборот, там странная тень меланхолии и чего-то ещё.       — Я только восстанавливаюсь после периода — это нормально, — глухо отзывается Джордж, но его голос скрипит.       — Оскару это не мешает, лидирует в чемпионате.       — О, а ты посвящён в тайну здоровья Оскара? — с едва заметными нотками язвительности тут же спрашивает он, с вызовом глядя на отца. Алекс чистит горло и как-то нечитаемо глядит то на друга, то на его отца. Хватается за бокал с вином и лишь прикладывает к губам. Макс вопросительно на него смотрит, пытаясь понять, нормальна ли эта динамика.       — В любом случае, это ему не мешает, Джордж, — с всё теми же нотками давления отрезает Стивен, игнорируя пронзительный взгляд жены рядом. Кара тяжело вздыхает, а Бенджи закатывает глаза.       — У Макларен болиды быстрее в этом сезоне, — продолжая игнорировать отца, сухо отзывается Джордж. Это получается плохо, ведь в один момент его нож со скрипом проходит по тарелке, заставляя всех поморщиться. Атмосфера за столом понемногу сгущается, и Макс с некой невеселой усмешкой ловит себя на мысли, что всё как дома.       — Возможно, но вот у Макса…       — Стивен, — внезапно с давлением встревает в разговор Эллисон, бросая давящий взгляд исподлобья на мужа, — прекрати, — а после наклоняется ближе и едва слышно добавляет: — Или ты хочешь, чтобы сын ещё год не приезжал?       — Если это ему поможет стать лучше, то…       — Кстати, Джордж говорил вам, что я его истинный? — невинный вопрос заставляет всех застыть и глупо моргнуть. Макс спокойно отправляет в рот немного пирога, игнорируя ошеломлённые взгляды со всех сторон. Даже рядом сидящий Джордж заметно выпрямляется, утыкаясь в него недоумённо-вопросительными глазами. А вот Алекс явно наслаждается этим моментом, переводя взгляд с одного парня на другого. — Поэтому это даже моя вина, что Джордж так плохо отходит от периода, и так плохо провёл гонку, — словно в этом ничего такого и это не личная тема с уклоном в возможный секс, спокойно говорит Макс между пережевываниями. Выглядит крайне невозмутимым, когда оглядывает застывшие от шока взгляды за столом. После этих слов даже Албон, который о периоде друга узнал несколько минут назад, не может сдержать своего изумления: его нижняя челюсть ещё немного и встретится с тарелкой.       Ощутимая атмосфера неловкости понемногу заполняет столовую. Джордж, который ещё несколько секунд назад был готовый развить перепалку с отцом, устало вздыхает и недоверчиво глядит на истинного:       — Это, по-твоему, подходящий момент? — тень смешка играет в уголке его губ.       — А разве нет? — мило улыбается в ответ Ферстаппен, лукаво сверкая своими глазами, и берётся за бокал вина. От этих переглядываний истинных семейство Расселлов лишь больше теряется, полностью обескураженное открывшейся правдой. — Предлагаю за это выпить. Надеюсь, вы примите меня в семью?       — Я всегда поражалась тому, как ты можешь удивлять, братец, — первой отмирает Кара. Усмехается и берется за свой бокал. — Макс, считай, моё сердце твоё.       — Приятно знать, но я всё же наделся, что Джордж мне свое сердце отдаст быстрее, — безобидная шутка заставляет Алекса насмешливо фыркнуть и уставиться на друга, в тот же миг покрасневшего напротив. Расселл заметно замирает на эти безобидные слова, чувствуя, странное трепетание где-то внизу живота. Нутро молчит, явно удовлетворённое происходящим.       — Что же, — чистит горло Эллисон, понемногу расплываясь в сдержанной улыбке, — это неожиданно, но я рада, если вы…       — Мы только учимся с этим уживаться. Мы не пара, мам, — спокойно объясняет Джордж, прерывая женщину.       — В любом случае, Макс, рады приветствовать в семье, — она также поднимает бокал, кивает и быстро отпивает, словно в попытке привести себя в чувство. Это по-странному смешит Ферстаппена, но он старается не выдавать уж слишком явное наслаждение этой ситуацией. Аккуратно переводит взгляд на главу семейства, который с момента их признания не сказал ни слова. Просто размеренно жуёт, рассматривая их, словно ожидает хлопушек и громких возгласов «розыгрыш»!       — Погоди, а как это ваша связь только сейчас проявилась? — внезапно задаёт интересующий вопрос Бенджи. Все вновь обращают внимание на парней, понимая, что это действительно интересное замечание. Макс замирает с едва заметной улыбкой на лице, теряясь. Мысли слишком путаются, чтобы найти хоть какой-то адекватный ответ, не раскрывая его халатного отношения к здоровью.       — А, это…       — А вот это уже, — спокойно улыбается Джордж, едва ощутимо кладя ладонь на колено Ферстаппена, словно в поддержке, — история умалчивает, — прикосновение холодных пальцев сквозь ткань джинсов заземляет, и заставляет выдохнуть. А ещё, смазав по этому удивлённым взглядом, уставиться в уверенный профиль рядом сидящего Расселла. — Чудеса природы.       — Макс, если не секрет, так ты бета или омега? — внезапно всё же подает голос глава семейства, склоняя подбородок к плечу.       — Стивен, — с предупреждением отзывается Эллисон, глядя на мужа. Но тот никак на неё не обращает внимание, испытывающим взглядом косясь в сторону парней. Ферстаппен замирает. Неожиданная встреча со страхом слабости, и тем, что ему нужно озвучить в голос свой вид, отбивается от стенок мозга отцовским презрительным голосом. Но он исчезает, когда ощущение холода ползёт немного вверх по бедру. Макс чувствует, как ладонь Джорджа крепче сжимает его колено, поглаживая, словно говоря: «я здесь», а после встречается с его уверенным, подбадривающим взглядом.       — Ты не обязан отвечать, если что. И если пошлёшь моего отца — я тоже пойму, — наклонившись ближе, так, чтобы услышал лишь истинный, проговаривает Джордж. Ловит то, как Макс заторможенно кивает на эти слова, а после отодвигается, всё ещё не забирая своей ладони. — Пап, ты слышал такое выражение, как «медицинская тайна»?       — Джордж, всё нормально, — не давая перепалке начаться, спокойно, но с ощутимой неловкостью начинает Ферстаппен. — Вообще, это секрет, и прошу вас никому об этом не говорить, но я — омега.       — Омега? — как-то изумлённо от неожиданности ответа переспрашивает Стивен, а после позволяет тихому и недоверчивому смеху сорваться с губ. — Да, Джордж, вот уж не думал, что твой омега будет куда лучше тебя в…       — Папа, молчи, — уже более раздражённо давит Кара, резко поворачивая голову к рядом сидящему отцу, при этом обдавая холодным взглядом. Макс, который в момент уже думал, что его вновь ткнут лицом в слабость, хмурится, замечая то, как напрягается рядом Джордж. Алекс, напротив, как-то обречённо негромко цокает языком.       — Какая ирония, — всё же не сдерживается и добавляет Стивен, фыркая себе под нос. Эллисон лишь устало опускает плечи.       — Пап, — встревает в разговор Бенджи, но не успевает что-то особо и сказать, как слышится скрип стула по полу.       — Спасибо, мам, очень вкусно. Но я наелся, — в момент сухо отрезает Джордж. Хватает салфетку, показательно вытирает губы и, бросив её в свою тарелку, быстрым шагом уходит прочь.       Макс замирает, провожая его взглядом. Шлейф холода, который остаётся от него, заставляет нутро пронзительно заскулить. Ему не нравится, что истинный расстроен. Но и сам Ферстаппен этому факту не особо рад. А ещё он не знает, что ему делать. В горло больше ничего не лезет, а желание подняться и уйти следом в момент берет верх. К стульчику его прижимает рука Кары на колене, где ещё несколько секунд назад, покоилась ладонь Джорджа, и понимающий взгляд Алекса.       — Дай ему немного времени, — слегка склонившись ближе, шепчет девушка, с заметной уверенностью в глазах.       — Пап, тебе обязательно это было говорить? — устало вздыхает Бенджи, поворачивая голову к мужчине во главе стола.       — Он давно уже должен был быть…       — Заткнись! — внезапно строгим и раздражённым голосом шикает Эллисон. — Ты доиграешься до того, что однажды твой сын не только не захочет с тобой говорить, но и в жизни своей видеть!       Ферстаппен сдавленно сглатывает, понимая, что не знает, что ему делать. Он чувствует себя лишним наблюдателем того, чего не должен видеть. Молчит и слушает, как ссора только больше набирает обороты, искренне желая пойти и найти Джорджа. Поговорить и поддержать. Но поскольку его сестра посоветовала дать ему время… Он негромко чистит горло.       Ироничная мысль о том, что им обоим не повезло с отцами, как-то невесело отдаётся внутри. В неком роде теперь ему немного становится понятно это искреннее желание держать всё под контролем, которое временами доходит до абсурда. Попытка достичь того, что порадовало бы отца, сквозь призму уверенности, что стать лучшим поможет лишь безэмоциональная отстранённость. Конечно, голландец понимает, что есть что-то ещё, но и воспитание Стивена оставило свой отпечаток.       Макса спасает Албон. Под лукавым взглядом Кары, понимающе-злым — Эллисон и нечитаемым — Стивена, он заявляет о сильном желании подышать свежим воздухом и, подхватив Ферстаппена под руку, практически вытаскивает на задний двор. С заметным расслаблением шумно выдыхает, когда семейная атмосфера с примесью раздражительного холода ауры Стивена, остаётся позади.       — Ну ты, конечно, и нашёл способ разбавить атмосферу, — усмехается Алекс, присаживаясь на диванчик, стоящий на крыльце.       — Он всегда так Джорджа упрекает? — игнорируя замечание, задает интересующий его вопрос Макс.       — Стивен? — словно и так не понятно о ком парень, переспрашивает Албон. — Да, есть время от времени. Пытается вывести Джорджа из себя.       — Зачем? — искренне хмурится голландец, опускает взгляд в свой бокал с вином и оставляет его на ближайшей поверхности.       — Он думает, что если он вновь перестанет быть таким сдержанным и закрытым, как в подростковые годы, то быстрее станет чемпионом. Всё же Джордж подряд стал чемпионом Формулы-3 и Формулы-2, когда позволял эмоциям и адреналину брать верх.       Странное оправдание заставляет Ферстаппена нахмурится. Что-то в его картине мира и попытках понять Расселла не сходится. Слишком много странных кусочков информации, которая друг с другом не стыкуется.       — А почему он такой… сдержанный? Зачем этот самоконтроль и отрицание силы? — негромко выдыхает свой вопрос Макс, рассматривая, как Албон вертит в руках ножку бокала. — Он не всегда таким был?       — Джордж? — мягко улыбается он. — Нет, конечно. До определённого момента — это был один из самых весёлых и громких, в хорошем понимании этого слова, людей. Ты бы видел его в семнадцать лет — удивляюсь, как он не попался полиции за свои приколы. Однажды в три ночи он решил, что доебаться к компании старших альф, будет весело, отчего практически побил рекорд Усэйна Болта, убегая к дому.       — Ты не ответил на первый вопрос, — ровным тоном подмечает Ферстаппен. Он видит, как едва заметно и рвано втягивает носом воздух Алекс, а после закусывает уголки губ изнутри. — Почему он так помешан на самоконтроле и отрицает всё, что указывает на его силу?       — Макс, тебе просто кажется, что он помешан. На самом деле, он просто такой какой есть. Повзрослел и всё, — мягкая искренняя улыбка действительно могла бы убедить Ферстаппена, если бы не то, как Албон перед этим прятал взгляд и пытался соскочить с темы. — Мы все со временем меняемся.       — Да, под влиянием разных ситуаций, — как бы между прочим кивает Макс, искренне бесясь, что и тут он встречает каменную стену. — Слушай, ну я же не тупой. Ты ведь врёшь.       Алекс молчит. Глядит пронзительно и как-то слишком горько. Так, словно внутри ведёт целую борьбу, что ему делать: рассказать правду или же продолжать гнуть свою линию до конца. Он медленно вздыхает, бросает взгляд куда-то вдаль на поля и измученно улыбается.       — Это не моё прошлое, чтобы я тебе о нём рассказывал, Макс, — негромко роняет он. — И скажу больше, и не только прошлое Джорджа, чтобы он тебе об этом рассказывал. Порой мне кажется, что он всё ещё себя не простил, несмотря на некоторые факторы, которые есть сейчас.       — Простил? — глупо переспрашивает Ферстаппен. — За что?       — Не моё прошлое, — мягко напоминает ему парень, а после выпрямляется и как-то слишком бодро хмыкает. — Думаю, Джордж уже остыл, чтобы ты мог с ним поговорить о встрече с его семьей, — словно ставя точку в этом разговоре, он кивает в сторону фермы, среди которой затерялся друг. — Только, Макс, будь терпимее к своим желаниям узнать то, чего нет. Не дави, ибо будет хуже. Поверь. Дай ему время.       Алекс поднимается на ноги и подхватывает бокал Ферстаппена.       — Уверен, что найдешь его у конюшни.       Дверь в дом хлопает быстрее, нежели Макс успевает спросить что-то ещё. Остаётся один на крыльце, с множеством вопросов и чётким пониманием, где сможет найти ответы.

***

      Понедельник. Первая негоночная неделя. Семейный дом Расселов. Висбек. Великобритания.       19:21       — Ты вырос на ферме? — удивлённо вскидывает бровями Макс, когда наконец-то находит Расселла подле конюшни. Тот дёргается от неожиданности, оглядывается через плечо и заметно расслабляется, понимая, что это всего-навсего Ферстаппен. Самый бесящий голландец в мире. После Йоса.       — Мой отец занимался аграрным бизнесом, который в последствии продал, чтобы я мог пойти дальше в своей карьере, — со вздохом отвечает Джордж, рассматривая, как вдали пасутся кони.       — Тогда понятно, почему ты считаешь себя обязанным, — ровно отзывается Ферстаппен.       — Мг, — глухо соглашается британец, а после всё же косится в его сторону. Макс выглядит спокойным. Стоит немного сбоку, держит руки за спиной и переступает с ноги на ногу, левым носочком подбивая камушек. — Прости, что бросил тебя одного. Я просто… — Расселл вздыхает, опуская голову вниз. — Я почувствовал, как теряю контроль, и мне срочно нужно было на свежий воздух. Иногда выносить давление отца из-за его неоправданных ожиданий — трудно.       — Джордж, я не знаю, какие ожидания у твоего отца, но тот факт, что ты один из самых стабильных и успешных гонщиков в данный момент — отрицать трудно. Глядишь, и чемпионство возьмёшь в следующем году.       — Ага, конечно, — парень насмешливо фыркает и, позволяя мягкой улыбке остаться на лице, смотрит на Макса, — а что случится с тобой и Макларен?       — А это история умалчивает, — повторяя его фразу, с неким вызовом приподнимает уголки губ Ферстаппен. От глупой мысли о том, что чисто в перспективе они с Ландо могут уйти в декретный отпуск, пропустив сезон, он отмахивается, едва заметно встряхивая головой. Слишком быстро. — Почему тебе так страшно потерять контроль?       — Потому что я могу навредить. Я же альфа.       — Это само собой, — размеренно соглашается Макс, а после слегка щурит глаза, держа в голове слова Алекса о прощении, — но есть же что-то ещё.       — Да нет ничего, — искренне отзывается Джордж, запинаясь всего на долю секунды. Чистит горло, игнорируя пронзительный взгляд, а после спешит перевести тему. — А почему ты сказал, что у тебя не настолько близкие отношения с сестрой, как хотелось?       Ферстаппен лишь вздыхает, с неким разочарованием подмечая, что его истинный вновь закрывается, а после отводит взгляд в сторону. В момент появляется эта странно ощутимая неловкость, которую даёт тот факт, что они вновь наедине. И вновь созерцают закат. Это уже, как привычка. Глупая романтическая, твою мать, привычка.       — Виктории посчастливилось быть альфой и расти в любви отца, которой мне так и не удалось познать, — со вздохом отзывается Макс, даже не пытаясь как-то уйти с темы. — Не сказать, что у нас плохие отношения, но… сам понимаешь: сытый голодного никогда не поймёт. В моментах, когда отец сильно давил, она могла заступиться, помочь, но со временем это ушло. Особенно, когда дело начало касаться не просто картинга, а полноценных гонок, — Джордж замечает, как на мгновение тоскливо улыбается парень, закусывая губу. — Виктория выбрала просто смотреть со стороны.       — Мне жаль.       — Да всё нормально, — с горьким смешком отмахивается парень. А после внезапно расплывается в широкой хитрой улыбке. — У меня ведь теперь твоя сестра есть. Уверен, что она уже меня любит больше, нежели тебя.       — Макс, имей совесть, ты это говоришь, находясь в моём родительском доме.       — Ты намекаешь, что я могу занять твою детскую комнату?       — Идиот, — лишь и закатывает глаза Джордж, позволяя себе засмеяться.       Мимолетная мысль, что этот голландец заставил его расслабиться и забыть неприятное послевкусие ужина, появляется слишком внезапно, но остаётся в голове, как некий факт.

***

      Вторник. Первая негоночная неделя. Стадион Крейвен-коттедж. Лондон. Великобритания.       15:54       — Макс, ты идиот? — кратко изрекает свой вопрос Джордж, когда понимание происходящего доходит к здравому смыслу. Оглядывает место, где оказывается, и утыкается вопросительно-изумлённым взглядом в широко улыбающегося парня рядом.       — А что такое? — искренне недоумевает Ферстаппен, явно довольный собой. — Совместил приятное с полезным. Ты же любишь футбол.       — Да, — всё ещё изумлённо кивает Расселл, а после, тупо моргнув, добавляет: — но ты снял целый стадион, твою мать!       Макс лишь пожимает плечами, мол: «а что такого-то?». Джордж хочет сказать ещё что-то, но наконец-то замечает остальных ребят, выходящих из подтрибунного помещения. Господи, позволить Ферстаппену организовать собрание стаи — было ошибкой, ещё большей ошибкой было игнорировать чат, в попытках, в целом, отдохнуть. Он был как-то даже рад, что Макс просто предупредил его не улетать в Монако, ибо активность будет в Лондоне. Конечно, настороженность происходящим начала доходить к уставшим мозгам в тот момент, как Ферстаппен сказал, что может забрать его на машине к месту назначения и чтобы тот приготовил спортивную форму для падела. Но он искренне думал, что они будут играть в падел, блядь.       — Макс, я, конечно, считать умею, но, кажется, на нашем собрании есть лишние люди, — глухо говорит Джордж, рассматривая компанию, которая приближается. Скрещивает руки на груди и пытается держать ауру раздражения в границах допустимого.       — Ну я взял на себя ответственность и позвал ещё Оливера после своего разговора с ним. Помогаю Кими строить личную жизнь, так сказать, — Расселл тут же утыкается в него нечитаемым взглядом. — Шарля ты говорил, что я могу брать с собой в любом случае, ну а Лили, как объяснил мне Алекс, уже его «плюс один». Кстати, она классная. Мне понравилась.       — Мне ревновать? — ровно спрашивает Джордж, вскидывая бровями.       — Если хочешь, — спокойно пожимает плечами Макс. — Но она альфа Албона, поэтому у меня нет шансов.       — Ну да, только из-за этого, — закатывает глаза Расселл, всё ещё пытаясь осознать происходящее. Крайне упрямо игнорирует насмешливый взгляд истинного, который просто-таки пронзает его висок. Ферстаппен невероятно доволен собой.       — Джорджи!       Кими налетает, как ураган. Крайне довольный и улыбчивый. И Джорджу хочется верить, что это действительно из-за него, а не из-за Бермана, немного стеснительно идущего позади. При виде того, как Антонелли практически виснет на шее у старшего, Оливер сощуривает глаза и как-то недовольно поджимает губы.       — И я рад тебя видеть, малой, — с некой обречённостью выдыхает Расселл, глядя поверх его головы на улыбчивого Шарля. Всё ещё позволяя Андреа себя обнимать, он протягивает руку монегаску и пожимает, пытаясь игнорировать его слишком лукаво-самодовольный вид. Оскар сдержанно кивает и косится в сторону Норриса, который стоит подле Лили, практически в другой стороне группы от него. — Я так понимаю, вы всё знали.       — И ты знал, если бы читал чат, — спокойно подмечает Ландо, наконец-то пожимая ему руку, когда Кими отлипает. — Но кто-то игнорировал не только чат, но и личные сообщения.       — Я был уставший, и мне нужен был отдых после встречи с семьёй, — размеренно объясняет Расселл. — Я положился на Макса в организации собрания, и вижу, вы поддержали его идею.       — Трудно не поддержать, когда он сказал, что имеет твоё одобрение, — фыркает Алекс.       — Да, всё же идея Первой Леди!       — Первой Леди? — недовольно-удивлённо хмурится Макс, устремляя взгляд на Кими. Тот в момент, понимая, что ляпнул, испуганно распахивает шире глаза под недоумённый взгляд Бермана и искренний смех остальных парней. Шарль прикрывает ладонью рот, чтобы не получить и свою порцию озлобленности от друга, но про себя делает пометку так подписать его в телефонной книжке.       — Это не я! — виновато взвизгивает Андреа. — Это слова Джорджа.       — Что? — Ферстаппен быстро оборачивается к истинному, который крайне испепеляюще глядит на малого. — Джордж, какого хера?       — Это была шутка, — устало вздыхает он, позволяя нотке вины сквозит в голосе, — и вообще о Ландо.       — О, ну тут она уже не актуальна, — словно между прочим, наигранно-спокойно вставляет Норрис, рассматривая свои ногти. Оскар, который хотел высказать свое недовольство Джорджу, тут же утыкается нечитаемым взглядом в своего истинного.       — Так, давайте будем уже играть, — мягко предлагает Лили, привлекая к себе внимание. — Делимся на команды? Что по расстановке сил?       — Мне всё равно с кем, но я не буду с ним в одной команде, — решительно заявляет Ландо с нотками очевидного каприза, кивая головой в сторону Оскара. Даже не глядит на него. Тот в свою очередь наоборот пронзает его безэмоциональным, сдержанным взглядом с бушующим то ли раздражением, то ли сожалением в глазах. Макс хмурится на это и уже хочет что-то спросить, как Джордж встревает, разводя руками в сторону.       — Нет, проблем. Как тебе команда из Шарля, меня, тебя и Кими?       — Я хочу с Олли в одной, — спокойно вставляет свои пять копеек Андреа, поднимая указательный палец. Расселл раздраженно щурится.       — Кими, слушай…       — А как вам идея альфы против омег? — обрывая истинного, навскидку предлагает Ферстаппен. — А Алекс, как бета, будет судьёй.       — Но омег всего три, альф — пять, — хмурится Берман, обводя Макса недоумённым взглядом.       — О, Оливер, солнышко моё, — с некой мечтательностью вздыхает Шарль, кладя парню ладони на плечи, — ты лучше сядь, потому что сейчас упадёшь.       — Почему? — он вопросительно глядит на Леклера, а после утыкается в Кими, который тут же показательно косится в сторону Макса. — Чт… Что, блядь?!       — Это секрет, если что, — мягко кивает Ферстаппен, рассматривая весь спектр изумления на лице парня. — Но да.       — Я думал, когда ты рассказывал, что помогал пережить жару Кими и были использованы успокаивающие феромоны, это был ты.       — О, сейчас ты точно упадешь, — как факт докидывает Ландо как бы между прочим.       — Джордж, ты использовал успокаивающие феромоны для Кими? — негромко, но с ощутимыми нотками укоризны, ровно спрашивает Оскар, пронзая друга недоверчивым взглядом. Шарль с Лили также изумленно косятся в сторону Расселла. Тот вздыхает, пытаясь придавить свое раздражение. Господи, ну почему Макс не спросил его, можно ли позвать Оливера на собрание? Теперь он оказывается посреди интимного разбирательства, в которое вовлечены девять человек, блядь.       — Я не хотел этого делать, но малому было крайне плохо. Да и Макс настоял. Точнее, в неком роде позволил мне это сделать.       — Значит, я не ошибся, когда всё же ощущал твою ауру на Кими, — как-то резковато произносит Берман, сужая глаза. — Погоди, но почему тогда ты сказал, что Макс в неком роде позволил тебе это сделать? Что это вообще значит? Почему он должен тебе был позволять и вообще какого х… Стоп.       — Кими, твой альфа в перспективе немного тормоз, — наклонившись к уху Андреа негромко роняет Албон и тут же дёргается, когда Лили щипает его за бок. Её предупреждающий взгляд заставляет его поднять руки, мол «хорошо, молчу». Антонелли лишь цокает языком, закатывая глаза.       Джордж устало глядит на Макса, позволяя увидеть ему бегущую строку в глазах: «я прибью тебя, но немного позже», а после вновь утыкается в парня, на лице которого отбивается практически весь спектр изумления, точнее откровенного ахуя, который только можно представить.       — Вы истинные, ведь так? — наконец-то что-то выдавливает из себя Берман, проводя дугу между Максом и Джорджем указательным пальцем.       — Аллилуйя! Это случилось, — вскидывает до небес руки Ландо, а после выхватывает из рук Ферстаппена мяч. — Давайте уже играть. Мне нравится идея альфы против омег. Хотя, я бы с удовольствием был в компании самого прекрасного создания на этой земле, — он аккуратно берёт ладонь Лили и подносит к губам, оставляя краткий поцелуй.       — Лан.       — Спокойно, милый. Я люблю только тебя, а он просто прикольный, да и гольф любит, — мягкая улыбка озаряет лицо девушки.       — Ох, мне разбили сердце!       — Боюсь, что это сделали уже до меня, — со смешком на это притворство отзывается она, глядя на Норриса уж слишком пронзительным взглядом. Тот дёргается, оставляя на лице сдержанную улыбку, а после всё же косится в сторону притихшего Оскара. Тот крайне нечитаем в своей собранности и отстранённости.       — Так, вот это — наши ворота, — заявляет он, и первым спешит в указанную сторону.       Всем остаётся лишь повиноваться.

***

      Вторник. Первая негоночная неделя. Стадион Крейвен-коттедж. Лондон. Великобритания.       17:14       — Слушай, я понимаю, что ты лучший игрок нашей команды, и ты уже дважды забил, но может, ты прекратишь пялиться при каждом удобном случае на Ферстаппена? — негромко ровным тоном интересуется Оскар, и Джордж, который с нечитаемой ноткой во взгляде наблюдает за Максом, дёргается. Отрывает глаза от того, как истинный смеётся над попытками Оливера забрать у него мяч, и как-то обижено-удивлённо утыкается в друга.       — О чём ты?       — Да ни о чём. Кроме футбола ещё в гляделки играете: он тебе взгляд пасует, а ты ему, — со смешком объясняет Пиастри, готовясь к тому, что Ландо сейчас будет пробивать по его воротам. — Вот как сейчас, — добавляет он, и не глядя на Ферстаппена, кивает в его сторону головой.       Джордж тут же смотрит на Макса, замечая то, как тот быстро уводит взгляд, делая вид, что что-то рассказывает Оливеру. Они бегут лёгкой трусцой в сторону мяча, который сейчас ведёт Лили, забрав у Норриса. Расселл неопределённо хмыкает и вновь оборачивается к Пиастри, расслабленно подпирающего ворота.       — Я же говорил, — как бы между прочим взмахивает он рукой, словно понимая куда больше, нежели они все вместе взятые.       — Ты утрируешь.       — Ты даже сейчас на него пялишься.       Возражение Оскара теряется в шуме. Игра останавливается, когда Антонелли при попытке забрать мяч со всей дури влетает в Ландо. И если он сам чудом умудряется устоять на ногах, то британец смачно падает на спину, издавая негромкий стон боли.       — Боже, прости! — быстро протягивает руку Андреа, нависая сверху.       — Всё нормально…       — Ого, а что у тебя это за шрамы? — внезапный негромкий вопрос, который роняет Кими, заставляет Джорджа дёрнуться и быстро увести взгляд в сторону от созерцания Ферстаппена, говорящего с Олли. Он сдавленно сглатывает, пытаясь унять странное чувство трепета внизу живота. Альфа-нутро затаивается, словно не ощущая этого умиротворения и удовольствия, которым оно полнится. — Ахереть, тебя машина придавила?       Все с гранью заинтересованности утыкаются в Норриса, распластавшегося на траве. Футболка задралась и видно, как вдоль ребер под левой рукой расположились пять глубоких рубцов, усеянных множеством меньших, словно от селфхарма. Ландо чистит горло, тут же оттягивая футболку. Весёлость, которой он полнился ещё несколько секунд назад, сменяется смятением и искренним желанием побыстрее перевести тему разговора. Как-то резко глянул на нечитаемого Джорджа, а после быстро на протянутую руку Антонелли.       — Бурная молодость, Кими, — лукаво отмахивается Норрис, привычно сверкая озорством в глазах. Поднимается на ноги, отряхивает колени от травы и глядит на обеспокоенный взгляд Оскара. Тот держится в стороне, но всё же то сжимает, то разжимает руки в кулаки, словно желая подойти, обнять и убедиться, что всё хорошо.       — Ничего себе бурная, — усмехается Шарль. — Ты либо наёмным убийцей со сверхзаданиями был, либо студенты-медики на тебе анатомию проходили.       — Скажем так, — понимая, что внимание всех уже давно приковано к нему, вздыхает Ландо, — несчастный случай. — Джордж вздрагивает, не отрываясь глядя на то место с шрамами, которое скрывает футболка. — Всё уже нормально. Но я не хочу об этом говорить.       — Ладно, прости, — виновато поднимает руки вверх Леклер.       — Ты, в целом, не забился? — тут же негромко спрашивает Кими. — Прости, я не хотел тебя снести.       — Малой, всё нормально. Но у меня такое ощущение, что ты, в целом, поставил себе за цель на год, вынести как можно больше не только болидов, но и самих пилотов.       — Эй, он только первый год в формуле, — тут же как-то предупредительно и слишком громко возражает Олли, не давая Андреа что-то и ответить. На последнем слове голос походит на рычание.       — Берман, ты звуковой диапазон придержи, — спокойно, но с ощутимым давлением вставляет Оскар, привлекая к себе внимание.       — Пиастри, а ты не влезай. Он просто сказал, — тут же шикает Ландо на истинного.       Макс устало вздыхает, не понимая, из-за чего эта зарождающаяся перепалка, и переводит взгляд на Джорджа, словно в попытке найти хотя бы какие-то ответы. Но тот застыл. Практически не моргает. Тупо глядит перед собой, позволяя беспокойству и едва уловимой тени вины залечь во взгляде.       — Ты нормально? — игнорируя ссорящихся сбоку парней и мило воркующих Алекса с Лили, негромко спрашивает Ферстаппен, подходя ближе. — Эй, Джордж, — он аккуратно тянет его за локоть, когда понимает, что тот словно, его не слышит. Расселл тут же дёргается, пару раз глупо моргает и переводит дезориентированный взгляд на него. Обеспокоенно-вопросительные глаза — это первое, что замечает Джордж.       — Что?       — Всё нормально? Ты завис.       — А, — как-то резко издает он, — да.       Расселл отмирает окончательно и, не давая Максу продолжить расспрашивать, окидывает внимательным взглядом стаю (и Бермана). Замечает крайнюю степень напряжения между всеми и внезапно громко рычит, понимая, что криками здесь не поможешь. Все затыкаются и быстро поворачивают взгляды в сторону в момент ставшего спокойно-улыбчивым Джорджа и слегка изумлённого от этого действия Макса.       — Предлагаю дальше играть. У нас второй тайм. Обмен воротами!       Ферстаппен лишь странно глядит в спину истинного, пытаясь понять, а что это только что было?       И это он не про рычание.

***

      Вторник. Первая негоночная неделя. Стадион Крейвен-коттедж. Лондон. Великобритания.       20:14       Несмотря на большое изначальное недовольство Джорджа, совместное времяпровождение стаи с Берманом (ладно, Шарль, но этого британца он ещё не готов принять — будет видно по его отношению к Кими), проходит отлично. Он действительно отдыхает и наслаждается собранием. Впервые за долгое время ощущает странную волну счастья, которая полнит тело и согревает внутреннего ребёнка. Любимое хобби, которому не суждено было стать чем-то большим в жизни, но которое имеет странную способность заземлять и успокаивать.       — Ладно, это было классно, — на выдохе произносит Джордж, присаживаясь рядом с Максом.       Пока он говорил с ребятами в раздевалке, Ферстаппен молча ускользнул от их компании, чтобы подышать свежим воздухом вечера. От того и забрался на самый верх трибун в правом секторе в углу. Здесь как раз хорошо созерцать закатное солнце между противоположными секторами сквозь небольшой проем.       — Рад, что тебе понравилось, — негромко отвечает Макс, позволяя себе искоса взглянуть на парня. Лицо Джорджа светится нескрываемым счастьем, от которого что-то приятно тянет внутри, чуть выше диафрагмы, в районе третьего ребра. Ферстаппен замечает, как блики уходящего солнца отбиваются в серых глазах, делая их приглушённо голубыми.       — Спасибо, — тихо добавляет Расселл, понимая, что это всё парень сделал только из-за него. Он ведь не глупый, два плюс два умеет складывать. — Мне действительно этого не хватало. Даже не помню, когда в последний раз полноценно играл.       — Всегда пожалуйста, — в том же звуковом диапазоне отзывается Макс, позволяя своей улыбке медленно появится на лице.       Тишина. Сидят плечом к плечу и молчат, действительно наслаждаясь компанией друг друга. Если бы кто-то им это сказал ещё два месяца назад, то каждый бы покрутил у виска и посоветовал бы обратиться к психиатру. Ещё больше их удивляет спокойствие животных половин. Впервые с момента связи не ощущается дисбаланс, не разнятся мысли и желания. Одно лишь спокойствие.       — Я тут перекусить принёс, — вполголоса наконец-то прерывает это умиротворенное молчание Джордж, оборачиваясь к бумажному пакету, который положил на соседнее место. — Конечно, я надеюсь, ты не спешишь так же сильно, как ребята, выпить.       — Мне кажется, они спешили оставить нас одних, купидоны хреновы, — Макс позволяет краткому смеху сорваться с губ, косясь взглядом на два свёртка в фольге. — Где ты это взял?       — Попросил Кими сходить в тот ларёк неподалёку от стадиона, — спокойно отвечает Джордж, пожимая плечами. — Нужно пользоваться тем, что у меня есть полноценный раб, а то пока, только он использует меня на все двести процентов из ста своими вопросами, просьбами, всякими жарами и Оливерами на собраниях моей стаи.       — Но ты ведь любишь его, — мягко усмехается Ферстаппен на эту притворно-гневную тираду, прекрасно замечая, как тот неосознанно сказал «моей стаи».       — К сожалению, — вздыхает Расселл и протягивает один донер голландцу. — Я, конечно, всегда хотел ребёнка, но чтобы сразу же такого проблемного и в двадцать семь лет. Бог точно меня за что-то наказывает.       — Так ты всё-таки хочешь ребёнка, — негромко роняет Макс, ухватываясь за эту небольшую правду, которая звучит впервые за месяц. Джордж застывает, осознавая, что невольно сказал то, что не должен был говорить. Улыбка из широкой становится едва заметной, а тень некой ранимости очень чётко виднеется в свете заката.       — Ну я уже это сказал, поэтому отрицать бесполезно, — устало вздыхает он, а после, быстро оборвав фольгу сверху, кусает. — Но я не хочу об этом говорить, Макс.       Ферстаппен вновь с некой грустью наблюдает за тем, как истинный ощетинивается и закрывается. Брови хмуро сходятся на переносице, челюсти слишком агрессивно пережёвывают еду, а крылья носа очень явно раздуваются от напряжённости. Джордж утыкается взглядом куда-то вперёд, а свободную руку прячет в кармане худи. Несмотря на весь этот вид, так и кричащий, что скажи он слово на эту тему, они поссорятся, Макс всё же негромко говорит:       — Слушай, я понимаю, что по-большому проебался, утаив от тебя детали своего здоровья, и понимаю, что тебе было очень неприятно. И ты имеешь полное право злиться и… м-м-м… закрываться от меня, — он чистит горло, рассматривая то, как Расселл дежурно жуёт, делая вид, что его не слушает. — Но мне действительно важно услышать тебя насчёт этой темы. Я хочу услышать тебя.       — Но ты ведь уже подписал соглашение.       Голос Джорджа негромкий, но горький. Полный обиды и грустной усмешки. Он кратко глядит на Ферстаппена, позволяя ему увидеть едва уловимую боль внутри своих зениц, а после вновь переводит взгляд вперед. Альфа-нутро противно скребётся, причиняя дискомфорт. Но Расселл это игнорирует, чувствуя, как раздражение этим разговором понемногу подходит комком к горлу.       Макс устало вздыхает. Как-то даже тяжело. Понимает, что если сейчас надавит, они поссорятся. Чувствует это и его животная половина, которая, наконец-то услышав желанную правду, протяжно скулит из-за колючей ауры Расселла, которую тот позволяет себе.       — Ладно, прости. Закрыли тему.       Ферстаппен лениво раскрывает ещё тёплый донер, понимая, что аппетит как-то пропадает. Откусывает большой кусок и, молча жуёт, рассматривая, как трибуны стадиона понемногу погружаются в темноту. Эта тишина давит.       — Я хотел извиниться, — понимая, что молчание слишком удушающее, прерывает его Макс. — За то, что поступил неразумно, проигнорировав твои просьбы уйти перед первым этапом. Это было крайне глупо с моей стороны, и пока злость с гормонами не улеглись, я даже не понимал насколько.       Джордж поворачивает к нему голову.       — Ты не виноват. Если бы я всё же не побоялся рассказать, то ты бы не чувствовал злость и желание заехать мне по лицу, из-за которого прилетел из самого Монако, — Макс насмешливо фыркает и, оставляя едва заметную улыбку в виде приподнятых уголков губ, смотрит на истинного, сталкиваясь глазами. — Поэтому это ты меня прости. Мне было страшно, что ты не поймёшь.       — Как и мне.       И это «как и мне» отнюдь не о периоде. О соглашении. О ребёнке.       Джордж закусывает губу, рассматривая как в голубых глазах напротив плещется необъятная вина. И понимает, что ему знакомо это чувство. Оно такое же, как и его. Но разница лишь в том, что Макс, в отличии от него, узнав, что он не рассказал, не поспешил закрыться, а наоборот решил упрямо помочь и дойти до правды. Конечно, нельзя сравнивать их отношения на начале и сейчас, но всё же он должен был дать ему тогда шанс. Хотя бы раз попытаться что-то обговорить и открыться. Мысль о том, что нужно попробовать это сделать хотя бы сейчас, он ставит на паузу и отодвигает. Он не хочет лезть в эти раздумья сегодня, но точно вернётся к ним, когда будет один.       — Ты запачкался, — сквозь небольшую усмешку роняет Джордж, рассматривая небольшое красное пятно соуса на щетинистой скуле парня. — На щеке. Как ты так умудряешься есть?       — Ой, господи, я уже и забыл, что мой истинный — сама аккуратность, — закатывает глаза Ферстаппен, быстро смазывая салфеткой по лицу в тех местах, которые ощущаются грязными.       — У тебя всё ещё соус на лице, — всё тем же смеющимся тоном говорит Расселл, глядя, как мило пыхтит и злится Макс. Он вновь проводит бумажным платочком по скуле, пытаясь понять, где именно у него ещё остались доказательства его ужина. Резко дергается и утыкается прямим взглядом в парня рядом.       — Всё?       — Да нет же, — устало вздыхает Джордж.       В момент поддаётся на свой порыв и пододвигается ближе. Как-то рвано подносит мизинец вверх, к лицу Макса, заставляя того от неожиданности замереть, и аккуратным движением стирает остатки соуса с уголка губ. Крайне невесомо, опасливо и практически нежно. Ферстаппен сдавленно сглатывает от столь внезапной близости, боясь шелохнуться. Взгляд Джорджа цепляется за крохотную точечку на нижней губе, напоминающую о его укусе, и мгновенное желание дотронуться к ней тоже, по-странному растёт в геометрической прогрессии.       Но Расселл лишь глядит. Изучает и ощущает этот металлический привкус во рту, который никак не исчезнет за эти почти что полторы недели. Господи, он поцеловал Макса, причинив боль. В момент он моргает и скользит взглядом шире. Рассматривает родинку и пухлые ярко-розовые губы, которые в свете уходящего света отдают более насыщенным красным цветом, и пытается вспомнить какие они по ощущениям, на вкус. Но, как и всё время до этого, не может. Животная половина приглушила этот момент яростью и напором. Что-то внутри едва слышно шепчет, о том, чтобы сейчас исправить это не полное воспоминание. Прикоснуться к устам, найти ответы на свои вопросы.       В момент Джордж всё же убирает руку, понимая, что пауза была немного долгой. Но смущаться себе не позволяет: благо, что в полумраке не особо румянец видно. Всё также слегка насмешливо улыбается, глядя на то, как отмирает Макс.       — Прямо, как в романтических фильмах, — со смешком негромко роняет он, смотря сверкающим взглядом на Джорджа. Тот молчит, как-то нечитаемо глядя в ответ. — Целовать не будешь? — со странным огоньком вызова в тоне, с лукаво приподнятым уголком губ докидывает Ферстаппен, чувствуя, как затаивается не только его нутро, но и колет что-то у сердца.       — А ты хочешь? — пытаясь игнорировать странно пульсирующее чувство внизу живота, и ту грань неловкости, которую даёт этот момент, усмехается Расселл. Бровь вопросительно взлетает вверх.       — Идиот.       Ферстаппен лишь насмешливо фыркает в ответ и отводит голову в сторону. Момент упущен, как и понимание происходящего. Только вот то самое непонятное тепло так и пульсирует в груди.       — Кстати, — внезапно щёлкает пальцами Макс, а после наклоняется под сиденье, вытаскивая свой рюкзак. Джордж с неким скептицизмом наблюдает за этим, не понимая, почему он взял его с собой, а не оставил в раздевалке. Но скептицизм изменяется искренним удивлением, когда в последних лучах солнца он видит странный блеск. В руках Ферстаппена оказывается тот самый его кубок за первое место. — Вот.       — Я правильно понимаю, что ты спиздил мой кубок?       Расселл глядит исподлобья, пытаясь осознать, что вообще происходит, и как он не заметил, что Макс что-то вынес из его комнаты.       — Не спиздил, а трансформировал, — мягко улыбается Ферстаппен.       — Трансформировал? — недоверчиво усмехается Джордж. — Во что?       — В твою награду за лучшего игрока в футбол. Ты ведь сегодня забил наибольшее количество голов. Победил.       Макс звучит до того спокойно и уверенно, что Джорджу становится не по себе. Улыбка сходит на нет, а серые глаза теряют свою недоуменность. Они смазывают по чёртовому кубку, словно в попытке увидеть хоть какой-то признак, что это мираж, а после медленно поднимаются вверх на лицо истинного. Там мягкая улыбка. Едва приподнятые уголки губ и голубые глаза, сверкающие странным теплом.       — Бери, — негромко говорит Ферстаппен, протягивая кубок. — Прости, но без фанфар. Я бы, конечно, мог напеть, но, боюсь, что ты оглохнешь.       Джордж сдавленно сглатывает, ощущая, как холод металла аккуратно тычет ему в руку. Опускает взгляд вниз, глядит на тонкие пальцы Макса, что некрепко сжимают подставку. Неуверенно берёт, чувствуя, как странное чувство предвкушения разливается где-то глубоко внутри. Глубже, нежели подсознание.       — Макс, это… — он запинается, рассматривая награду. Мысли слишком спутаны, а от этого действия истинного что-то ломается внутри. Возможно, старые обиды, а, возможно, убеждения, которые ему вложил в голову отец. — Спасибо, — едва слышно выдыхает Джордж.       Невольно его взгляд вновь бежит вверх, сталкиваясь со взглядом Макса. Тот выглядит мягко и умиротворённо. В неком роде, удовлетворённый своим действием. Слегка щурится и не прячет улыбки в виде приподнятых уголков губ. Тень спокойствия и заметной радости, что истинный счастлив, виднеется в глазах. Расселл с неким замиранием сердца наблюдает за тем, как пухлые губы истинного всё же растягиваются в более широкой улыбке, и, заостряя внимание на той самой точечке, чувствует желание прикоснуться устами пальцем.       — Всегда пожалуйста. Искренне надеюсь, что теперь этот кубок не обречён пылиться в коробке с хламом. Он красивый.       Джордж дёргается и вновь уставляется на награду в руках, словно пытаясь посмотреть глазами Макса и понять, точно ли он красивый. Ощущение чего-то приятно-печального всё ещё нудит внизу живота.       — Ладно, поехали, подкину тебя до квартиры, — вставая на ноги, спокойно начинает Макс, тем самым прерывая ту атмосферу странных осознаний и близости, которая у них образовалась. — Мне завтра рано вставать, чтобы успеть добраться вовремя на обед к матери в Бельгию.       — Ты это, — Джордж дёргается, покручивая кубок в руках, — иди, а я ещё посижу.       — Уверен?       — Ты ведь снял этот стадион на день. У меня ещё есть, — Расселл вскидывает рукой с наручными часами, — ещё три часа, чтобы законно здесь находиться.       Макс успевает себя одёрнуть за секунду до того, как глупое предложение: «если хочешь — я могу остаться» сорвалось бы с губ. Вместо этого позволяет глазам сверкнуть улыбкой и негромко ответить:       — Если загребут, звони Оскару, ибо я должен выспаться, — краткий смешок слышится со стороны Расселла. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи.       Ферстаппен ещё раз кивает, аккуратно разворачивается и медленно начинает спускаться по ступенькам. Джордж лишь вздыхает. Смотрит, как отдаляется спина истинного, невольно поглаживает холодный кубок в руках, и не понимает, что за странное, едва уловимое чувство трепета селится внутри.