в мире наоборот

      Вторник. Негоночная неделя. Благотворительный бал при фонде P&P. Лондон. Великобритания.       17:43       Нутро бесится. И от этого бесится Джордж.       Непроизвольно, правда, но сам факт. Настроение тоже паршивое, как и ощущение голода, которое неприятно тянет внутри. Из-за злоебучего предстоящего периода сейчас грань между всеми запахами и ароматами стирается, смешиваясь в резкую вонь, которая блядски бьет по носу и рецепторах. Он пытается это игнорировать, но сложно игнорировать, когда всё направлено на то, чтобы выбить тебя из колеи. Ебучие гормоны.       Джордж крепче перехватывает свой стакан с коктейлем — на самом деле, водой с мятой, которую он подливает, выпивая предыдущую порцию. Благо, что Тото позаботился об его состоянии и сразу же приставил работника Мерседес к бару с нескончаемым запасом нужного эликсира. Правда, чем ближе дата, тем больше она приедается и дает меньший эффект, но это нормально. Жвачки, к слову, уже бесят даже жевать — челюсть болит, но Расселл упрямо берет за цель уничтожить упаковку за вечер. К слову, уже осталась ровно половина.       — Я всё ещё поражаюсь, как ты так спокойно удерживаешь свою ауру в рамках допустимого, имея период через два-три дня. Я уже на пятый до, начинаю походить на пороховую бочку феромонов, где один неверный шаг и взорвет к херам, — как всегда размеренный и сдержанный голос Оскара заставляет Джорджа вздрогнуть и покоситься на рядом стоящего друга. Он как-то уже и забывает, что тот решил время от времени подходить и проверять его на феромоны. — Даже я, имея довольно высокую концентрацию и контроль, не могу никак к тебе приблизится в этом плане.       «Травмы и опыт нужно иметь соответствующие» — так и хочется криво усмехнутся Расселлу, но он позволяет себе лишь тяжело вздохнуть и вновь сделать глоток воды. Зарождающее чувство тепла внизу живота заставляет лишь больше контролировать происходящее и считать минуты до того, как он покинет это грёбаное мероприятие.       — Ну насчет спокойного — я бы поспорил, — отзывается он, ведя рукой в сторону, — но продолжай тренироваться. И у тебя когда-то выйдет.       — Да нет. Всё же некоторые вещи являются просто задатками от природы, — невозмутимо пожимает плечами Пиастри. — Боже, он опять это делает.       Расселл хмурится на то, как Оскар раздраженно сжимает челюсти и пытается испепелить кого-то взглядом впереди. Замечает, как тот сильнее перехватывает свой бокал с каким-то коктейлем, и откровенно злится. В следующую секунду Джордж осознает, что ему и не нужно даже искать причину этой внезапной смены настроения друга, чтобы понять, кто ею является. Но всё же ведет взглядом в нужную сторону и закатывает глаза.       Ландо флиртует. Мягко, с нотками странного вызова глядит на девушку-альфу, слегка нависая над ней. Его рука небрежно покоится на её спине, то и дело постепенно опускаясь всё ниже и ниже. Зеленые глаза горят озорством. Улыбка на лице маленькая, но такая настоящая, что устоять перед ней просто невозможно. В принципе, у незнакомки и не получается.       — Он ведь специально это делает, — устало вздыхает Джордж, ощущая то, как пошатывается аура рядом стоящего Пиастри.       — Я знаю, — хмуро бормочет себе под нос он. — И именно это и бесит. Я каждый раз при ссорах должен это терпеть?       — Ну, взирая на то, что Ландо любит закрываться, а это самый банальный способ тебя выбесить, то да.       — Почему нельзя просто перебеситься и остыть? — искренне недоумевает Оскар и в два глотка допивает содержимое бокала. Морщится от крепости и оставляет на лице заметную тень раздражения.       «Чтобы наладить прошлые отношения, ему нужно перестать на всё смотреть сквозь призму гонки за чемпионский титул и наконец-то отвечать за свои слова.» — вспоминает Джордж сказанное Ландо, и сам как-то озадаченно хмыкает. Он давно перестает понимать отношения парней, и чем дальше — тем только хуже.       — Ладно, пойду подышу воздухом, а то сейчас ещё на кого-то зарычу, — в попытке расслабиться рвано бросает Пиастри, вскидывая плечом. Отставляет бокал на ближайшую поверхность и уходит, не дожидаясь хоть какой-то реакции от Джорджа, лишь позволяя ему проводить усталым взглядом. Будь Расселл в другом состоянии, куда лучшем, нежели в этот момент, то точно бы составил компанию и поговорил, но все мысли сейчас заняты тем, как сдержать ауру и распыляющийся внутри этап.       Он быстро вытаскивает очередную подушечку жвачки и закидывает в рот, как внезапно появляется угрюмый Кими. Молча пожимает руку в приветствии, приобнимая за плечо, а после становится рядом, что-то высматривая в толпе.       — А у тебя что случилось? — устало интересуется Джордж, ощущая едва уловимый запах кислых помидоров. Не такой насыщенный, как после жары — видимо, прием супресантов помогает стабилизировать омега-нутро — но всё же.       — Мне кажется, Олли меня игнорирует, — негромко выдыхает Кими, косясь в сторону пилота Haas.       — Игнорирует? — слегка сводит брови в недоумении парень, рассматривая крайнюю степень грусти на лице сокомандника. Нутро от этого ноюще скребется, на пару мгновений затыкая пыл.       — Да. Мы в прошлое воскресенье пересеклись в Ницце, но стоило мне подойти ближе, чтобы поздороваться, он быстро махнул рукой и сел в машину, — Кими носком туфлей ковыряет ковёр, чтобы хоть чем-то себя занять и не показывать странную тень неловкости. — А в паддоке постоянно сбегал, на гонках ни разу не столкнулись.       — Интересное наблюдение, — ровным тоном отзывается Расселл, не зная, что говорить. Точнее, он знает и видит куда больше, но говорить не решается. Да и реально, как-то не до этого сейчас. Нутро нудит, тело понемногу нагревается, но он стойко пытается держать всё под контролем. Всё же он переоценил себя в разговоре с Тото и уверенностью, что выдержит благотворительный бал.       Ферстаппен выныривает из толпы людей довольно неожиданно, и Джордж с неким изумлением подмечает, что, несмотря на то, что все запахи и ароматы для него сейчас — одна большая каша, привычную нить вишни он ощущает крайне четко. Она тут же начинает пробиваться к его рецепторам, заставляя нутро одобрительно мурчать. Пыл немного останавливает свое нарастание, и он действительно выдыхает.       — Макс, что делать, если тебя игнорируют? — тут же без приветствий задает вопрос Кими, возводя насупленный взгляд на парня. Ферстаппен на мгновенье теряется, глупо моргая, а после задает встречный вопрос:       — Кто?       — Альфа.       — Ты на нашем примере с Джорджем хочешь услышать? — уже более спокойно спрашивает голландец. Это заставляет Кими глупо моргнуть и уставиться на Макса. Расселл недоуменно фыркает:       — Это когда я тебя игнорировал? — голос с некой даже обидой. Но буквально в следующую секунду он понимает и расплывается в ядовитой, но беззлобной усмешке: — Ах да, когда ты от связи отказался.       — Ты отказался от связи? — как-то слишком громко и крайне удивленно переспрашивает Кими и тут же ссутулится, когда на него с обеих сторон шикают. Джордж глядит с предупреждением, намекая либо быть потише, либо заткнутся нахуй. Макс же косится скорее неодобрительно, а после всё же возражает:       — Не отказался, а просто в моменте не согласился, — Джордж лишь насмешливо фыркает на это и вновь делает глоток своего коктейльчика. Ферстаппен целенаправленно игнорирует это, и аккуратно кладет ладонь в ободряющем жесте на плечо итальянца. — Малой, вам просто нужно поговорить. Сделай первый шаг.       — Так смешно это слышать от тебя.       — Расселл.       Джордж в ответ делает невинное лицо и вздымает ладони вверх, мол «молчу-молчу». Нутро тут же забирает внимание странной волной тепла, которая отдается низом живота к паху. Его лицо каменеет, но парни этого и не замечают за общением. Он вновь делает глоток воды, пытаясь держать контроль. Столь близкое нахождение двух омег и их запахи агрессивно бьют по рецепторам.       — Ладно, — устало выдыхает Антонелли. Карий взгляд глаз бежит в сторону Бермана, говорящего с Шарлем и Оконом. — Он же не будет меня игнорировать при всех, так ведь?       Парни лишь многозначно переглядываются в ответ на искренний вопрос. Они игнорировали друг друга при всех, им это не мешало. Конечно, раньше, когда ещё не было связи и попыток нормализировать отношения, но всё же. Ни Джордж, ни Макс не решается как-то убить в Кими крупицы надежды. Проводят внимательным взглядом его спину, пока тот не вклинивается в разговор других пилотов.       — Тебе не кажется, что Кими?..       — Да, — тут же прерывает его Расселл, понимая, о чем Макс, — уже месяца два, наверное. Просто не бери в голову, как и отношения Макларенов.       Ферстаппен задумчиво хмыкает и косится на то, как истинный кивает сам себе под нос, а после делает большой глоток прозрачного коктейля. К слову, что-то он такого не припоминает в меню на баре. Но он не успевает и спросить, как его нутро протяжно ноет, реагируя на что-то невесомое в воздухе. На что именно — он не понимает, и рецепторами не успевает ухватиться.       — Блядь, это запах, — со вздохом наконец-то осознает Джордж, морщась.       — Что?       — Запах. Мой, — повторяет Расселл, косясь на Макса. — Если вдруг Берману нравится Кими, а он все это время чувствовал мой запах на малом после той жары, то вот и причина избегания. Это твой проеб, кстати.       — Спасибо, я знаю, — закатывает глаза Ферстаппен, машинально отпихивая указательный палец британца, которым тот в него тычет. Переводит взгляд вперед, на парней и с неким одобрением замечает, как Кими всё же удалось выдернуть Оливера из группы для разговора. — А вдруг и они истинные? — внезапно задает негромкий вопрос он и как-то лукаво хмурится, рассматривая картину перед собой. Олли, загнанный в угол, крайне хочет избежать разговора, а Кими слишком неуверенно переминается с ноги на ногу, пряча взгляд в пространстве между ними.       — Ты решил весь пелотон скрестить? — насмешливо фыркает Расселл рядом, вскидывая бровями.       — Почему весь? Только мы, Макларены и эти. По одной паре в три года, смотри какая прекрасная прогрессия, — то ли иронически, то ли, в самом деле, на полном серьезе, продолжает Ферстаппен. Возводит заинтересованный взгляд на истинного, ловя тот момент, как он вновь прикладывает стакан ко рту. Замечает, как одна капелька воды срывается с уголка губ и, проскользив по подбородку, теряется в воротнике.       — Даже не буду это комментировать, — отстраненным голосом отзывается Джордж.       — Хотя ты прав, у Кими была жара, и от их взаимодействий должны были проявиться имена.       — Только при условии того, что у Бермана был первый период, — всё же продолжает эти раздумья Джордж, внимательно наблюдая за малым. — А ты уверен, что у него он был?       — Почему у тебя такой тон, словно ты знаешь больше, нежели говоришь? — подозрительно сощуривает глаза Макс, утыкаясь взглядом в Расселла. Тот слишком показательно вздыхает и, закатывая глаза, наклоняется ближе. Ощутимые нотки тепла тут же странно зазывающее бьют по рецепторам, вызывая в омега-нутра внезапную встряску.       — Потому что я знаю, что у Бермана ещё не было периода, — негромко отвечает Джордж и вновь выпрямляется, делая самый невозмутимый вид. Ферстаппен глупо моргает.       — Откуда?       — Мне стыдно признаться, но я воспользовался служебным положением, так сказать.       — В смысле?       Расселл глубоко вздыхает, утыкая взгляд куда-то в толпу. Закусывает уголок губы изнутри и красноречиво молчит. И это говорит больше любых ответов. Макс понимает, что ему действительно стыдно.       — Как директор GPDA я имею доступ ко всем личным делам пилотов, в том числе и к медицинской тайне, — Макс лишь выразительно моргает, осознавая сказанное. — И когда я понял, точнее увидел, что Кими нравится Оливер, решил немножечко проверить… Ну на будущее, перестраховаться за малого. Я этим не горжусь, и я не имел права лезть в чужое здоровье, но в моменте сделал так, как сделал. Мне нужно было проконтролировать этот вопрос.       — Я теперь понимаю все твиттерские шутки о «мама-Джордж», — пытаясь не засмеяться, негромко говорит голландец. Джордж лишь смазывает по нему отстраненно-виноватым взглядом. Он действительно не сделал бы это, если не тот факт, что малому всего восемнадцать, он омега и он сам катается по миру из-за своей работы. — Погоди, то есть имея такую возможность, даже в неком роде власть, ты никогда не проверял мою суть? — внезапно задает вопрос Макс, хмурясь.       — А зачем? — искренне недоумевает Расселл.       — Ну, не знаю… Моя суть всегда полнилась догадками и ты мог узнать… Ну, заиметь рычаг давления.       — Во-первых, это уголовно наказуемо. Во-вторых, ты меня скорей бесил существованием, и лишний раз я о тебе думать не хотел, — Ферстаппен с недовольным цоканьем лишь закатывает глаза на это. — А, в-третьих, повторюсь: данная мне власть, точнее… м-м-м… полномочия не должны стыкаться с личными интересами. Я только единожды это нарушил, потому что… ну… волнуюсь за малого. Он слишком рано попал в этот взрослый мир спорта.       — Ну, тут я согласен, — кивает Макс, а после с грустным смешком добавляет: — Знаешь, мне не хватало такого наставника… м-м… защиты, как ты, для Кими, в мои семнадцать лет.       Джордж понимающе вздыхает. Позволяет тени сожаления отбиться на лице. Глядит, как истинный пытается сдержанно улыбнуться, но его голубые глаза полнятся искренней грустью, а улыбка выходит кривой и болезненной. От этих слов что-то сжимается у сердца, и Расселлу до ужасного жаль, что всё действительно сложилось так.       — Если бы я тогда уже знал, что ты мой истинный, ты бы никогда не был в этом дерьме один.       Слова, как сожаление. Как запоздалое обещание, которое всё равно важно проговорить. Негромкое, но твердое. Макс позволяет себе медленно взглянуть в серые глаза, отдающие тенью поддержки и теплой улыбки, и рвано вздохнуть. Расселлу действительно жаль. И Расселл действительно не лукавит. И от этого внутри что-то приятно тянет, успокаивает.       — Ладно, мне нужно проверить и поговорить с Ландо, пока он не сделал непоправимой херни, — мягко говорит Джордж, и, не дожидаясь ответа, легонько хлопает его по плечу, уходя прочь.       Ферстаппен лишь проводит его нечитаемым взглядом. Возможно, немного задумчивым, с нотками странного осознания. Глядит, как широкая спина британца скрывается в стороне летних террас, и с неким запозданием понимает: это обещание точно бы было исполнено, сложись всё иначе.

***

      Вторник. Негоночная неделя. Благотворительный бал при фонде P&P. Лондон. Великобритания.       18:21       Кажется, желание жить эту жизнь (или, по крайней мере, побыть на этом вечере ещё немного), появляется с тем, как Расселлу обновляют его «коктейль». Сотрудник Мерседес крайне невозмутимо делает вид, что что-то мешает в шейкере, а после выливает содержимое в бокал. Бросает ломтик лимона и добродушно улыбается, подсовывая заказ Джорджу. Тот не сдерживается и сам кратко смеется с этого театра одного актера. Ему всегда нравились и нравятся люди, которые умеют в самые неприятные периоды поднять настроение.       Медленно он поднимает свой бокал и спешит обратно подпереть стенку у дальней стороны зала, чтобы пересекаться с меньшим количеством людей и, в целом, говорить. На фотографиях будет, лицо засветил, присутствие было. А большего для прессы и фонда — и не нужно.       — Джо-о-ордж…       Бархатный и глубокий голос с едва заметным акцентом заставляет Расселла на мгновенье удивленно замереть. Косой взгляд в сторону, и широка улыбка темно-красных губ первой привлекает внимание.       — Кармен, — как-то растерянно выдыхает он, смазывая глазами по стройному силуэту и слегка облегающему длинному платью золотого оттенка. На мгновенье его взгляд задерживается в глубине V-образного выреза и ожерелья, которое словно зазывает взглянуть ниже, по аккуратным налитым грудям. — Здравствуй.       — Такой холодный прием… Фу, — мило морщит она носик, а после аккуратно берет его за плечи и слегка наклоняет к себе, чтобы дважды поцеловать в щеки. — Как будто и не родные.       — Так мы и не родные, — мягко улыбается Джордж, наконец-то отмирая от столь неожиданного появления бывшей на благотворительном балу. Незаметно расправляет плечи и принимает более расслабленную позицию.       — Как быстро ты списал со счетов наши прекрасные четыре года встречаний, — в том же тоне, отдающим теплом и гранью флирта, отзывается она, слегка сощуривая темные глаза. Медленно облизывает свои губы и скользит взглядом к глазам напротив. Джордж невольно сглатывает, видя эти действия, и мысленно взвывает, ощущая, как нутро положительно отзывается на это. Чёртов период и гормоны. Неловкость прячет в глотке воды, но Кармен лишь мягко усмехается. — Я до сих пор так действую? Мне льстит…       — Ну, ты крайне эффектная, с этим трудно поспорить, — несмотря на внутренний хаос, берет себя в руки Расселл, позволяя голосу звучать ровно с нотками томности. — Что ты здесь делаешь, вообще?       — Мне очень неприятно, что ты забыл, что, фактически, создание этого фонда и ежегодного бала лежит на моих плечах и Ребекки. Было бы странно, если меня бы не пригласили. Даже взирая на то, что мы расстались.       — Прости, не подумал.       — Неудивительно, ты всегда при мне терял голову.       И широкая улыбка. До блядского соблазнительная и прекрасная. Джордж отвечает лишь приподнятыми вверх уголками губ в виде натянутой улыбки. Несмотря на то, что человеческая половина спокойно напоминает тот факт, что Кармен — бывшая, животная сторона крайне положительно отзывается на этот ненапряжный с её стороны флирт. Такой спокойный и так прекрасно дополняющий её образ. Расселл с некой приятной тоской замечает, что она всегда была такой невероятной, и он действительно не мог устоять перед ней, не потеряв голову.       — Как у тебя дела? — всё же решается прервать повисшее молчание Джордж, пытаясь изменить вектор мыслей.       — О, всё прекрасно, — небрежно отмахивается она, поправляя свои волосы, которые волнами спадают на спину. — Повысили в должности, поэтому ещё немного и стану финансовым директором.       — Рад слышать.       — А у тебя что новенького? Кроме… м-м… — она смазывает мимолетным взглядом по пластырю, выглядывающему из-за воротника, и этот лукавый блеск, который Джордж замечает, слегка настораживает, — имени. Кстати, поздравляю. Конечно бы лучше, чтобы там красовалось мое, но что уже имеем. Я умею проигрывать.       — Поспорил бы с этим, — со смешком отзывается Расселл, невольно вспоминая все их стычки и совместное времяпровождение. Стоило ей проиграть — неважно: то ли на собраниях стаи, то ли наедине в какую-то настольную игру — как воздух вокруг неё сгущался до противной пелены, отдающей неприятным запахом авокадо, а взгляд карих глаз метал молнии, грозясь убить каждого, кто подойдет ближе, нежели на три метра. — Спасибо. В принципе, кроме имени, ничего и не изменилось. Всё по-старому.       — Это скучно.       — Это залог успеха, Кармен.       — Это скучно, — вновь повторяет она с заметным давлением, закатывая глаза. И это такое естественное действие получается до ужаса соблазнительным, флиртующим, что Джордж не может понять: это всё ещё исходит от девушки, или же его нутро настолько теряет контроль? — Впрочем, чему я удивлюсь? Ты всегда был за стабильность. Могу поспорить, что когда имя проявилось, ты до последнего оттягивал момент разговора, ибо не понимал, как это теперь впихнуть в свою жизнь.       Расселл вздрагивает. Глупо моргает и крепче сжимает бокал в руке. Замечает, как улыбка на лице Монтеро дотрагивается её карих глаз в понимании, что она попадает в точку. Мысли невольно уносят в первые дни проявления связи: после прибытия домой, он действительно долго сидел на диване и глядел в точку на стене, пытаясь понять, что с этим делать. Его пугал не сам факт, что это Ферстаппен (это уже было потом), его пугало само наличие имени на шее и четкое осознание, что теперь это часть его жизни. Терять контроль для человека, который привык жить только сквозь эту призму, и не иметь возможности вновь его найти — самая ужасная вещь в понимании парня.       — Ладно, это всё же личное, — выдыхает она, тем самым смахивая с Джорджа ответственность что-то говорить. — Но как ты сейчас? — внезапно её голос становится на несколько тонов ниже, а взгляд пронзительнее.       — Да нормально, — сквозь маленькую невозмутимую улыбку отвечает он, ловя тот момент, как она делает невесомый шаг навстречу. — А что?       — Ничего, — такая типичная ей лукавость оттеняет глаза. — Джордж, я ведь знаю тебя, как облупленного, — мягко выдыхает Кармен, медленно пододвигаясь ближе. Сократившееся расстояние крайне остро бьет по его рецепторам феромонами соблазнения и тем самым когда-то любимым запахом сочных персиков. — Твои глаза так блестят лишь в двух случаях: когда ты выигрываешь гонку, — парень наблюдает, не позволяя ей пробить свой контроль, добравшись к нутру, — и когда у тебя должен быть период…       — И к чему это ты? — так же мягко и негромко спрашивает он, слегка склоняя к ней голову. Это лишь больше сокращает расстояние. Но с этого ракурса, когда до её лица остается всего сантиметров пятнадцать, Расселл прекрасно видит все странные огоньки в глубине карих глаз. Они мерцают лукавством, вызовом, теплом и чем-то ещё: неуловимым, мягким.       — Я могу помочь… — она практически мурчит. Невесомо кладет ладонь ему на живот и медленными, поглаживающими движениями начинает массажировать, понемногу опускаясь ниже и ниже к паху. Нутро в замешательстве, но это не мешает ему всё ещё положительно отзываться на эти действия. Джордж сдавленно сглатывает, рассматривая эту россыпь морщин у когда-то любимых глаз. — Если, конечно, хочешь…       — Тебя не смущает, — он кладет свою руку поверх её ровно в тот момент, когда она опускается практически к ремню, задевая пряжку, — что у меня есть истинная пара?       — Что-то я её не вижу с тобой: ни в паддоке, ни здесь…       — Она — не публичный человек.       — Ну да. То-то я думаю, что Ферстаппен-старший просто так меня попросил к тебе подкатить, — в момент негромко фыркает Кармен и с внезапным смешком отодвигается. Делает небольшой глоток шампанского под недоуменный взгляд Джорджа и не может сдержать тени веселости. — Твоя непубличная пара сейчас стоит по другую сторону зала и уничтожает нас взглядом. Точнее, меня.       Расселл как-то моментально поворачивает голову в указанном направлении, замечая крайне нечитаемый взгляд Макса. Тот нарочно медленно делает глоток шампанского, сталкиваясь глазами. Голубые глаза отдают холодом, а крепко сжатые челюсти играют желваками.       — Так это правда, — тихо выдыхает девушка, рассматривая реакцию своего бывшего парня. — Ну, единственное, что могу тебе сказать, так это то, что будущий тесть тебя не жалует.       — Спасибо, и без тебя знаю, — закатывает глаза Джордж, как-то отстраненно вздыхая. — Так, погоди, это всё представление только из-за того, что он тебя попросил?       — Не будь уже настолько плохого мнения обо мне, — с нотками обиды отзывается Кармен, несильно хлопая тыльной стороной ладони по его животу. — Это всё представление, потому что мне стало интересно, так ли это? Всё же, сам понимаешь, ты и Ферстаппен… Ну это сложно представить — Джордж лишь безэмоционально глядит на неё. — А этого malparido я послала к чертям с такими просьбами. Всё же не предавать то прекрасное, что было между нами.       — Самым прекрасным в этих отношениях — была ты, — с приподнятыми уголками вверх мягко выдыхает Джордж, вновь позволяя легкому послевкусию приятной горечи разлиться в душе. Если бы только всё сложилось по-другому. Возможно, в какой-то из множества квантовых вселенных, они обычные люди и до сих пор вместе, без связи, имени и всяких Ферстаппенов.       — Ох, ну несомненно, — с наигранным вздохом улыбается Монтеро, всем своим видом показывая, что по-другому и быть не может. Аккуратно поправляет свое платье, а после косится в сторону, ощущая, как пронзительно глядит на неё Йос Ферстаппен. — Он меня бесит.       — Не только тебя.       — Почему ты до сих пор не поставил его на место?       — Не могу из-за обещания Максу, — с оттенком недовольства отвечает он, — хотя быть честным — руки чешутся. И не только у моего животного нутра.       — Если тебя это немножечко успокоит, — ехидно улыбается она, вновь пододвигаясь ближе, — то я ему дала пощечину.       — Пощечину? — удивленно моргает Джордж, думая, что ему послышалось.       — Да, ибо, что это за просьбы такие? Я ему что, какая-то zorra? — парень рассматривает то, как быстро в глазах Кармен разгорается огонек искренней ненависти. Она предупреждающе сводит темные брови к переносице и бросает взгляд исподлобья на голландца по другую сторону зала. Это потешает Джорджа, который даже рад, что эта страсть эмоций и горячая экспрессия в бывшей никуда не девается. С усталой невесомой улыбкой выдыхает:       — Ну хоть так.       Расселл косится взглядом в бокал и вновь делает глоток. Кажется, вода это уже просто вода и никакого эффекта не производит. Нутро нудит и распыляется, подходя уже к диафрагме своим жаром. Но не выше. Пока что просто дает понять, что период всё ещё маячит на горизонте и скоро его догонит.       — Слушай, ты это…       — Не переживай, я никому не скажу, — мягко обещает она, привлекая к себе внимание. Джордж лишь благодарно кивает, понимая, что не знает, что ответить на это. — А вот насчет старого маразматика — я бы сомневалась.       Негромкий смешок слетает с губ британца как-то нервно и горько. Он едва заметно покачивает головой, всё ещё пытаясь осознать происходящее. Господи, что за тупые действия и решения со стороны отца истинного?       — Надеюсь, его случайно болид придавит в гараже, — искренне шепчет себе под нос она, допивая до конца всё оставшееся шампанское в бокале. Джордж глупо моргает, замирая на несколько мгновений, в попытках осознать сказанное, а после заливается довольно громким смехом, привлекая внимание рядом находящихся. Кармен лишь улыбается, созерцая первый здоровый румянец на бледном лице парня.       — Знаешь, — с украдкой начинает Расселл, когда всё же успокаивается, — я вот это на тебя смотрю сейчас и не могу понять, почему мы расстались?       — Потому что я тебя бросила, Джорджи. Ты был прекрасным, но до противного идеальным для меня.       — Мне казалось, это из-за того, что ты влюбилась в того горячего испанца.       — И это тоже.       Они улыбаются друг другу. Мягко и по-дружески. С пониманием всех прекрасных моментов прошлого, и с четким осознанием разного будущего. Люди, у которых не получилось, но которые искренне рады друг за друга. Джордж скользит серым взглядом по лицу напротив, замечает приятную тоску, точно такую же, которая полнит его сердце, и радуется, что этот человек когда-то был в его жизни, занимая большую её часть. Это — то прошлое, которое он бы хотел помнить больше чем тёмные и серые моменты.       Макс появляется ожидаемо. Точнее, Кармен немного поеживается, когда ощущает неприятный холод, сродни холоду Расселла, нагло бьющий по её рецепторам. Аккуратно поворачивает голову в сторону и стыкается с нечитаемым взглядом голубых глаз. Ферстаппен идет довольно быстро, хотя и пытается выглядеть умиротворенным.       — Не помешал? — спокойно интересуется он, становясь в стороне, но словно между Джорджем и Кармен.       — Да нет, мы тут говорили, — без каких-то левых мыслей лениво отзывается Расселл, и девушка смазывает по нему взглядом, так и кричащим, что он слепой идиот. — Я забыл, что Кармен — одна из основательниц фонда.       — Ну, мне нужно было соответствовать твоей должности директора GPDA, — пожимает плечами она, мягко улыбаясь. Ферстаппен молчит, не зная, что говорить. Но ему крайне не нравится нахождение испанки ближе, нежели метр к Джорджу. Ещё больше ему не нравится происходящее пару минут назад, которое он созерцал с другого конца зала. — Кстати, об этом, — щелкает она пальцами, словно что-то вспоминая, — как бы мне была приятна ваша компания, — Макс с четкой тенью недовольства наблюдает за тем, как Кармен мягко улыбается, останавливая свой взгляд на Джордже, — но должна откланяться. Ребекка ждет. Нужно подготовиться к выступлению.       — Хорошо, удачи, — спокойно и, можно сказать, с едва уловимыми нежными нотками искренне желает напоследок Расселл. — Рад был повидать.       — Взаимно, милый, — негромко отзывается она и, приподнявшись на носочках, оставляет беглый поцелуй на его скуле. — Ой, тут немного помады… — большим пальцем она спешит стереть красный оттенок, смазанный по коже. Ферстаппен молчит, всё ещё пронзая прямым взглядом происходящее перед ним. Рука крепче сжимает ножку бокала. — Господи, Макс, перестань изнурять мои рецепторы, — внезапно прямо говорит она, поворачивая к нему голову. — Смотри, больше не лезу к твоей территории, — она поднимает две руки вверх, словно сдается, а после заливается мягким и приятным хохотом, видя искреннее недоумение в голубых глазах. Джордж хмурится, утыкаясь в истинного. Он или его нутро ревнует, так ведь? — Ладно, терпения и неубийств друг друга вам! Жду приглашение на то самое торжество.       Монтеро лукаво подмигивает напоследок, а после скрывается в толпе быстрее, нежели загрузка произошедшего закончится на лице Ферстаппена. Он глупо моргает, глядя на пустое место, где ещё несколько секунд назад стояла испанка, а после переводит всё ещё недоуменный взгляд на Джорджа.       — Я правильно понял, что ты рассказал своей бывшей о нашей связи? — недовольно и медленно чеканит он, обводя что-то абстрактное в воздухе рукой с бокалом, оттопырив указательный палец.       — Не я, а твой отец, — беззаботно исправляет его Джордж, замечая, что его «коктейль» скоро закончится. — Видимо, он настолько в восторге, что как можно скорее спешит поделиться этим с миром.       — В смысле? — взгляд становится ещё глупее, и Макс сводит брови к переносице, позволяя образоваться ямке.       — Он попросил её ко мне подкатить, — мягко объясняет Расселл. А после, понимая, что не может оставить Йоса Ферстаппена без ответа, быстро находит глазами его в толпе, взмахивает бокалом, словно отдавая почтение, и отпивает. Нутро положительно рычит. Мужчина, который подпирает противоположную стенку в компании Хорнера, не особо и скрывает то, что пронзительно наблюдает за происходящим. Озлобленность и недовольство четко виднеются на лице. Макс быстро смазывает по отцу взглядом и моментально каменеет, видя, что тот даже не пытается как-то спрятать свою ненависть к Расселлу.       — Боже, блядь, — шумно выдыхает сквозь зубы Макс, прикрывая глаза.       — Да спокойно, — как-то слишком расслабленно хмыкает Расселл. — Это было безобидно и приятно, — Макс дергается на последнем слове, ощущая, как омега-нутро озлобленно царапается на эту честность своего истинного. — А насчет Кармен: она никому не скажет. Могу заверить.       — Мг.       Джордж едва заметно усмехается на недовольный вид парня рядом. Изучает то, как густые брови хмурятся, словно в попытке что-то осознать, как веки от этого только больше нависают на глаза, делая их по-странному милыми и походящими на взгляд какого-то мультяшнего персонажа, и как Макс закусывает внутреннюю сторону щеки. И без этого налитые губы становятся ещё пухлее. Расселл заостряет на этом внимание, изучая каждую их трещинку.       — Кстати, — приходя в себя ровно в тот момент, как Ферстаппен переводит на него свой взгляд, негромко интересуется Джордж, — не могу понять, что твой отец хотел этим проверить: мою выдержку или же наоборот слабость перед другим?       — Мне кажется, он и сам это не знает, — злобно отвечает Макс, замечая, как Йос всё ещё недовольно глядит на них с другой стороны зала.       — Может попытка поссорить?       — Наши отношения не на том уровне, чтобы я тебя ревновал к бывшим. — Джордж хочет насмешливо фыркнуть, но видя то, как уверен в своих словах истинный, решает промолчать, чтобы не развивать возможность очередной ссоры.       — Ну, запах ведь есть всегда.       — Тогда это ревность нутра, а не моя, — спокойно пожимает плечами Макс. — Как твоя в клубе.       — Я не ревновал тебя в клубе, — тут же возражает Расселл, невольно ощетиниваясь. Мысли об этом почему-то вызывают протест у сознания. Животная половина наоборот одобряюще тянет, притупляя пыл периода. Его бесит этот дисбаланс.       — Ты — нет, а вот нутро — да. Ты не хотел, но всё же непроизвольно отогнал тех испанцев от меня, хотя перспектива разукрашенного лица уже витала в недалеком будущем.       — А может это я на Шарля так среагировал? — спокойно предполагает Джордж и прикладывается к бокалу. Прячет улыбку, слишком преувеличенно высматривая что-то впереди в зале. Чувствует, каким тяжелым взглядом в него впивается рядом стоящий голландец, и лишь больше хочет рассмеяться.       — Ну да, как я об этом не подумал, — сухо отзывается Макс и делает глоток шампанского.       Невольно он ощущает, как странное тепло щекочет его рецепторы, и хмурится. Искоса взглядывает на рядом стоящего, и с каким-то замешательством осознает, что это действительно от Расселла. Вопрос о том, где привычный холод и почему это не волнует истинного, тут же возникает в голове.       — У тебя аура видна, — внезапно всё же озвучивает свои наблюдения Макс, косясь на то, как тот закидывает в рот жвачку. — И она теплая.       — Да это нутро буянит, — лениво отмахивается Джордж, пытаясь унять пыл. От столь близкого нахождения истинного и нити вишни, которая в течение вечера непроизвольно играется с его рецепторами, животную половину кидает со стороны в сторону. И он замечает это только сейчас. Почему не сказал ему об этом Оскар — интересный вопрос, но тот в последний раз подходил ещё до Кармен.       — Почему? — настороженно хмурится Макс, рассматривая то, как британец пытается вернуть себе отстраненную маску.       — Из-за Кармен, очевидно.       — Ну да, логично, — Макс пытается звучать ровно и безразлично, но фырканье выходит раздраженным. Он быстро делает глоток напитка, пытаясь придать себе как можно более расслабленный вид. Сладкий запах вишни пошатывается и отдает гнилыми нотками. Расселл хмурится, а после невольно приподнимает уголки губ в усмешке.       — Ферстаппен, ты ревнуешь?       — Нет.       — Но я ведь чувствую это рецепторами.       — Видимо, это нутро. Что же, отец своего добился, — сухо отвечает Ферстаппен, пытаясь унять волну неловкости, раздражения и колотящееся сердце. — Спрячь эту дебильную улыбку. — Джордж тут же поднимает руки вверх, словно «хорошо-хорошо», и действительно пытается не лыбиться, как последний идиот. Но эта реакция Макса нутра Макса на Кармен заставляет ощущать странное удовлетворение и невольно приуменьшает пыл, который вновь доходит к диафрагме, останавливаясь за секунду до того, чтобы выбить воздух из легких. Дает время, ждет.       — Ладно, — негромко роняет он, допивая последний глоток воды, — я, наверное, домой. Слишком устал, — честно добавляет Джордж. И если Ферстаппен думает, что из-за бала, то британец имеет животную половину, которая с каждым последующим часом лишь больше изнуряет. — Увидимся.       — Ага, — кивает Макс и невольно хмурится, когда ощущает легкий хлопок адски горячей ладони по спине. — Бывай.       Позволяет себе провести истинного задумчивым, спокойным взглядом сквозь весь зал к выходу, а после, ощущая, как в висок втыкаются неприятные иголки холода, взглянуть на отца. Йос, серее грозовой тучи, лишь раздраженно попивает виски.       Что же, пора вновь поговорить с рара́.

***

      Вторник. Негоночная неделя. Благотворительный бал при фонде P&P. Лондон. Великобритания.       20:13       — Поверить не могу, что ты подошел к бывшей Расселла, раскрыл нашу истинность и попросил… — с искренним неверием фыркает Макс, глядя на отца. Тот обводит его ленивым взглядом и как-то недовольно вздыхает. Конечно, он понимал, что инициатива поговорить, исходящая от сына, это точно не то самое «поговорить», особенно, когда тот мертвой хваткой вцепился в руку и выволок из зала. — Блядь, подкатить? Зачем?!       — Просто.       — Просто? — злобный смешок срывается с губ Ферстаппена-младшего при виде такого спокойного отца. По крайней мере, тот с виду пытается таким казаться, ведь в глубине голубых глаз бушует чистое презрение и ярость. — О нет, ты никогда ничего не делаешь «просто».       — Тогда скажу так, — он делает наигранную паузу, взмахивая указательным пальцем, — это тебя не касается.       — Ты лезешь в мою жизнь — это меня касается.       — Но-но, — с ядовитой усмешкой возражает мужчина, — я лезу в жизнь Расселла, не более.       Макс шумно выдыхает носом, упираясь в отца раздраженным взглядом. Как же ему хочется, чтобы тот просто исчез из его жизни и больше никогда в ней не появлялся. И это желание сидит в нем уже долгие годы. Аура Ферстаппена-старшего пока что не давит, но и не позволяет расслабиться. Парень негромко начинает:       — Он — мой…       — Кто? — тут же с вызовом прерывает его Йос, позволяя взгляду стать строже. — Кто он твой? Скажи же мне, кто он твой?       Макс хочет закричать, что он и так всё сам знает, и ему не нужно говорить это вслух. Но понимает, точнее, ощущает, что здесь вопрос куда глубже, нежели отец задает. От того и молчит. Агрессивно сопит, пытаясь взять себя в руки. Здравый смысл шепчет об очередных манипуляциях, о скрытых играх, которые тот ведет, но пульсирующая злость на отцовскую просьбу бывшей Джорджа, заставляет зарычать под нос.       — Какие эмоции… — наиграно презрительно выплевывает Ферстаппен-старший. — Как же ты уже к нему привязан. Рад стараться уже, правда? Мне Расселл с удовольствием раскрыл все ваши планы.       — Какие планы?!       — О! Так не в курсе? — злобно усмехается Йос, сощуривая глаза. — Что же, не буду убивать интригу, пусть тебе твой недоальфа это…       — Прекрати называть Джорджа «недоальфой»! — не в силах больше слышать это презрительное обращение, рычит Макс, делая шаг навстречу. Сжимает руки в кулаки, позволяя им лишь на немного дернуться вверх в желании ударить. Холод ауры Расселла тут же сталкивается с аурой Ферстаппена-старшего, заставляя того недовольно сцепить челюсти.       — Мне противно от того, как ты его слепо защищаешь, — выплевывает мужчина, нависая над парнем. — Господи, Макс, я тебя не узнаю…       — А разве когда-то знал?! — тут же злобно смеется он. — Хотя бы раз спросил меня, чем я хочу заниматься? Кем я хочу быть? Кто я, блядь, на самом деле?!       — Неужто Расселл это спрашивает? — насмешливо фыркает Йос, склоняя голову к плечу.       — Джордж видит меня, какой я есть. Он принимает меня таким, которым ты не можешь меня принять уже двадцать семь лет!       — Слабым омегой? — тут же с напором спрашивает мужчина, делая опасный шаг навстречу. Голос походит на скрип, глаза загораются красным. Макс опешивает от прямых слов отца. На своей памяти он не может припомнить и случая, когда тот позволял «омеге» сорваться с губ в отношении его. Йос всегда этого избегал.       — Нет, я… — вопрос выбивает воздух из легких, и он чувствует, как неуверенность сковывает его тело, затыкая нутро и любые феромоны. Даже пульсирующая аура Джорджа не может пробить эту стену негативных эмоций.       — А знаешь, — так же четко продолжает он, взмахивая бокалом в руке. — Я и не удивлен, что ты так быстро сдался под его напором, позволив слабости взять вверх окончательно, — Макс рвано дышит, слушая отца. Руки начинают подрагивать. Слабости? Он позволил слабости взять вверх? — Ты наконец-то нашел себе оправдание не бороться, прячась за юбкой у своего недоальфы… Поздравляю, но я ещё верну тебя к жизни. Знай это.       Смазывает по застывшему обескураженному сыну презрительным взглядом и, больше ничего не говоря, разворачивается на одних лишь пятках, чтобы уйти по направлению выхода. Здесь ему делать больше нечего.       Макс все ещё стоит. Повесив плечи, потупив взгляд. Слова отца, как грёбаная шарманка заедает в голове.       «Я и не удивлен, что ты так быстро сдался под его напором, позволив слабости взять вверх окончательно. Ты наконец-то нашел себе оправдание не бороться, прячась за юбкой у своего недоальфы.»

***

      Четверг. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       08:36       Макс хмурится.       Чат стаи неактивен уже неделю, с прошлого собрания, что странно. Не сказать, что он прямо-таки рвется на собрание и увидеться с парнями — прошло всего два дня от того, как они виделись на благотворительном балу. Да и в прошлый четверг он не присутствовал по причине отдыха с Шарлем, но сам факт этого затишья — странный. Ферстаппен это знает. Уже выучил. Когда Ландо добавил его в эту группу в вотсапе, ещё две недели назад после Канады, он понял, что отключить уведомления будет просто важной необходимостью, чтобы не разбеситься на бесконечный поток мемов и перепалок парней. Что удивительно, Джордж выступал и выступает одним из заводил разговоров, комментирующий всё и всех. Прямо главная сплетница паддока, несмотря на всю свою сдержанность на людях.       И сейчас, тупо глядя на последнее сообщение Албона о том, что он знает, кто наполнил его тапки пеной для бритья и ему точно не поздоровиться в следующий раз (Ландо лишь поставил смеющийся смайлик), Макс чувствует себя тревожно. Дата — прошлая пятница, 10:43. Ощущение, словно его выбросили за борт, ничего не объяснив. Они же могут создать новый чат и общаться там? Ладно, это уже утрирование ситуации. Но и первому что-то писать не хочется. Он за это время едва ли несколько фраз черканул со своей стороны, и будет странно, если ни с того, ни с сего вдруг напишет.       С благотворительного бала внутри нудит странное чувство. Ни разгорается, ни бурлит, ни скулит, ни бесится. Даже ни холодеет, как в воскресенье. А именно нудит. Понемногу набирает обороты, отдаваясь в странную вибрацию, подталкивающую что-то делать. Точнее, увидеть Джорджа. Он бы с радостью списал всё на то, что его нутро слишком привыкает к нахождению альфы рядом, но прошлую же неделю между гонками Макс провел наедине со своими кошками и стримами, и отлично себя чувствовал. Нет. В этот раз это что-то другое, что-то похожее на возбуждение? Да, что-то сродни этому.       Ещё странно, что организм требует нахождения, несмотря на бурлящую в нем сыворотку, которая прекрасно успокаивала и поддерживала его в воскресенье. Точнее, прямо дала желанное и нужное спокойствие в моменте, когда нутро очень сильно требовало нахождение истинного рядом. Она обманула животную половину, лишь тем, что смешалась с кровью в его залозе, и это действительно впечатляющий эффект. Поэтому, у Макса лишь один прямой вопрос: что, блядь, происходит?       В момент осознание пробивает, словно током, от которого залоза лишь начинает биться в странной агонии, а омега-Макс замирает в странных чувствах. Период. У Расселла ебучий период. Скорее всего, конечно. Он не уверен. Но этот более резкий запах и аура, отдающая теплом, а не холодом, которые он уловил на балу; моментами стеклянный взгляд, искусанные губы и постоянно сжатые руки в кулаки — Расселл пытался держать себя в руках. Перешептывание с Тото в конце вечера и нечитаемый взгляд обоих. А ещё то, что он пил лишь безалкогольные напитки, очень сильно похожие на воду с мятой, время от времени закидываясь жвачками. Теперь он понимает, что это за жвачки — охлаждающие пыл, на основе успокаивающей мяты.       — Блядь, какой же идиот, — устало выдыхает Макс, стараясь сильно не углубляться в физиологию. Он всё ещё неуверен насчет того, правильна ли эта мысль, но понимает, что её срочно нужно проверить. Звонить Джорджу — глупо и не принесет результатов. Он наплетет всё, что угодно, чтобы не говорить правды. Ведь зачем ему это делать сейчас, если он не сказал этого ранее?       В момент Максу становится не по себе, от того, что британец смолчал. Не рассказал и утаил. Вроде бы он сам предложил первое «правило правды». И здесь не работает отмазка: «это лишь мои загоны». Конечно, можно притянуть за уши, что всё же это его природа и здоровье, но, блядь, они истинные и он имеет полное право знать. Как минимум, Расселл же о его проблемах и сыворотке знает.       Ферстаппен прикрывает глаза с усталым выдохом, когда вспоминает, что есть ещё сыворотка. Точнее, сыворотка, которая может помогать ему вовремя жары, но не Джорджу. Для альф таких аналогов нет. За этим идут мысли о помощи Джорджа в её создании: крайне болезненная и неожиданная, особенно взирая на то, что на тот момент они были не в лучших отношениях и едва ли нормально поговорили. Расселл без раздумий согласился, стерпел боль и ничего взамен не потребовал. А если, ещё подключить то, как хуево Макс поступил, смолчав о соглашении… Блядь, как-то он особо и не осознавал, что настолько ему должен. Условно, конечно, но всё же.       За догадками идет неприятное послевкусие. Если это правда, то Джордж смолчал и не рассказал ему о предстоящем периоде. Это немного обижает и дает почву для раздумий, что он сделал не так? Всё же он старается. Он искренне старается проговаривать свои чувства и признавать действия. Как это было с правдой насчет отца на собрании стаи, и с чутьем в Австрии. Почему это не работает в его сторону? Точнее, почему не сработало в этот раз? Стыд? Страх? Это ведь природа — Джордж сам так Кими говорил.       Макс сдавленно сглатывает. Замирает. Мысли об этом как-то в момент странно затухают, позволяя нутру нудеть и царапаться. Природа. Период. Секс. Омега-Макс в предвкушении и искренне желает помочь. Просто-Макс напуган. Уверенность и злость в мгновение ока исчезают, уступая место пустоте и множеству вопросов. Если догадки верны и у Джорджа действительно период, что он сделает? На что он сейчас готов пойти?       Вот, наверное, и мнимый ответ, почему тот смолчал, если всё это правда.       Взгляд падает на телефон в руках. Ему нужны ответы. Это единственное, что он знает наверняка в этот момент. Пальцы быстро открывают вотсап и, минуя иконку личного чата, нажимают вызов. Ждать ответа на сообщение несильно хочется, и как бы он не любил говорить по телефону, Макс решает действовать напролом.       Звонок принимают за три гудка, и в момент вся былая уверенность исчезает по щелчку пальцев. Осознание того, что ему страшно узнавать настоящий ответ, накрывает с головой, заставляя присесть в ближайшее кресло.       — Хэй, Ландо, привет, я хочу тебя о кое чем спросить…       — Макс, это Оскар. Привет, — спокойный голос австралийца звучит довольно неожиданно, и Ферстаппен на мгновенье отодвигает телефон, чтобы проверить, точно ли звонит Норрису. — Лан в душе, я скажу ему, чтобы он тебе перезвонил. Но если это срочно — могу передать трубку прямо сейчас…       — О, нет-нет! — быстро тараторит парень, вскакивая на ноги. — Ты тоже подойдешь… Блядь, то есть… — он путается в словах и всё же окончательно смолкает, беря пару секунд привести себя и свои мысли в порядок. Сжимает двумя пальцами переносицу, с успокоением выдыхает. — Привет, Оскар.       — Привет, Макс, — смеющимся тоном отзывается Пиастри, поддерживая это. — Как у тебя дела?       — Хорошо, спасибо, — он вновь запинается и вместо встречного ответа вновь шумно втягивает носом воздух.       — Макс, всё хорошо? — в этот раз голос Оскара звучит более обеспокоенно. — Если нужно — я реально позову Ландо. Он и так уже полчаса в душе орет песни Паоло Нутини.       — Нет… То есть, всё хорошо… То есть, не нужно отрывать Ландо от важных дел, — быстро исправляется голландец. Чешет затылок и тупо глядит на открытый чат на ноутбуке. Кажется, даже сквозь трубку телефона он чувствует, как напряжение и беспокойство играет по телу Пиастри. — Оск, а почему на этой неделе нет собрания?       — Оу…       Макс слышит, как тревога друга превращается в неуверенный вздох и некую озабоченность. Он делает паузу, и это только больше разжигает в Ферстаппена негативные мысли. Нутро всё ещё скребется, пытаясь достучаться до своего хозяина в том, что он всё правильно думает.       — Ну, на этой неделе просто не будет.       — Почему?       Оскар вновь вздыхает. Как-то устало, с нотками неловкости и неуверенности.       — Джордж ведь тебе не сказал, так ведь? — это не вопрос, скорее утверждение, которое вызывает лишь больше недоумения. Голландец невольно напрягается: челюсть крепче сжимается, на скулах играют желваки, а глаза испепеляющим взглядом втыкаются в серое худи Расселла, которое он так ему и не отдал.       — Что не сказал мне Джордж? — кажется, голос походит на шарканье наждачной бумаги. Самое блядское, что подсознание и нутро давно догадались. Точнее, подталкивают его к осознанию происходящего, а он всё ещё верит в ту невесомую нить, что это не так.       — У него период, — слова звучат негромко, но ощущаются, словно пистолетный выстрел. — Летний.       — Значит, нутро меня не подводит, — сквозь зубы выдыхает Макс. Оскар на том конце провода лишь молчит, не зная, что говорить. — Почему мой истинный такой придурок?       — Иронично то, что тот же вопрос я слышал от Джорджа, — сказал бы это Ландо, то это точно бы звучало, как шутка. Но Пиастри говорит так, словно это аксиома, которую не нужно доказывать. — Видимо, он решил не обременять тебя этим обязательством и…       — Обременять обязательством?! — в момент фыркает Макс, не веря своим ушам. Странная обида и раздражение с новой силой накрывают с головой. — Это природа, блядь!       — Ты это не мне говори, если что, — тихо, но с давящими нотками, которые присущи альфе, отзывается Оскар. Это заставляет Макса одернуть себя и, шумно выдохнув носом, на мгновенье прикрыть глаза.       — Скинь мне, пожалуйста, его адрес, — это не просьба, это чёртово утверждение. Приказ, крайне ледяным и раздраженным голосом.       — Макс, я не знаю, хорошая ли это идея, раз он не захотел тебе говори…       — Скинь. Мне. Адрес. Пиастри! — громко чеканит каждое слово Ферстаппен, ощущая, как недовольство и гнев понемногу отдаются телом. Аура холода, из-за феромонов Расселла в залозе, тут же наполняет спальню и, кажется, сквозь телефон давит на Оскара. Тот в момент затыкается, тяжело дыша. Несколько секунд молчит, а после всё же негромко начинает:       — Он сейчас в Лондоне, а я не знаю его адре…       — Тогда Ландо спроси. Сейчас же! — практически рычит Макс и, не давая что-то возразить, отключает вызов, со злостью отбрасывая телефон на кровать. Руки тут же запускает в волосы. Дышит судорожно и зло. Рвано, словно только что пробежал марафон, задав невероятный отрыв до второго места. Раздражение пульсирует телом и отдается в висках неприятным гудением. Омега-нутро всё ещё нудит, только теперь с куда большей силой, подталкивая действовать.       Его догадки оказались верными. У Джорджа, действительно, период. Злоеубчий акт природы, который обычным альфам нежелательно проживать одному. Об альфах, в которых есть связь, он, в целом, молчит. Удивительно то, что сейчас его не пугает то, что этот период под собой имеет цель — размножаться — его сейчас крайне бесит тот факт, что Джордж, твою мать, смолчал. И определенно, выбрал боль, а не разговор с ним.       Макс позволяет себе злобно зарычать. Странная обида подходит к горлу комом отрицательных чувств и искренним желанием заехать парню по лицу. Ведь он первым требует правды и прозрачности в тех вещах, что влияют на них обоих, а как дело доходит до него — затыкается и прячется в Лондоне.       Трус.       Сообщение с адресом заставляет телефон завибрировать. Ферстаппен в несколько шагов подлетает к кровати и, не открывая чат с Оскаром, чтобы прочесть местонахождение истинного, находит и набирает нужный номер.       — Руперт, мне нужно подготовить самолет. Через сорок минут вылет, — и даже не дожидаясь возмущений, что это слишком мало времени для подготовки, Макс вновь отключает вызов. Злобно пыхтит себе под нос, спеша в гардеробную, чтобы собрать сумку.

***

      Четверг. Негоночная неделя. Квартира Джорджа Расселла. Лондон. Великобритания.       11:34       Джордж чувствует, как первая волна зова вот-вот накроет с головой. Где-то в течение часа-двух. И та боль, которая уже неприятными вибрациями отдается телом, умножится в несколько раз, истязая. Нутро противно шипит, явно недовольно отсутствием истинного, и совсем не помогает держать себя в руках. Противится. Протестует. И Расселл выбирает игнорировать причину почему.       Рука крепче сжимает бутылку воды с мятой, но организм настолько уже ею перенасытился за эту неделю, что тянет скорее блевать, нежели выпить в попытках приуменьшить боль и симптомы периода. Глотки даются крайне сложно, и Джордж чувствует эту горечь послевкусия на языке. Ебучие гормоны, которые в этот раз решают идти полностью от противного, изменяя даже вкусовые рецепторы.       Он встряхивает головой и глядит в рядом стоящее зеркало во весь рост. Вид, который британец там видит, не удивляет и не вызывает ужаса. Одна лишь мрачная усмешка насчет постоянства организма. Лицо бледное до того, что практически белое, скулы более острые и худые. И это нормально, взирая на то, что нормально питаться Джордж перестает ещё во вторник: каждый прием еды — это тошнота и чистая пытка запахами. Обычно насыщенно розовые губы сейчас светлые и, кажется, теряют краски. А ещё до ужаса сухие, сколько бы он не пил воды и не проводил по ним языком со слюной. Серые глаза потемневшие, а ещё у них, в глубине, со вчерашнего вечера мерцает красный огонек, который ему не под силу спрятать назад. Истинная суть понемногу завладевает телом, беря вверх.       И это действительно пугает Джорджа. Он ненавидит в себе эту силу, которая спрятана глубоко под его обычным самоконтролем. Ненавидит пульсирующее по телу понимание власти, когда сжимая стакан в руке, он спокойно может его заставить треснуть, чтобы тот впился осколками в кожу. Расселл не просил этой силы, и он не любит это чувство ответственности, которое она накладывает. Самоконтроль, как попытка избежать негативных последствий и неприятных ситуаций. Прошлого. И Джордж очень устает от гребанной маски отстраненности, которая, кажется, уже срастается с его настоящим лицом. Порой, глядя в зеркало, он сам не может понять, где настоящий он.       Телефон рядом негромко оповещает о сообщении, и он лениво смазывает взглядом по экрану. В следующую секунду моментально напрягается, подхватывая гаджет и открывая чат.

11:47 [Оскар]:

Прости, но Макс знает.

Он надавил на меня,

словно это был ты. Я так

понимаю, это сыворотка.

Но сам факт: он знает.

11:48 [Оскар]:

Прости.

      Медленно бровь взлетает в вопросительном жесте вверх. Надавил? Макс? Сыворотка настолько действует? Чего?       Звонок в дверь звучит ровно в тот момент, как он хочет набрать Пиастри и высказать ему всё, что он о нем думает. Выплеснуть агрессию, зарычать и запугать. Он может позволить себе эту стычку альф. Он хочет себе это позволить, взирая на то, что его желание проигнорировались, а период скоро дойдет к первой волне пика. Но звонок звучит вновь, а после и вовсе превращается в довольно агрессивный стук в дверь, и у Джорджа возникает вопрос: «Как Макса, в целом, пропустил швейцар на входе?».       Откидывает телефон на ближайшую поверхность и вновь делает глоток воды. Бутылку берет с собой, когда идет к двери. Своеобразное заземление и попытка чем-то занять руки, чтобы случайно не втянуть истинного вовнутрь квартиры, поддавшись на зов периода. Господи, ну почему, пытаясь избежать проблемы, ты всё равно оказываешься лицом к лицу с ней? Джордж не сдерживается и негромко озлобленно рычит на эту мысль.       Дверь открывает резко, тем самым заставляя нежданного гостя замереть с поднятым в воздух кулаком. Обычная едва уловимая нить феромонов Макса сейчас ощущается слишком остро, и вишня, сплетенная с его холодной аурой, тут же давит на рецепторы одним лишь своим появлением в воздухе. Вот почему он, блядь, решил воспользоваться сывороткой именно в это гребанное воскресенье, откинув в сторону супресанты? Ответ из-за связи и возможного дисбаланса лишь бесит распыляющееся нутро одним лишь фактом своей логики.       — Чего тебе, Ферстаппен? — усталый голос встречает парня на пороге. Расселл глядит искоса, облокотившись о дверной проем. При виде истинного, своего омеги, его нутро начинает ныть более требовательно, резче. Запах вишни и гортензии проникает в кровь, и руки начинают подрагивать. Макс лишь на мгновение косит взглядом на это, и второй спешит скрестить их на груди, чтобы хоть как-то это скрыть и остановить.       Ещё секунду назад, до того, как Джордж открыл дверь, голландец был уверен, что сразу же начнет с претензии, с попытки понять, какого черта он смолчал. Но сейчас, глядя на изнеможенный вид истинного, возмущение и недовольство комом стают в горле, а омега-нутро требовательно нудит о том, что он должен помочь.       — Пришел поговорить.       Будь Джордж в более сознательном состоянии, то точно бы дотошно с явным оттенком язвительности исправил, что прилетел поговорить, он-то знает, что Ферстаппен был в Монако. Он из-за этого сбежал на другую сторону Европы. Но внезапное присутствие истинного выбивает, кажется, предпоследние остатки самоконтроля: ноги хотят подкоситься, а клыки на мгновенье опасливо выглядывают из-под верхней губы. Ферстаппен ничего не говорит, видя это. Не пугается и не уходит. Лишь ждет.       — Сейчас… — Джордж заминается, вынужденно зажмуриваясь. Волна горячки и зова на секунду затуманивает голову, а всё тот же блядский со сладостью запах заставляет зарычать. Ему удается сдержать этот порыв, но это не скрывается от внимательных рецепторов Макса. — Сейчас не лучшее время, поэтому давай потом.       Совсем не дожидаясь ответа, он пытается захлопнуть дверь перед носом, но ему не дает резко выставленная вперед нога истинного. Расселлу хочется взвыть, зарычать, напугать, использовать феромоны доминации, чтобы тот оставил его в покое, ведь так будет лучше. Но единственное на что его хватает — это запрокинутая к потолку голова и крепко сцепленные челюсти в попытках держать свою природу в руках. Почему-то что-то внутри противиться любому негативному воздействию на Ферстаппена.       Блядь, у него же и силы больше. Он может запросто вынудить Макса отступить, навалиться на двери и защелкнуть замок. Но очередная волна этапа внезапно подкатывает к груди, выбивая воздух из легких. Ещё не сам этап, но практически. Боль пока что ещё гудящими вибрациями отдается по всему телу, словно давая ему небольшую фору во времени, сделать правильный выбор.       — Ты ведь знаешь, что я чувствую приближение твоего периода? — исподлобья тихо спрашивает голландец, пытаясь поймать взгляд истинного. Но Джордж, как назло, не глядит в его сторону, всё ещё крепко жмурясь. Сквозь небольшой проем Макс четко видит каплю пота, сорвавшуюся с виска парня вниз к шее и затерявшуюся в горловине футболки. У Расселла вот-вот начнется этап. Он это чувствует и теплой аурой, и пульсирующей залозой и нутром, которое затаивается в предвкушении.       И парадокс в том, что его это не пугает. Что-то внутри непоколебимо в уверенности, что тот не причинит ему боль. Он бы мог это списать на внутреннее понимание его обязательного нахождения рядом, как пары, но нет. Это что-то другое. Более глубокое и искреннее. Ненавистный им самоконтроль Джорджа, который тот пытается удержать даже в этом полусознательном состоянии.       — Тогда ты понимаешь, почему не время, — звук выходит гортанным, сквозь крепко сцепленные зубы. Джордж вновь пытается нажать на дверь и захлопнуть её, но силы как будто бы пропадают, стоит ощутить на своем пути преграду.       Причинять боль Максу совсем не хочется.       — Но я хочу… быть рядом.       Будь они в другой ситуации, Расселл бы точно обратил внимание на искреннюю робость и едва слышную уверенность в тихом голосе голландца, но сейчас все силы идут на попытку сдержать порыв до того, как он останется один.       — Макс, поверь, не хочешь. А сейчас…       — Ты откажешь своему омеге?       Наконец Джордж, словно отмирает, и переводит затуманенный взгляд на парня по ту сторону двери. Сквозь эту небольшую щель Ферстаппен видит потемневшие глаза. Он не глупый, понимает, что с каждой секундой нахождение с альфой становится опаснее и опаснее, ещё немного, и он может перестать себя контролировать (по крайней мере, есть такая вероятность), но эта блядская и непонятно откуда взявшаяся уверенность в Расселле всё ещё не дает ему сбежать.       — Ты ведь знаешь, что это типичная фраза альфы? — наконец-то в голосе британца слышится горький смешок.       — Ну, ты никак не возьмешь инициативу, поэтому…       Макс усмехается. Изучает едва заметную полуулыбку на лице истинного, таящую под собой оскал. Ловит, как капельки пота медленно скатываются вниз по крепкой шее, замечает холодную испарину на лбу. А потом стыкается глазами. Тот приятный серо-голубой оттенок уступил место красным огонькам.       — Хорошо, я тебя впущу, — хрипит Джордж, практически каждые тридцать секунд сжимая челюсти от зова и боли, — но когда будет предел — ты уйдешь…       Ферстаппен лишь поднимает две руки вверх, говоря словно «как скажешь», а после толкает дверь, чтобы наконец-то оказаться внутри. Бросает сумку с вещами у входа, а после быстро проходит дальше, чтобы Расселл не передумал.       В квартире пахнет силой. И от этого понимания нутро Макса обдает впервые едва заметным страхом. Обычно холодная аура морозного утра изменяется волной тепла, которая понемногу лишь растет, превращая окружающий мир в сауну. Странное понимание того, что такого не происходит даже во время первой жары, заставляет нахмуриться. Следующим пробивает мысль, что Ферстаппен, в целом, никогда не присутствовал во время периода альфы. Это у него впервые.       — Если что, — негромко решает обозначить Макс, останавливаясь посреди гостиной, оборачивается и упирает сдержанный взгляд в Расселла, который стоит по другую сторону дивана, — я злюсь, что ты мне не рассказал о своем периоде, и ссора будет, но позже, когда ты будешь более-менее в лучшем состоянии, нежели сейчас.       — Мы уже планируем ссоры. Хорошо.       При других обстоятельствах эта фраза полнилась бы иронией и смешком, но сейчас голос Джорджа уставший, на грани, с попыткой не потерять смысл происходящего, и держать себя в руках. Волна пыла болезненно бьет по диафрагме, заставляя болезненно зарычать и на мгновенье согнуться. Ферстаппен замирает, и ощущает, как противно и требовательно скребется нутро, чтобы он помог истинному. Но проблема в том, что он даже не подумал расспросить Оскара об этом в моменте, требуя лишь адрес. Злость перекрывала здравый разум.       — Что я могу сделать? — негромко спрашивает Макс, пытаясь не делать лишних движений. Он внимательно осматривает то, как рвано и судорожно дышит парень по другую сторону дивана, пытаясь держать себя в руках. Его плечи необычайно напряжены и на них играют вены. Признаться честно, если бы голландец не пытался найти подход к альфе в периоде, он бы с удовольствием залип на это и долго бы рассматривал, изучая каждую линию, говорящую о силе.       Расселл сжимает челюсти практически до скрипа, а после одним лишь гортанным рыком произносит:       — Уйти.       Макс стоит на месте. Никак не реагирует на эту попытку избавиться от него. Лишь глядит: спокойно и уверенно. Рассматривает, как капли пота срываются вниз по напряженному лицу напротив, теряясь в воротнике, как сильно он сжимает руки до побелевших костяшек, и как до отчаянного пытается держаться. Но за всем этим Ферстаппен чувствует агонию и боль — обычный холод ауры Джорджа изменяется почти что изнуряющей жарой. Невыносимой. Удушающей.       — Джордж, тебе больно, — осторожно начинает Ферстаппен, делая шаг навстречу. Расселл настороженно вздергивает бровью, слегка ведя подбородком в сторону. — И будет в любом случае: уйду я или нет… — ещё один небольшой шаг. — Но если позволишь остаться — я смогу помочь феромонами, раз ты не хочешь обговори…       — Даже не произноси это, — мучительно, но отчетливо предупреждающе прерывает Расселл, глядя на парня полусознательным взглядом. — Макс, тебе… м-м, блядь… — он делает шаг назад, невольно спотыкаясь. Ухватывается рукой за спинку дивана и крепко зажмуривается. Этап постепенно разгорается внутри, подбираясь к последним нотам сознания. — Макс, прошу тебя, уйди…       — Нет, Джордж.       Голос негромкий, почти что шепот. Но крайне уверенный и твердый. Ферстаппен медленно огибает диван, шаг за шагом сокращая расстояние. Он видит, на какой грани истинный и, возможно, он слишком самоуверенный идиот, но внутри что-то всё ещё непоколебимо верит в Джорджа и то, что он ничего ему не сделает. Нутро затаивается, выжидает, а ещё подпитывает уверенностью. Он желает помочь и ему всё равно как. Главное, помочь.       Расселл шумно выдыхает, ощущая, как руки подрагивают от взрастающей силы и желания. Он сжимает их в кулаки, но ощущает, как те не слушаются, и злиться. На себя. На ситуацию.       — Боже, Макс…       Расселл в момент отодвигается и быстрым, пошатывающимся шагом идет куда-то вглубь квартиры. Сбегает. От истинного. От его успокаивающего запаха вишни и гортензии. Не может выносить его столь близкое нахождение. Джордж боится упустить остатки контроля, боится, что после осознания периода он столкнется с ужасными последствиями своих деяний. Он не знает, что могут быть за ужасные деяния, но и проверять не хочет.       Ферстаппен с крайней тяжестью вздыхает, но спешит за Расселлом. Здравый смысл, как и инстинкт самосохранения давно заткнуты, и всеми действиями руководит крайняя глупость с омега-нутром. Он хочет помочь, и его бесит, что Джордж закрывается. Даже сейчас сбегает в другую комнату, хотя феромоны определенно его успокоят. Должны, по крайней мере. Их сильная связь должна же это мочь.       Когда Макс толкает рукой дверь, то невольно застывает на пороге, осознавая, что это спальня. Спальня Джорджа, которая насквозь пропитана его цветочным запахом и силой. Нутро мурчит в предвкушении, а здравый смысл наконец-то вновь подкидывает вопрос: а на что он сейчас готов пойти? Макс не знает, чего от себя ожидать. Страшно вновь уйти в дисбаланс половин. Но странно то, что человеческая — молчит, словно допуская это принятие. Вопрос остается без ответа, ведь раздумья прерываются гортанным рычанием и матами под нос.       Расселл показывается с другой комнаты, видимо, ванной, и на его лице теперь ещё большая тень боли. Он сводит челюсти, морщась, и сверкает красными огоньками обычно серых глаз. С передних кудрей на футболку капает вода, и это дает понять, что он споласкивал лицо. Видимо, охлаждался, чтобы хоть немного успокоится и сбить пыл. Судя по затуманенному взгляду — это не получается.       — Тебе… нужно… блядь… — лицо Рассела искривляется в гримасе боли и желания. — Блядь, тебе нужно уйти.       — Нет, Джордж, я останусь, — уверенно, но тихо в который раз отвечает Макс, подходя ближе к парню. Он видит, как дергаются губы напротив, оголяя клыки; как потемневшие глаза постоянно убегают к его залозе и как его альфа отчаянно борется с собой. Терпит. Отступает. Лишь бы не причинить ему вред. Не причинить боль.       — Ты… ты обещал, Макс, — практически рыча, цедит Расселл, ощущая как природа с каждой секундой все больше и больше завладевает его разумом. Нет сил даже пятиться назад от медленно подходящего к нему истинного, сладкий запах которого отдает смирением и желанием. Точнее, невольным предложением себя. Блядь, видимо, Ферстаппен и сам этого не осознает.       — Я ничего не обещал, — осторожная улыбка сквозит уверенностью и мягкостью. Макс протягивает к нему руки, словно в попытке расслабить, и позволяет феромонами успокоения наконец-то четче наполнить пространство между ними. Но это производит немного не тот эффект, который ожидает он. Ведь в момент Джордж замирает, осознавая ауру вокруг, прикрывает глаза и требовательно рычит. Когда он вновь смотрит на него, сверкающие огоньки превращаются в два больших красных круга вместо зениц, которые горят яростью и похотью.       — Аргх, блядь!       В момент Расселл делает разделяющий их шаг, хватает парня за грудки и тянет на себя. Внизу живота пульсирует от животного желания. Жар режущей боли пытается выбить последние капли осознания, отключить человеческую часть и просто отдаться инстинктам. Но он всё ещё борется. По крайней мере, пытается.       Ферстаппен издает изумленный вздох, когда Джордж легким движением поднимает его и забрасывает на кровать. Он пролетает добрых метра два, но четко приземляется на подушки, ничего себе не ушибив. Полет совсем не ощущается, как и смена атмосферы. Расселл тут же нависает сверху на вытянутых руках. Лишь холод шелковых простыней заставляет Макса в момент вернуться в реальность.       Лицо истинного слишком близко. В свете дождливого дня лишь больше отдает болезненной серостью. И, несмотря на это, Ферстаппен всеми фибрами своего тела чувствует, как пульсирует силой тело над ним. Омега-нутро трепещет в ожидании и одобрении. Крайняя степень восторга, которая теплом разливается внутри живота, медленно перетекает в странное возбуждение. И он понимает, что это всё из-за природы, а не желания человеческой стороны. Но самое блядское то, что эта самая природа понемногу заражает этими мыслями и человеческую сторону.       — Тебе больно, — шепчет в губы парню Макс, пытаясь рассмотреть в затуманенном взгляде хоть что-то от обычного Расселла. — Я здесь и ты може…       — Нет! — гортанный рык, откуда-то из глубин.       Джордж жмурится, агрессивно мотает головой и борется. Терпит боль. Пытается оторвать руки, перекатиться, сбежать. Но животная половина, которая наконец-то достигает пика, выбивает остатки человеческого сознания, отбирая бразды правления. Ферстаппен с замиранием сердца наблюдает за тем, как парень над ним выравнивается, как заметно расслабляется линия плеч, и как клыки опасливо показываются из-под губ. Альфа-Джордж берет вверх. Это пугает и заставляет замереть. Практически не дышать. Он ощущает этот пронзительный, прямой взгляд, который словно припечатывает его к подушке. Слышит нарастающее рычание из глубин легких, которое сопровождается подергиванием верхней губы. Видит, как слегка ведет подбородком в сторону истинный над ним, и замечает, как медленно втягивает воздух носом, словно смакуя феромонами. Действительно, пугающее и завораживающее зрелище одновременно.       Это происходит внезапно. Макс не успевает и сориентироваться, как сухие губы Джорджа стыкаются с его. Агрессивно и напористо. Он сминает его рот, словно хочет съесть. Не испробовать на вкус, а действительно съесть. Крайне животно, крайне неконтролируемо, крайне болезненно. Ферстаппен чувствует привкус крови на своих зубах, запоздало осознавая, что Джордж прокусывает нижнюю губу клыками. Ощущает и то, как британец ведет ровным носом по его скуле, заставляя кожу вокруг гореть от своего щекочущегося дыхания.       Всего лишь на мгновенье он ловит себя на мысли, что губы Расселла действительно мягкие, как он и предполагал, но в следующую — вздрагивает. Чувствует, как руки альфа-Джорджа ползут вверх по талии, развратно скользят по телу, словно Макс его безвольная кукла, и впервые что-то внутри ёкает. От страха, от того, что может произойти дальше. Доминация. Насилие. Здравый смысл запоздало подкидывает ненужные картинки, совсем не успокаивающие в этот момент.       Ферстаппен ощущает весь вес тела, которое его придавливает, и понимает, что не сможет выбраться даже при самом лучшем раскладе, а сейчас, когда пик периода и природы — выше всего, и подавно. Он пытается расслабиться, ведь непоколебимая уверенность в Джордже всё ещё плещется где-то в подсознании. Наконец-то позволяет себе прикрыть глаза и медленно начать отвечать на поцелуй. По крайней мере, пытается это сделать. Смущенно, неуверенно, робко. Но трудно как-то принимать участие в том, где из-за внезапности происходящего, твои желания не учитываются.       Внезапно поцелуй прекращается. Взгляды встречаются. Искреннее изумление голубых глаз, и необъятное желание — серых, точнее красных, в данный момент. Джордж зависает над ним, кажется, в озлобленном трансе: губы подрагивают, оголяя клыки, тень странной злобы оттеняет глаза. Макс боится сделать и вздох, пытаясь высмотреть в глубине зениц что-то знакомое. Не сразу, но ему удается. На периферии, где-то за этой пеленой, он видит привычную серость. Видит и страх, и вину из-за случившегося. А ещё что-то такое теплое, неуловимое, удивленное.       Гортанное рычание заставляет вздрогнуть, и испуганно моргнуть. Нутро, которое ещё пару секунд назад удовлетворенно отзывалось на происходящее, сейчас затаивается, оставляя Макса наедине с утратившим контроль альфой. Медленно Расселл вновь наклоняется к нему. Косит нечитаемым взглядом на испуганные голубые глаза, а после прикрывает свои. Невесомо дотрагивается кончиком носа к лбу, можно сказать, почти что нежно, и скользит им в вниз, словно втягивая запах, феромоны. Трется о нос Макса, ведет немного в сторону, по щетинистой скуле, а после зависает своими губами над его. Ферстаппен рефлекторно их приоткрывает в странном предвкушении. Ощущает, как Джордж обдает их теплым дыханием сквозь зубы и вновь зависает. Не открывает глаз и выжидает. Позволяет интимности момента настояться, впитаться в тело, залезть под кожу странным током. Макс же боится шелохнуться, боится лишний раз вдохнуть, лишь бы не накликать на себя гнев или же что-то ещё. Он не знает, что именно, и не уверен, хочет ли проверять.       Но в момент, к большому удивлению и желанию Макса, Расселл лишь шумно выдыхает сквозь зубы, вновь обдавая его губы приятной теплотой, а после утыкается лицом в подушку между его плечом и головой. Туда, где бурлит, бьется залоза, где виднеется его имя, где он должен оставить метку. Укусить. Очертить. Но, кажется, что в момент ему хватает и одного прикосновения кожей, одного запаха, чтобы успокоить внутреннего альфу. Длинные руки истинного резко и неожиданно обхватывают его, как мягкую игрушку, и прижимают к себе. Макс ощущает жар, исходящий от тела британца, и здесь уже его нутро о чем-то не том шепчет, отзываясь возбуждением, которое он выбирает игнорировать.       Ферстаппен не глупый, он понимает, что этап не закончился. Каждой клеткой своего тела, током, пробегающим по коже, своей залозой и рецепторами он чувствует пульсирующую ауру в воздухе и понимает, что Джордж всё ещё переживает этот зов, это желание. Эту боль. Но почему-то замирает, не позволяя себе больше ничего. Пересиливает животное нутро и, молча, страдает, уткнувшись ему в шею. Он ощущает, как щекочет горячее дыхание его залозу сквозь пластырь, и действительно боится того, что Расселл внезапно вцепится клыками в залозу. Он не готов пока что морально быть помеченным омегой с истинным альфой.       Но Джордж не двигается. Лишь крепко обнимает и злобно сопит, то и дело едва уловимо рыча ему в ухо. Ему страшно пошевелиться. Всё ещё. Но с каждой последующей минутой Макс ощущает странное чувство безопасности и защиты, которую никогда в жизни не мог и представить. Даже в этот момент, когда доминация Расселла может превратиться в негативный окрас, он подсознательно хочет сжаться ближе и доверять. Безоговорочно. Слепо. Это осознание пугает своей откровенностью и оттенком слабости. Но в тоже время вызывает странное тепло внизу и где-то в районе третьего ребра.       Привкус крови в горле отревзляет, когда он пытается сглотнуть. Мысли убегают на несколько минут назад, и губы начинают гореть, когда осознание произошедшего медленно закрадывается в его сознание. Джордж его поцеловал. Внезапно и напористо. Животно. Но этот факт не хочет укладываться в сознании человеческой стороны. Он не может понять свои ощущения и послевкусие. Это так сумбурно и внезапно, а ещё… быстро? Макс не понимает, и это его пугает. Негромко и устало всё же вздыхает, а после замирает прислушиваясь.       Только сейчас он замечает, что то злое и негромкое рычание Расселла прекратилось, а агрессивное сопение превратилось в едва слышное равномерное дыхание. Грудь больше не вздымается в рваных вздохах, а руки сжимают не так уж сильно, как изначально. Джордж заснул. А за раздумьями он пропустил этот момент. Это странно радует. И не из-за того, что момент испуга и опасности прошел. Нет. Из-за того, что истинный наконец-то не чувствует боль. По крайней мере, не такую, как в сознании.       Невольная догадка пробивает Макса, словно молния. Скорей всего и здесь дело в сыворотке, которая бурлит в залозе, сплетая его феромоны вишни и гортензии с холодными феромонами ауры Джорджа. Не только он может обманывать природу, показывая, что истинный рядом. Но и внутренний альфа-Джордж может уже считать, что оставил метку на его шее. Так же, как подумал отец в ссоре, опираясь на запах. Теперь понятно, почему Расселл так уткнулся ему в залозу, и до сих пор не отпускает, щекоча дыханием кожу у уха.       И это осознание, что он одновременно помечен и нет, вызывает двоякие чувства. Но думать об этом сейчас точно не время. Усталость понемногу заставляет сомкнуть веки.

***

      Четверг. Негоночная неделя. Квартира Джорджа Расселла. Лондон. Великобритания.       20:34       Макс и сам не понимает, как засыпает. Открывает глаза, когда серость дождливого летнего дня уступает сумеркам предстоящей ночи. В комнате полумрак и крайне резкий запах лаванды. Не такой, как при жаре Кими, а более насыщенный, без нежных ноток. Он сдавленно чистит горло и аккуратно поворачивает голову налево. Джордж всё ещё спит. Его лицо в опасных пятнадцати сантиметрах от него, отчего Макс ощущает теплое дыхание, обдающее его шею.       Голубые глаза аккуратно скользят к гримасе боли и мучения, останавливаясь на такой привычной ямке чуть выше переносицы. Нахмуренность, которая никогда не уходит с лица Джорджа из-за его злоебучего самоконтроля. И, быть честным, Ферстаппена это злит не меньше, нежели попытка истинного утаить период. Эти морщины, которые пролегают между густых бровей, эти крепко сжатые челюсти и эта едва уловимая нота серой тоски, которую он стал по-странному замечать в последние встречи. Ему совсем не смешно от того, что он всё же находит подтверждение, что эта отстраненная маска безэмоциональности всё же маска. Макса злит, что Джордж закрывается от него, и злит эта грань «лицемерия во благо», как бы мог это назвать Расселл, если бы он всё же ткнул его в этот факт.       Он внимательно рассматривает лицо вблизи и чувствует, как жалобно скулит нутро. Оно хочет помочь истинному, но ещё больше хочет понять. Попытаться стать ближе и заиметь не только природную связь, но и такую — душевную. Человеческая половина — молчит. Здравый смысл давно хочет умыть руки от этой всей ситуации. Макс же просто хочет, чтобы всё стало на свои места. Но проблема в том, что прошлых «своих мест» уже нет, а «новые» им стоит создать самим. И он ненавидит сам факт этого. Он ненавидит отходить от прошлого и идти в неизведанное. Ситуация с отцом это доказывает.       Ферстаппен замирает, когда Джордж внезапно негромко, но озлобленно рычит себе под нос, оголяя острые клыки. Но он не просыпается. Просто дурной момент во сне. Это не пугает, но заставляет Макса смотреть на истинного по-другому: с какой-то ноткой сочувствия и ласки. С искренним желанием помочь и разделить боль. Но грёбаный Джордж закрывается.       Взгляд опускается к тонким губам. Крайне сухим сейчас, но крайне мягким. Макс негромко хмыкает, когда понимает, что был прав в своих раздумьях, что они мягкие. Ощущение животного напора и тепла, словно отпечатком возгорают на губах, когда момент случившегося вновь всплывает перед глазами. Внизу живота странно тянет покалывающим предчувствием.       Джордж его поцеловал.       Конечно, это был альфа-Джордж, который в момент взял вверх, но сам факт остается фактом. Именно британские губы, о которых он не раз задумывался, накрыли его губы. Именно Джордж напористо целовал, сминая его рот, что едва ли можно было вдохнуть. Именно его прямой нос щекотал кожу воздухом. И именно его клыки опасно смазывали по коже у подбородка, словно играясь с Максовым предвкушением. Это всё был Джордж, который его целовал, и делал что-то адски необычное, но такое правильное с его телом, что хотело и откликалось на эти действия. И он до сих пор в слишком большом замешательстве, чтобы хоть что-то для себя понять.       Взгляд медленно опускается вниз, куда-то в сплетение их тел. Только сейчас Макс замечает, что больше не скован объятиями Расселла. Лишь правая рука британца бережно огибает его талию, слегка прижимая к себе. Без давления и напора. Обычное, мягкое действие, которое дает понять нутру, что истинный рядом. И, несмотря на то, что это период Джорджа, Ферстаппен ловит себя на мысли, что это работает в обе стороны.       Аккуратно он тянется в карман за телефоном. Яркий свет тут же освещает его лицо. Он противно морщится, глядит, не проснулся ли Джордж, и тут же ставит яркость на минимум. Время на часах — 20:41. Вечер. Он проспал где-то семь часов. Ого. Видимо, ссора и раздумья слишком истощили его. Хотя, Макс понимает, что это скорее от столь близкого нахождения с истинным альфой в его период. Всё же волей-неволей, но он делился и делится своими успокаивающими феромонами с ним. А это в любом случае скажется на силах.       Ферстаппен недовольно кривится, когда ощущает противное чувство голода, вибрирующее в животе. Решает, что всё же от ослабленного организма не будет толку, от того нужно пойти и поужинать — обед он уже пропустил. Медленно и осторожно, чтобы не разбудить Расселла, он накрывает его руку своей, и поднимает вверх, выкатываясь из-под объятий. Джордж морщится и вновь рычит себе под нос, но не просыпается. Лишь сжимает пальцы, дергая рукой, которую Макс невесомо кладет на ещё теплую от его тела постель.       Быстрым, но едва слышным шагом выходит из спальни и прикрывает дверь. Закрыть полностью не решается, ибо не знает, как у Джорджа с петлями и замками, вдруг ещё какой-то писк случайно разбудит? Пусть Расселл отдохнет, пока зов отступил.       Когда Макс оказывается посреди квартиры, то осматривает её словно впервые. Впрочем, так и есть, взирая на то, что вовремя попытки поговорить и убедить Джорджа в помощи, он не особо мог смотреть по сторонам. Небольшая, уютная и серая. Минимально вещей, все на своих местах: немного книг на полках внизу журнального столика, диван, пару кресел и базовая техника. Ничего лишнего, всё сдержано. А ещё отлично передает характер хозяина. Медленно Макс продвигается вперед, интуитивно пытаясь предположить, где может находиться кухня.       Впрочем, чутье его не подводит, и Ферстаппен натыкается на нужную дверь в гостиной, справа от прохода, ведущего в прихожую. К его удивлению, она оказывается довольно большой и светлой. Кухонный гарнитур расположен по бокам, кроме дальней стены, ведь она — это панорамное окно с прекрасным видом на бизнес-центр Лондона. Сейчас оно заливает комнату светом огней ночного города. Посреди кухни находится кухонный островок: небольшой, но достаточно вместительный, чтобы с одной стороны — готовить, а со второй — спокойно есть.       Живот вновь неприятно болит, и он вздыхает, решая, что на правах истинного всё же может порыться в холодильнике Джорджа. Но брови изумленно ползут вверх, когда тот при открытии даже не загорается светом. Он не работает, что уже говорить о какой-нибудь еде. Холодильник — пуст.       — Он святым духом что ли питается? — недоуменно фыркает себе под нос Макс, а после с некой злостью захлопывает дверцу. Теперь понятно, почему Джордж так истощенно выглядел во вторник и ещё хуже сегодня.       Рука быстро вытаскивает телефон из кармана. Макс открывает программу доставки и бегло шуршит среди списка ресторанов, выбирая тот, что поближе, и что ему захочется съесть из меню.       За полчаса, которые он тратит на более детальное рассматривание квартиры Расселла, звучит звонок в дверь. Он заставляет вздрогнуть и с неким недовольством подметить, что это слишком громко. Мысли, что это может разбудить Джорджа, прерываются вежливостью, которая слетает с его губ в отношении доставщика. Быстро идет на кухню и тут же вновь дергается, слыша, как шлепают чьи-то шаги по полу.       Джордж в сознании. И выглядит куда лучше, нежели утром. Нет, бледность лица никуда не исчезает, да и болезненный вид — тоже. Просто нет той четкой тени усталости и бессилия. Кажется, что всё же нахождение Макса рядом, его феромоны и запах вдыхают силы, заставляя немного ожить. Он мнется на пороге кухни, словно она не его, и прячет взгляд, будто является провинившимся щенком.       Но Ферстаппен всё понимает ещё до того, как британец всё же глубоко вздыхает и открывает рот, чтобы начать свой монолог. Неловкость и вина пролегают морщинами у губ, которые он кусает практически до крови.       — Макс, я…       — Успокойся, — негромко прерывает то ненужное сейчас извинение или оправдание парень, выкладывая из пакета доставки блюда, — я понимаю, что давление и поцелуй были из-за зова.       Кажется, эти слова не слишком успокаивают Джорджа. Но он наконец-то позволяет себе уткнуться взглядом в истинного. Нечитаемым, правда, и играющим всё тем же красным огоньком. Но посмотреть. Прямо и как-то обнажено. Макс даже ощущает этот укол обиды глубоко внутри, что поцелуй с ним, Джордж уж настолько считает ошибкой и желает извиниться. Хотя, он был напористым и, фактически, без согласия. Но насчет последнего он даже как-то уже и неуверен… Господи, как же сложно.       — Да и сомневаюсь, чтобы твоя британская задница допустила бы что-то такое не романтичное на такое важное событие, — пытаясь всё же убрать эту повисшую атмосферу неловкости, с ироничным смешком докидывает он. Расселл дергается, замирает и издает глупое и недоуменное: «о». Наблюдает за тем, как Макс складывает бумажный пакет пополам, откладывая в сторону, и позволяет осознанию фразы всё же дойти до измученного мозга.       — Моя британская задница? — Джордж хочет добавить усмешке интонации, но он настолько истощен, что тон походит скорее на странное смирение. Ферстаппен расплывается в предательской улыбке, понимая, что это срабатывает, и вина на лице истинного практически сходит на нет. — Что за неправильные стереотипы? Я же не француз.       — Но джентльмен.       — Блядь, Макс, — прикладывая невероятные усилия, всё же позволяет слететь с губ смешку Расселл. Он медленно поднимает руку и двумя пальцами потирает переносицу. Даже в этот момент, этот голландец бесит его тупыми разговорами. — Погоди, ты хочешь, чтобы это было романтично?       Тут же инициативу разговора невольно перехватывает Джордж, утыкаясь насмешливо-выжидающим взглядом в парня напротив. Макс на пару секунд замирает, осознавая, что, в целом, не думал об этой стороне вопроса. А после, когда губы вновь начинают отдавать приятно покалывающими ощущениями от воспоминаний мягких губ истинного, чистит горло.       — Вообще, разговор о тебе, если ты не заметил, — он пытается звучать ровно, но подрагивающие нотки смущения в голосе скрыть не удается. Джордж лишь смазывает по нему с некой тенью нежной улыбки. — Но, по-моему, первые поцелуи всегда должны быть романтичными.       — Ну да, — лишь и остается согласиться Расселлу.       Мысли быстро возвращают его в прошлые отношения и воспоминания того, как они с Кармен сразу же страстно отдались животному порыву в комнате её общежития, совсем не церемонясь о романтичности первых шагов. Но говорить и возражать Максу он как-то не решается. Наверное, в целом, немного не нормально ставить в пример прошлые отношения. Особенно, когда это разговор с твоим истинным и у тебя период.       Боже, блядь, у него период и его истинный до сих пор здесь. А мозги мысли о бывшей подсовывают. Нет, конечно, это нормально вспоминать о всех своих животно-сексуальных опытах, чтобы легче перенести период. Но не при Максе же. Это как-то неправильно. Блядский благотворительный бал, блядская Кармен и блядский период.       Джордж дергается, возвращаясь в реальность, когда Ферстаппен роняет вилку. Звук падения неприятно отзванивает в голове, но это заставляет глупо моргнуть и сфокусироваться на происходящем, в целом. Взгляд всё ещё затуманенный, но он всё равно наконец-то рассматривает несколько лотков с готовыми блюдами, крышечки которых даже покрылись капельками пара изнутри.       — Что это?       — Еда, — спокойно отвечает Макс, бросая упавшую вилку в раковину. Берет другую и сует Джорджу. — У тебя холодильник не работает, ты в курсе?       — Я его никогда и не подключал, — отстраненно говорит Джордж, пожимая плечами. — Я на этой квартире только периоды иногда проживаю, да останавливаюсь во время гран-при, — он вновь моргает и переводит взгляд с лотков на Ферстаппена. — Ты заказал еду?       — Очевидно, — медленно подтверждает Макс, наблюдая за тем, как на лице напротив пройдет загрузка. — Тебе нужно поесть, — с едва ощутимыми нотками давлениями добавляет он и присаживается на стул по другую сторону от Расселла. — Да и мне тоже. Твое нутро высосало из меня хорошую часть моих феромонов и сил.       — Прости, я…       — Блядь, Джордж, я это сказал не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым, а просто, как факт, — вновь уверено прерывает ненужное извинение Ферстаппен. — Это природа, сам ведь Кими говорил.       Британец вздыхает. Чувствует, как внутри живота пульсирует очередная волна зарождающегося второго этапа, и не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме, как сладких феромонах вишни в воздухе. Ему определенно нужно купить диффузор с этим ароматом. Он успокаивает.       — Не факт, что я что-то в себя запихну, но спасибо, — лишь и может кивнуть на повисшее молчание Джордж. Подтягивает к себе первый попавшийся лоток и открывает. Запахи крайне приятные, но настолько остро воспринимаются в последнее время, что от этого буйства тошнит и хочется блевать.       — Сколько ты не ел нормально? — негромко интересуется Макс, наблюдая за тем, как Расселл ковыряет вилкой в рисе. Тот дергается и на мгновенье смазывает взглядом красных глаз.       — С утра вторника. Меня тошнит от любых запахов, — честно признается он. — Но это нормально, — спешит докинуть британец, пожимая плечами. — Так всегда, когда я проживаю период один.       Ферстаппен лишь смазывает по нему кратким взглядом. Но этого хватает, чтобы Джордж заметил осуждение и некую обиду. Альфа-нутро, которое само истощено периодом, неприятно скулит на это.       — Почему ты мне не сказал? — тон тихий, но уверенный. В неком роде требующий ответа своей сдержанностью.       — Мы ведь отложили ссору, — усталым голосом напоминает Джордж, пытаясь приподнять уголки губ в мягкой усмешке. Это выходит криво — сил всё же не хватает. Пыл внутри бурлит, готовясь ко второй волне.       — Ты сейчас в лучшем состоянии, нежели был, а до следующего этапа ещё есть несколько часов. Думаю, если не поссориться, так поговорить можем, — ровно отзывается Ферстаппен, поднося вилку ко рту.       Расселл молчит. Ему нравится и не нравится эта рациональность в словах и действиях истинного, который упрямо остался с ним, несмотря на все просьбы, терпеливо вынес его порыв и, заказав им еду, сейчас пытается воззвать на разговор. Ему не хочется всего этого, но в тоже время, глубоко в душе он необычайно рад, что Макс всё же рядом, несмотря ни на что.       — Джордж, — негромко, но требовательно зовет его Ферстаппен. Он вздыхает, позволяет себе поднять нагой взгляд и столкнуться с голубыми глазами.       — Я боялся, что ты неправильно поймешь. Это ведь выбор без выбора, как-никак: либо помочь, либо отказать природе… мне… своему альфе, — не сухо, но привычно отстраненно отвечает Расселл. Глядит своими глазами с красными огоньками на истинного и ждет реакции. Но её не следует. Макс лишь единожды моргает, давая понять, что не превратился в статую.       — Помощь бывает разной. Например, только успокаивающие феромоны.       — Ты прав, — спокойно соглашается Джордж, а после рвано вздыхает. — Но я не могу быть уверенным, что сдержу свое нутро. Я ведь… Это ведь почти случилось, Макс. Я потерял контроль на несколько минут, я мог тебя… взять силой.       Произнося эти слова, Расселл поджимает губы в тонкую линию, ведет головой в сторону и прячет взгляд. Он помнит это ощущение дрожащего Макса под собой. Помнит, как его ладони нагло и властно скользили по телу, как губы с напором впечатались в губы напротив и помнит вкус крови. Джордж дергается от этих воспоминаний и тут же резко взглядывает на молчаливого Макса. Утыкается на небольшую припухшую рану у левого уголка. Ровно под его родинкой сверху. Это сделал он. Своими клыками, в момент, как потерял контроль.       — Блядь… — взвывает он и быстро уходит из-за стола.       Откровенно сбегает в гостиную, подальше от Ферстаппена и его слишком неправильного понимающего взгляда. Запускает руки в волосы, яростно ероша, а после опускает ладони ниже, закрывая лицо. Всё должно было быть не так. Этот период он должен был провести один, скуля от боли выше грани терпимого. Здесь не должно быть Макса. И он не должен так на него действовать. Нутро бурлит, подталкивая его сдаться.       — Тебе ведь помогло, — негромкая констатация факта звучит из-за спины крайне осторожно. Расселл замирает, только больше морщась от этого. Лихорадочно качает головой, прокручивая лишь одну мысль: «Боже, Макс, уйди». — Джордж…       Теплая ладонь аккуратно дотрагивается его лопатки, и это пробивает словно током. Он тут же вновь делает несколько шагов вперед, увеличивая расстояние, но всё же оборачивается, сталкиваясь с этим блядски понимающим взглядом.       — Что?       — Объятия помогли, — спокойно повторяет Макс, позволяя себе приподнять уголки губ. — Хотя, наверное, мое близкое нахождение и запах. Ты успокоился, уснул… — он говорит так, словно это нормально, словно в этом нет ничего такого, и это заставляет ощущение неправильного лишь больше возрастать внутри британца. Он крепче сжимает руки в кулаках и глядит куда-то в сторону, на дверной проем на кухню. — Или нет?       — Да нет, ты прав, — понимая, что отрицать очевидное глупо, глухо отзывается Джордж. — Это действительно мне облегчило боль.       — Видишь, а ты хотел, чтобы я ушел.       — Я и до сих пор этого хочу, — негромко и честно изрекает Расселл, чувствуя, как очередная волна пульсирует внизу живота. Макс глядит прямо, нечитаемо, но без ожидаемой обиды. Просто слушает и смотрит, и от этого Джорджу становится ещё хуже. Ну почему он такой упрямый? — Так будет лучше…       — Для кого?       — …и безопасней, — Расселл лишь глубоко вздыхает и тянется за полупустой бутылкой воды на ближайшей поверхности. Пытается чем-то занять руки и мысли. Логический вопрос, на который у него нет ответа, бесит, но он ничего не может поделать. Как показывает их совместный сон — ему легче, когда Ферстаппен рядом, пусть даже только одним присутствием и феромонами, но легче. — Макс… Я ценю твое предложение, но я не хочу… — он запинается, когда резкая волна боли пронзает тело, заставляя поморщиться и ухватиться рукой за стену, — но я не хочу вновь причинить тебе вред.       — Послушай, Джордж, я понимаю, о чем ты, но ты мой альфа… — Ферстаппен пугается впервые озвученного в голос, и тут же спешит исправить нарастающую неловкость: — Точнее, истинный… Ну и у нас связь… В общем, ты понял, — чувствуя, как горит от смущения лицо, добавляет он. Джордж глядит устало, как-то безразлично, совсем не реагируя на значение слов. — И я чувствую… То есть, мое нутро знает, что ты не причинишь мне боли. Оно уверено в тебе, как альфе, — вновь делая шаг ближе, аккуратно всё же доносит свою мысль Макс. Когда ему удается поймать ту сознательность в серых глазах, он тише добавляет: — А я уверен в тебе, как человеке.       Такие… искренние и важные слова. Такие неправильные и не вписывающиеся в парадигму контроля Джорджа. И самое блядское, что от них что-то в груди британца сжимает, словно тиски. Это доверие, эта податливость и эта тихая уверенность Макса заставляют его привычный мир трещать по швам, и он не может этого избежать. В некотором роде, даже не хочет. Наоборот всё ближе и ближе к тому, чтобы позволить этому случиться.       Макс делает ещё один небольшой, но уверенный шаг, не отводя взгляд. Он понимает, что сейчас в истинном борются две половины и ему не стоит давить. В момент Расселл шумно выдыхает, закусывает уголок губ изнутри и смотрит так, словно само присутствие голландца доставляет ему боль. Слишком обнажено, слишком невыносимо.       — Я боюсь потерять контроль, — негромко шепчет Джордж, рассматривая, как в голубых глазах плещется необъяснимая волна понимания и поддержки. Мысль о том, что он не заслуживает этого из-за своего молчания и отчаянной попытки скрыть, селится где-то в душе и только больше изнуряет.       — Я уверен, что всё будет хорошо, — так же едва слышно отвечает Макс, не прерывая зрительного контакта. Делает ещё один невесомый шаг навстречу, позволяя увидеть всю уверенность и доверие, которым он полнится. Расселл глядит болезненно, горько и разбито. — Даже, если потеряешь…       Эта фраза отдается куда-то глубже, нежели животное сознание. Словно бьет по давно закостеневшим истинам мира. Пытается пробить ту глубоко спрятанную стену самоконтроля и маски, без которой парень себя и не помнит. Джордж лишь рвано вздыхает, предчувствуя, как второй этап понемногу поднимается телом вверх. Краткий взгляд в зеркало дает понять насколько устрашающе и устало он одновременно выглядит: горящие красные, полусознательные, безумные глаза; клыки, которые выглядывают из-под верхней бледной губы и сверкают своей остротой, и резкая тень изнеможения, залегшая в морщинах.       — Макс, я…       — Просто обними меня, хорошо? — негромко прерывает его Ферстаппен, аккуратно слегка разводя руки в стороны. Позволяет тени улыбки отбиться в голубых глазах. Джордж тягостливо глухо стонет, видя эту открытость, эту блядскую уверенность, а после всё же сдается.       Делает последний разделяющий их шаг и позволяет себе вновь уткнуться лицом в залозу Макса. Длинные руки аккуратно обхватывают его спину, ощущая, как спокойно тот себя чувствует рядом с ним. Ферстаппен не дрожит и не боится. Просто позволяет быть себе объектом успокоения и объятий.       Феромоны вишни убаюкивающе щекочут его рецепторы, и волна зова заметно отступает.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Квартира Джорджа Расселла. Лондон. Великобритания.       05:38       Второй этап проходит слегка сумбурно, но без проишествий.       Как бы Джордж не желал, чтобы Макс ушел, боясь потерять контроль и причинить ему вред, голландец упрямо находился рядом, игнорируя его озлобленное поведение и попытки закрыться. Молча следовал по пятам, обволакивая феромонами успокоения. И как бы Расселл не хотел этого признавать, но на третий час этапа, который всё же подобрался к сознанию, он понял, что они действительно действуют: он был в сознании, а альфа-нутро телом не завладело. Та адская боль, которую он ощущал в первый этап, в попытках вернуть контроль, понемногу притупилась к допустимо терпимой, а когда он всё же сдался и нырнул в раскрытые объятия Ферстаппена, то и, в целом, отошла на второй план. Пульсирующая залоза истинного под щекой эхом отбивала ритм в его черепной коробке, успокаивая.       Где-то в четыре утра пыл вновь опустился вниз, пульсируя лишь в животе, и Джордж с заметным расслаблением выдохнул, немного злясь, что не уснул. Всё же неловкость момента и понимания того, что он, молча, пролежал в объятиях Макса практически шесть часов, лишь время от времени изменяя позицию из-за занемевших частей тела, неприятно накрыла с головой, отдавшись тупым гудением где-то в груди. Но Ферстаппен, казалось, не чувствовал дискомфорта. Просто либо лежал с закрытыми глазами, либо глядел в потолок, слушая злобное рычание Джорджа в ухо. В неком роде это даже смешило, а в неком — отзывалось странным пониманием интимности момента.       Прием холодной ванны — это то, к чему Расселл доходит в последнюю очередь, проживая период сам. Трудно заставить себя заползти в эту комнату и открыть краны, чтобы вода набиралась, а нутро ликовало. Но в этот раз Макс, нагло открывший на его телефоне программу «ALFperiod» и, прочитав свод правил и рекомендаций, ничего особо не говоря, пошел заняться этим вопросом. Британец, явно не желавший снимать с себя хоть что-то в присутствии истинного и имея блядское природное желание размножаться, пытался зарычать и ощетиниться. Как итог: он проиграл, согласившись на компромисс, что он не будет раздеваться полностью. Но и тут оказалось, что у них разные понимания этого «полностью»: Макс имел только трусы, Джордж — и футболку.       Расселл шумно выдыхает, рассматривая то, как холодная вода заставляет его практически нагое тело покраснеть. Грудь покрывается пятнами, а ноги — мурашками. Но, несмотря на это, она действительно уменьшает пыл, который пульсирует внутри, давая понять, что третья волна этапа близко.       Взгляд в сторону, туда, где всего в метре от него Ферстаппен подпирает спиной раковину, заставляет сжать руки в кулаки. Как бы Макс нормально не отреагировал на его потерю контроля, он не может себя успокоить. Он практически причинил ему вред. Боже, он чувствовал, как животная половина, взявшая верх, была готова взять истинного силой. Если бы ему не удалось себя сдержать, и это действительно бы произошло — он бы никогда себя не простил. И никакая боль, жгучая и острая, сопоставимая с вождением раскаленного ножа по коже, которую он ощущал в тот момент, не сравнилась бы с душевной от этого инцидента.       Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей, он негромко выпаливает первую попавшуюся:       — Мне не нравится, что в личном зачете наготы, у меня уже два очка, а у тебя ноль.       — Мне раздеться?       — Идиот.       Макс негромко смеется, позволяя своему хриплому смеху наполнять небольшую комнату, и глядит на то, как устало откинув голову на бортик ванной, Джордж смотрит в потолок. После второго этапа он выглядит всё также помято, но уже не так страшно болезненно, как после первого. Ферстаппен уверен, что это всё же его близкое нахождение рядом и феромоны, но что-то говорить и пытаться доказать британцу сейчас не решается. Всё же без ссор, пока он в таком… уязвимом состоянии.       — Ну ты сам сказал.       — Я не говорил тебе раздеваться.       — Но ты завел разговор о наготе.       — Господи, я просто озвучил факт, — прикрывая глаза, устало стонет Джордж, искренне злясь на себя из-за своего порыва. — Просто заткнись.       — Да я ничего и не говорил, пока ты…       — Макс…       Имя слетает негромко, слишком устало и с искренней просьбой замолчать. Макс неопределенно хмыкает, всё же невесомо улыбаясь от этого небольшого диалога и потерянного Джорджа, а после вновь утыкается в книжку, которую нашел на его полках.       Расселл молчит. Ещё больше закапывается в раздумьях происходящего. Мысли серые и гнетущие. Он потерял контроль. Боже, его сила вновь едва ли не причинила вред. Он прикрывает глаза, шумно выдыхая, а после всё же вновь косится в сторону истинного.       Макс сидит в метре наискосок напротив. Облокотившись спиной о тумбочку раковины, склонив голову над книгой. Пытается читать и, взирая на то, как его глаза бегают по странице, в принципе, это и делает. Джордж скользит взглядом по уставшему профилю, по черным мешкам под глазами, которых вчера ещё не было, и по тени серости на обычно румяном лице. Как бы Ферстаппен не строил из себя полного сил человека, он тоже заметно устает. Точнее Расселл безбожно отбирает у него половину феромонов и сил.       Медленно взгляд опускается ниже. К шее. Туда, где пульсирует залоза, что практически его обезболивающее и успокоительное эти дни. Джордж видит эту линию пластыря и понимает, что там его имя. Альфа-нутро, затянутое пеленой периода, мурчит в странном интересе. Ему хочется знать какое оно. Маленькое? Аккуратное или большое? Может быть, немного резковатое или же наоборот сдержанное, как он сам?.. Джордж не знает, но огонек интереса тлеет догадками. Словно запретный плод, который Макс испробовал раньше ещё в омега-центре. Может быть, Расселл и глядел в потолок, но тот испытывающий взгляд, которым Ферстаппен прикипел к своему имени у него на шее, ощущал крайне остро. В любом случае, на залозе Макса Ферстаппена его имя — Джордж Уильям Расселл — и от этого всё ещё странные чувства.       — Я могу посмотреть? — вопрос срывается быстрее, нежели он успевает осознать и заткнуть свой интерес. Макс дергается, отрываясь от книги, и утыкается недоуменным взглядом в истинного.       — Что?       — Имя на залозе, — спокойно объясняет Джордж и невольно кивает подбородком в его сторону. — Какое оно? Ты свое видел, а я — нет.       — О, — наконец-то осознает Ферстаппен и глупо моргает. Внезапность просьбы выбивает из колеи больше, нежели вчерашний поцелуй. Да и сам интимный окрас насыщеннее. — Эм… Думаю, да. Почему нет?       Макс наспех засовывает какой-то листик на страницу, где остановился, захлопывает книгу и откладывает её в сторону. Не сказать, что она прямо его заинтересовала, но он это делает скорей машинально, ведь все мысли сейчас заняты предстоящим моментом. За этот месяц пластырь становится практически второй кожей, и никто, кроме Люсиль и Кими не видел залозу без него. Это слишком личное, слишком настоящее.       Его рука быстро взлетает вверх и, нащупывая уголок пластыря, замирает, ощущая, как внизу живота пульсирует лихорадочное предвкушение, странный трепет потенциальной интимности. Расселл негромко чистит горло, тем самым привлекая внимание. Заставляет Макса глупо моргнуть и перевести на него взгляд.       — Я могу?.. — едва слышный вопрос Джордж не договаривает, но Ферстаппен и так понимает, о чем тот просит. Пару мгновений неуверенно мнет свою нижнюю губу, а после кивает, пододвигаясь ближе. Убирает руку и аккуратно склоняет голову налево, чтобы предоставить больший доступ к своей шее, и с неким замиранием сердца ждет.       Расселл молчит. Глядит на то, как от закрытого гештальта его разделяет всего двадцать сантиметров и небольшая полоска ткани, и ощущает странное предвкушение, что затыкает даже тлеющее животное нутро. Когда влажные пальцы всё же подхватывают уголок пластыря, что-то в груди пропускает удар и, кажется, сквозит нервным страхом. Он быстро гонит от себя все мысли, сосредотачиваясь на своих руках.       Макс вздрагивает от холода британских пальцев и практически машинально ведет головой ещё левее, но не убирает. Позволяет Джорджу снять липкий слой самому, полноценно. Горячее дыхание обдает лицо и шею, вызывая дисбаланс температур, а ещё невольно возвращая в момент поцелуя, когда Расселл нежно водил носом по его скуле.       Медленно Джордж тянет пластырь на себя, и первые буквы показываются из-за него. Небольшие, но ровные и аккуратные. Словно сошедшие с учебника каллиграфии, с приметкой «идеал, к которому нужно стремиться». Что-то замирает внизу живота в приятном трепетании, когда все три слова — Джордж Уильям Расселл — возникают перед глазами. Уставшие глаза рассматривают отбитое на теле имя с некой нечитаемой ноткой в сдержанном взгляде. То ли неверие, то ли восторг. Что-то среднее между ними. Кажется, что нет такой эмоции, чтобы описать. Нутро молчит, завороженное.       Аккуратно он дотрагивается указательным пальцем, заставляя Макса вздрогнуть. Он тут же косится на него: как-то испугано, изумленно. Но ничего не говорит. Позволяет ему делать задуманное, позволяет изучать. Джордж размеренно дышит. Медленно ведет пальцем по всем линиям, словно ища ошибку. Но ошибки нет. Это действительно его имя. Три слова, отбитых на теле. У шеи. На залозе Макса Ферстаппена. Вау.       — Оно такое же чопорное, как и ты сам, — внезапно с тенью смешка прерывает повисшее неловкое молчание Макс. Это заставляет Джорджа вздрогнуть и резко перевести на него отстраненный взгляд. В момент он становится колючим и недовольным. — Что? Ну согласись. Оно крайне строгое и идеальное.       — Зато у меня каракули ребенка, который только выучил буквы: нелепые, крохотные и неровные. По твоей логике, кстати, они тоже отлично характеризируют тебя, — негромко фыркает британец, закатывая глаза. — Взбалмошный и ребяческий.       — Не вижу минусов, на самом деле, — спокойно отзывается Ферстаппен, пожимая плечами. — Лучше уж быть таким, нежели сухим.       — Я не сухой, — тут же с агрессивным окрасом возражает Джордж. — Я сдержанный.       — Ты не сдержанный, — негромко и как-то устало срываются слова с губ человека рядом. — Ты закрываешься.       Расселл дергается. Быстро забирает руки от шеи истинного и опускает их в воду, чтобы скрыть дрожь. Эти слова слишком… Просто слишком. Он не хочет их слышать, потому что это гребанная правда, которую больно принимать.       Макс лишь тяжело вздыхает, рассматривая то, как привычная маска отстраненности вновь наползает на лицо британца. Скулы играют мышцами у линии подбородка, глаза прямо глядят в потолок. Бледные губы сжимаются в тонкую линию и впервые за эти дни, парень не видит и намека на клыки. Джордж действительно закрывается. Не позволяет Максу и приблизиться хоть к какому-то пониманию этой сдержанности и контроля, которыми загораживается от мира.       — Ладно, прости. Не мое дело, — негромко и как-то тоскливо срываются слова с губ Ферстаппена. Он опускает глаза на пластырь, уголки которого разглаживает пальцами, и кусает щеку изнутри. Горький оттенок обиды, что Джордж не только смолчал о периоде, но и продолжает, в целом, молчать, расползается внутри. Омега-нутро неприятно скребется, а запах горящей резины, сплетенный с гнилизной вишни, тут же заменяет успокаивающие феромоны.       Джордж морщится. Сильно и раздраженно. Не от боли, которая приходит со сменой феромонов, а на себя. Макс не должен извиняться в том, чем не виноват. Проблема в его молчании. В его травмах и страхе, с которым он ничего поделать не может. И, в отличие от Ферстаппена, он не решается дать обещание, что они об этом поговорят. Он не готов. Он и не знает, будет ли готов когда-то. Иронично горько, что первое правило теперь нарушает он.       Косит взгляд в сторону, пытаясь поймать глаза Макса. Но первое за что он цепляется — это четкая горечь и обида, пролегающая тенью на лице. И от этого тошно вдвойне. Он его оттолкнул, а Ферстаппен не позволяет себе даже на него закричать и поссориться, взирая на его состояние. Блядь, он не заслуживает такого отношения. Пыл этапа, который чувствует уязвимость Джорджа, резко бьет по диафрагме, заставляя сцепить зубы и негромко зарычать.       — Прости, сейчас, — Макс тут же приходит в себя и вновь извиняется ни за что. За его, Джорджа, проебы и демонов. — Должно выровняться за несколько секунд, — добавляет он, и феромоны успокоения медленно наполняют пространство, вытесняя любые доказательства негативных чувств.       — Спасибо… — Джордж благодарно кивает, цепляясь взглядом за пульсирующую залозу на шее истинного. Ферстаппен как раз вытаскивает из кармана новый пластырь, снимая обертку. — Ты можешь не клеить? — быстрее, нежели успевает подумать, негромко то ли спрашивает, то ли просит Расселл. Поддается на порыв и некрепко придерживает парня за запястье, когда он уже хочет прилепить обратно. Сталкивается со слегка нахмуренным взглядом Макса, а после утыкается глазами в пластырь, который тот мнет в руках. — Пожалуйста.       — Могу, — сквозь едва уловимую улыбку негромко отзывается Ферстаппен, в момент сжимая липкий слой в кулаке. — Думаю, что так даже будет лучше для успокоения твоего нутра в этапы.       Расселл лишь обессилено кивает. Пытается благодарно улыбнуться, но все силы идут на самоконтроль и попытки успокоить нутро. Макс рассматривает тень боли на его лице, а после задерживается взглядом на телесном пластыре у шеи.       — Но думаю, что и тебе нужно побыть собой.       Джордж вздрагивает, когда теплые пальцы Ферстаппена, не дожидаясь его согласия, дотрагиваются к коже и одним резким рывком снимают то, что он привык не ощущать. Из груди вырывается запоздалый вздох. Он взглядывает в сторону, на мгновенье сталкиваясь глазами с истинным. В его руке пластырь.       — Так-то лучше, — приподнимает уголки губ в мягкой улыбке Макс, рассматривая, как блестит в свете его имя — Макс Эмилиан Ферстаппен. Действительно, неаккуратные и крохотные, но в каком-то понимании — веселые. А ещё такие правильные. — Ладно, пойду посмотрю, что осталось перекусить перед очередным твоим этапом. Нам нужны силы.       И не дожидаясь хоть какого-то ответа, покидает ванную, оставляя Джорджа наедине с давящим самоугрызением.

***

      Суббота. Негоночная неделя. Квартира Джорджа Расселла. Лондон. Великобритания.       21:08       Макс дергается, когда кто-то аккуратно тянет его на себя, разворачивая. Он не успевает и что-то спросить, как Джордж болезненно стонет сквозь зубы и утыкается носом ему в шею. В бурлящую залозу, не скрытую пластырем. Некрепко захватывает в кольцо рук и рвано дышит.       — Болит? — можно сказать, что ласково спрашивает Ферстаппен, позволяя себе в ответ положить руки на спину Джорджа. Мышцы под ладонями на мгновенье напрягаются, а после расслабляются, позволяя происходящему просто происходить.       — Блядски, — честно изрекает Расселл, чувствуя, как внутри разгорается пыл последнего этапа. Он всегда самый болезненный и противный. Альфа-нутро, истощенное этими днями, едва уловимо мурчит на столь близкое нахождение к истинному, и это дает Джорджу мнимую надежду, что скоро всё закончится, раз он уже может улавливать его вибрации.       Макс поджимает губы в тонкую линию, позволяя истинному насытиться его успокаивающими феромонами. В неком роде, он искренне рад, что сумел выиграть этот неозвученный бой, насчет помощи. Ещё два дня назад Джордж не хотел к нему и приближаться, боясь причинить вред. Сейчас же нагло оторвал от попытки убраться после ужина, чтобы обнять и получить свою порцию успокоения.       — Знаешь, ещё немного и я подумаю, что тебе правда нравится со мной обниматься, — пытаясь не выдать смущенного смешка в голосе, бубнит поверх плеча истинного Макс. Джордж лишь крепче перехватывает его в своих объятиях и потирается носом о залозу, словно пытаясь втянуть все полнящие её феромоны. Господи, если бы он знал, что нахождение Ферстаппена настолько успокаивает его нутро, притупливая боль, то точно бы всё честно рассказал с самого начала, попросив помощи.       — Как тебе такое в голову могло прийти? — глухо отзывается он, не отрываясь от Макса. Размеренно дышит и на пару секунд слегка сильнее сжимает в кольце рук, тем самым никуда не отпуская. — Мне это не нравится. Моему нутру нравится. И всё.       — Ну да, — спокойно отзывается Макс и расплывается в невольной широкой улыбке. Может себе это позволить, пока лицо Расселла всё ещё утыкается в его шею. Он не хочет думать о причинах этой улыбки — списывает всё на природу, не хочет загоняться раздумьями и какими-то неприятными заключениями. Сейчас он просто наслаждается странной минутой умиротворения и чувства безопасности, защиты, которое зарождается внизу живота.       — Скоро последний этап, — негромко гудит в шею Джордж. Пыл вновь волной подходит к диафрагме, но уже не вызывает настолько адскую агонию и боль в каждой клеточке тела. Теперь она терпимее и схожа с тем, когда сбиваешь колени об асфальт, падая с велосипеда, или обжигаешь паром руки, заваривая чай.       — Хорошо… Это хорошо, — кивает сам себе Ферстаппен, ощущая тепло тела парня. — Тогда иди прими холодный душ и жди в спальне. А я сейчас приберу после ужина, возьму новую порцию воды с мятой и приду.       — Я не хочу воду, меня от неё тошнит, — словно ребенок хнычет Расселл ему в плечо, слегка мотая головой. Это по-доброму потешает, заставляя вновь едва усмехнуться.       — Последний этап, нужно немножечко перетерпеть, — практически ласково объясняет Макс, чувствуя, как объятия слегка становятся сильнее. Истинный шумно вдыхает воздух носом и вновь разочарованно хнычет.       В момент Джордж отодвигается, не раскрывая кольца рук. Просто немного отводит голову назад и оставляет между их лицами едва ли допустимое расстояние приличного. Сантиметров пятнадцать. Заглядывает в голубые глаза, уже давно не боясь сверкать своими красными, и смотрит. Рассматривает эту тень спокойствия и искреннего желания помощи на лице Макса. Мягкую улыбку пухлых губ и неухоженную отросшую щетину, дающую понять о том, что истинный также устает и забывает о каких-то базовых вещах за эти три дня.       — Прости, что не рассказал о периоде сразу, — голос хриплый и негромкий, на грани шепота. — Спасибо, что помогаешь. И спасибо, что ты… кхм… что ты здесь. Мне действительно лучше.       Ферстаппен молчит. Позволяет опасному расстоянию между их лицами гранью неловкости отдаться внизу живота, вызывая странное чувство томительного ожидания.       — И спасибо, что не заехал по лицу, ты забыл сказать, — невозмутимо добавляет он, убирая эту очередную тень смущения на лице Джорджа. Господи, он за эти три дня видел больше новых его эмоций, нежели за все годы в паддоке. Расселл негромко фыркает и кратко смеется, едва заметно покачивая головой в отрицательном жесте.       — И это тоже.       — Пожалуйста, Джордж, — негромко отвечает Макс, когда смех остается лишь мягкими улыбками на их лицах. Истинный не спешит ни вновь утыкаться ему в шею, ни отпускать из кольца рук. Джордж просто стоит и смотрит на него, словно что-то высматривая.       Ферстаппен ждет. И снова скользит голубыми глазами по лицу напротив. Бледность за эти дни никуда не исчезла, но то ли это его искреннее желание, то ли действительно так, но время от времени на скулах виднеется едва заметный здоровый румянец. Серые глаза все ещё красные, но за этой пеленой уже можно уловить старые краски. Джордж не врет, этот этап последний. Тонкие губы — белые, в трещинах, а ещё сухие. Всё ещё сухие, и Макс, каждый раз заостряя на этом внимание, вспоминает поцелуй. Внезапный, животный, напористый. Мысль о том, что ему хочется добавить им природный блеск всегда заканчивается странной картинкой, где он, облизывая свои губы, приближается к губам Джорджа. Это отрезвляет. Это понимание того, что позволять фантазии и нутру подкидывать мысли о поцелуе, находясь в столь близком расстоянии от лица Расселла, немного ненормально. Особенно, когда все мысли спутаны, а гормоны предательски бурлят.       — Ладно, — негромко выдыхает Макс, прерывая эти странные гляделки, — иди в душ, а я скоро приду.       Двузначность фразы никого из них сейчас не волнует. Расселл слишком сконцентрированный на самоконтроле и боли, а Макс — попытках устаканить свои мысли. Джордж в ответ послушно кивает. Нехотя разжимает кольцо рук и, смазывая последним взглядом по пульсирующей залозе со своим именем, разворачивается и идет, ощущая то, каким задумчивым взглядом провожает его голландец.

***

      Воскресенье. Негоночная неделя. Квартира Джорджа Расселла. Лондон. Великобритания.       10:04       Макс просыпается первым и сразу же понимает, что период закончился.       Воздух больше не походит на нагретую сауну, а феромоны давления изменяются привычным цветочным запахом. Джордж спит рядом. Всё также утыкаясь лицом в его плечо и аккуратно обнимая за талию, словно в попытке убедиться, что Ферстаппен это не мираж и он никуда не денется.       Усталость волной отдается по организму, когда он пытается взять телефон, лежащий на прикроватной тумбочке. Все четыре дня эмоциональных качелей, борьбы с животным нутром истинного и ненормированным сном в момент дают о себе знать ломотой в теле и изнеможенностью. Время на телефоне — 10:05, и он с некой иронией подмечает, что всё же более-менее в график дня вписывается. На экране высвечиваются различные сообщения, и он быстро отвечает Оскару и Шарлю. Потом пишет краткое указание Руперту, а после вновь заходит в приложение доставки еды, ставшее таким привычным за эти дни.       Он уже хочет выбираться из объятий Джорджа, как тот сонливо причмокивает и понемногу открывает глаза. И Макс с неким странным теплым чувством внутри радуется тому, что они вновь привычно серые, отдающие голубизной.       — Привет.       — Привет.       Голоса негромкие и хриплые после сна. Расселл молчит, позволяет своему, уже не затуманенному, мозгу оценить ситуацию и понять, что нужно делать. Оттого просто глядит вперед, рассматривая лицо Макса вблизи. Мягкое, спокойное и открытое. С едва уловимой улыбкой острых уголков губ, и солнечным светом в глазах, отчего те сейчас крайне ясные и светлые. Эта картина дарит странное приятное спокойствие в груди.       — Как ты себя чувствуешь? — боясь нарушить установившееся между ними умиротворение, шепчет Макс. Джордж едва слышно усмехается и отвечает:       — Сносно. Не впервой.       — Вот это обидно, между прочим. Ибо ты списываешь со счетов, что это у тебя первый период после установления связи.       — Так, погоди, мои мозги всё ещё в небольшом тумане, — с некой лукавой украдкой просит Расселл, сощуривая глаза. — Ты сейчас обижаешься на то, что мне не больно, или на то, что я сказал «не впервой»?       — Второе, — спокойно отвечает Макс, ощущая насмешливый взгляд на своем виске. — Что? Дай хоть так немного поссориться. Знаешь, как трудно не иметь возможности выплеснуть свой гнев и раздражение, потому что твой идиот-истинный походит на живого мертвеца, и тебе его жаль?       — Так ты меня жалел? — улыбка непроизвольно сама по себе расплывается на губах британца при виде Ферстаппена, который всё это говорит с таким невозмутимым лицом, пытаясь не распыляться.       — Ты бы видел себя со стороны, Джордж, тобой можно было пугать непослушных щенков.       — Приятно слышать.       — Всегда пожалуйста.       Расселл не сдерживается и кратко, хрипло смеется. Господи, как же его бесит этот голландец. Кивает головой в отрицательном жесте, тем самым трясь лицом о мягкую подушку, и невольно ведет ладонью. Точнее, машинально нежно гладит Макса по животу.       Это заставляет застыть. Как и Ферстаппена, который от этого действия шире распахивает свои глаза, боясь сделать вздох, так и Джорджа, который сделал это без задней мысли, но запоздало понял, насколько это… интимный жест. Господи, что-то их слишком много в последние дни.       — Прости, это… Это машинально. Я так раньше Кармен всегда… Блядь, — обрывает свою попытку что-то объяснить Расселл, в моменте затыкаясь нахуй. Осознание глупости всей ситуации и того, что он после всех этих трех или четырех дней ляпнул про бывшую при своем истинном, вновь запоздало доходит к мозгу.       — Вот именно, что блядь.       На удивление Макс не злится. Наоборот, как-то лишь насмешливо глядит на него, с некой потехой и гранью понимания.       — Во-первых, это нормально, что твои мозги ещё не включились, впрочем, как и инстинкт самосохранения, отчего ты делаешь автоматические движения и говоришь всякие ненужные слова с оправданиями, — искренне пытаясь держать лицо и не смеяться, начинает Ферстаппен. — Во-вторых, твои руки уже всё хорошо… эм… облапали ещё в первую ночь, отчего сейчас не случилось ничего такого, чтобы меня напугало, — несмотря на то, что голос Макса звучит спокойно и ровно, Джордж всё равно вздрагивает от не слишком красочных воспоминаний. — И, в-третьих, думаю, что мы всё же стали немножечко ближе после этого… м-м-м… после твоего периода, чтобы ты гладил меня машинально по животу. Как никак мы можем подавать заявку в рекорд Гиннеса на самые долгие объятия.       Джордж не знает, как реагировать. Глупо моргает, а после всё же аккуратно забирает свою руку, чтобы больше не смущать ни себя, ни Макса. Хотя по монологу последнего не особо и скажешь, что тот смущен. Веселый — да. Потеха ситуацией — да. Неловкость — нет.       — Кармен залепила твоему отцу пощечину, — выпаливает он в ответ, и это явно не то, что ожидает Ферстаппен. Он недоуменно хмурится, пытаясь осознать сказанное, а после обескуражено присвистывает.       — Знаешь, она мне нравится уже куда больше, — ровным голосом, в котором всё же звенят нотки смешка, отвечает Макс. Быстро встает на ноги и подходит к окну, чтобы открыть на проветривание. Неприятная ссора с Йосом тут же выныривает из-за тени происходящего, и заставляет поморщиться. Джордж аккуратно перекатывается на другую сторону кровати и наблюдает за действиями истинного. — Что ты сказал моему отцу? — внезапно тишину прерывает тихий голос Ферстаппена. Британец в момент хмурится и глядит исподлобья. Сквозь его расслабленную позу проглядывается некая нота строгости и глубинного страха.       — Он что-то тебе сделал? — отвечать вопросом на вопрос не слишком в стиле Джорджа, но почему-то в последнее время он не может этого избежать. Особенно, когда это касается его истинного. Макс на мгновенье замирает, слыша этот гортанный тон голоса с нотками злости и предупреждения, а после едва приподнимает уголки губ, видя осторожный взгляд исподлобья парня напротив. Не тот, где эта осторожность граничит со страхом, а тот — где за шаг к истинной злости.       — Ну, как всегда обозвал слабым, а еще то, что теперь я буду скрываться за юбкою у недоальфы, — в смешок переводит ответ Ферстаппен, — ничего такого, к чему бы я не привык. — Шутку Расселл не оценивает и всё также молчит. — Так что ты сказал?       — Тебе это не понравится, — сдержанно предупреждает Джордж, водя пальцем узоры на простыни.       — Попробуй.       — Что если он скажет что-то, отчего тебе будет плохо, или ещё хуже — сделает, — Расселл чистит горло, невольно вспоминая пульсирующую ярость по своему телу в тот момент, — я вырву ему кадык.       — Ого, — Ферстаппен точно не был готов это услышать. Позволяет тени изумления отбиться на лице, а пониманию искренней защиты теплом разлиться где-то внутри. Господи, за него никто так никогда не вступался. Это что-то новое, но так давно желанное и нужное.       — И что мы только начали вить гнездо и к началу следующего сезона у нас будет ребенок.       — Расселл… — шумно выдыхает парень, потирая двумя пальцами переносицу, — мать твою, ты…       — И что ему стоит ждать приглашение на свадьбу.       — Блядь… — покачивает головой он, теперь прекрасно понимая, о чем говорил отец. Переводит на Джорджа, видя тень вины на его лице, видимо, от нарушившего обещания ничего не делать, и постепенно заливается негромким, нервным смехом. Расселл лишь странно на него косится. В какой-то момент Макс, в целом, с неким ироническим смешком взвывает. — Вот уж нет. Никаких моих отцов на нашей свадьбе.       Джордж глупо моргает, словно не понимая, о чем тот говорит, а после и сам смеется, закрывая ладонями лицо. Господи, если бы кто-то два месяца назад ему сказал, что он окажется в своей спальне после периода с Максом Ферстаппеном, который на полном серьезе будет говорить, что никакого Йоса среди списка гостей на их свадьбе, он бы подарил ему билет в психушку.       Когда смех сходит на нет, оставляя после себя лишь мягкие улыбки, Макс всё же решает задеть тему периода. Хоть немного дать понять Расселлу, что они её просто так не замнут.       — Ты сдержался.       — Что?       — Ты сдержался. Выбрал боль, выше грани терпимого. А это не под силу каждому альфе. И это взирая на то, что я был… м-м-м… не против помочь. По крайней мере, мне тогда так казалось из-за нутра, — спешит объяснить Макс, вспоминая, как пыл возбуждения понемногу разливался по телу.       — Я просто не люблю причинять людям боль.       — То есть, это не связано с тем, что ты меня не захотел? — Джордж на мгновенье зависает от прямого вопроса. Поднимает взгляд на сдержанного парня у окна, весь вид которого, а особенно скрещенные руки на груди, просто орут о защитной реакции и странной нотке недовольства. Некой обиде. Расселл не сдерживается и вновь заливается громким смехом. Макс молчит, наблюдая за этим. Он не знает, какой ответ хочет услышать, но отступать уже поздно.       — Только не говори, что я испортил твою самооценку, как омеги, — едва ли успокоившись, усмехается Джордж, беря воду с близстоящей тумбочки. А после, замечая, как невольно поёживается Ферстаппен, утыкая взгляд в пол между ними, практически давится воздухом: — Погоди, ты серьезно?       — Ну, ты меня не захотел, поэтому…       — Боже, ты серьезно, — Расселл не верит своим ушам. Ситуация его крайне забавляет, но в то же время возвращает эту грань неловкости в атмосферу между ними. — Макс, если честно, я хотел тебя… кхм… Точнее, мое нутро хотело тебя больше всего на свете. Но я не хотел, чтобы ты отдавался мне только из-за того, что я твой альфа, это мой период и мне больно.       — Но ты ведь мне помогаешь с супресантами и кровью, поэтому…       — Не равняй двести пятьдесят миллилитров крови и секс с узлом — это разные грани помощи. И, в целом, когда я соглашался помогать, я не хотел, чтобы ты чувствовал себя чем-то обязанным мне.       — Но я не чувствую себя…       — Чувствуешь, и я, и ты это знаем.       Тишина.       Джордж глядит, как тень сомнения и задумчивости отбивается на лице Ферстаппена, как тот слегка сводит брови и как мнет нижнюю губу. Расселл понимает, что из-за того, что утаил свой период, и Макс пришел на помощь практически перед первым этапом, они не оговорили никаких деталей и нюансов, как стоит это делать при нормальных условиях. От того, вопросов у каждого много. А ещё за этими вопросами и непониманиями, возникают внутренние противоречивости и загоны.       Блядь.       Это как раз то, чего он пытался избежать, но к чему сам приводит своим сейчас уже глупым решением молчать.       Тяжелый вздох вырывается из его груди негромко, но всё же привлекает внимание Макса.       — Смотри, я очень благодарен, что ты предложил… эм… свою помощь. Я ценю это. Но действительно хочу, чтобы всё было по обоюдному согласию. Не из-за чувства долга, вины или связи. А по согласию… — Джордж говорит медленно, давая каждому слову дойти к пониманию истинного. — О чем говорить, если мы с тобой толком не знаем друг друга и едва лишь начинаем говорить? Едва лишь учимся находиться друг с другом наедине, не разосравшись к чертям?       — Ну кто же виноват, что ты мудак?       — Взаимно, Макс.       Ферстаппен наконец-то позволяет себе усмехнуться и заметно расслабиться.              — Но ты прав. Нам действительно нужно узнать друг друга получше.              — Тогда это свидание? — внезапно предлагает Джордж, сразу же пугаясь озвученной мысли.       — Ты меня приглашаешь? — с тенью лукавой усмешки, и крайне смущенным взглядом вдергивает бровью Макс. Расселл рвано вздыхает, на мгновенье прикрывая глаза.       — Меня бесит, что альфам отдается патриархальная роль в этом мире.       — О-о-о, так мы сейчас жалуемся на дискриминацию альф?       — Я этого не говорил.       — Но ты сказал, что альфы бедные, ибо они должны исполнять роль…       — Так, хорошо! — прерывая новый нарастающий конфликт, взмахивает руками Джордж. Ферстаппен с недовольным видом затыкается, сощуривает глаза и слегка склоняет голову на бок, ожидая дальнейших действий. — Так ты не против свидания?       Макс лишь хмыкает, устало выдыхает и потирает переносицу двумя пальцами. Боже, блядь, и как он до этого докатился?       — Раз ты хочешь всё по правилам, так делай по правилам, не упуская важных моментов, герр альфа, — выделяя нарочно последнее обращение и отбивая в памяти недоуменный взгляд Рассела, усмехается он, вставая на ноги. — Ладно, я заказал завтрак, оплатил. Привезут в течении получаса, а мне нужно лететь обратно. Шарль ещё вчера звонил в истерике, что Сесси на него шипит и желает убить. Представляешь? И это всё из-за небольшой царапины на запястье.       — Бедный Шарль, — как-то на автомате, ещё не до конца осознавая сказанное Максом и то, как он плавно изменил тему, говорит Джордж.       — Нет, бедные коты, — со смешком исправляет Ферстаппен, берясь за ручку двери. Взглядывает со странной ноткой улыбки в глазах на него. — До встречи на гран-при?       — Собрание? — с некой украдкой напоминает Расселл, пытаясь отбить этот вид действительно мягкого Макса в памяти. Кажется, гормоны всё же улеглись, но новые ощущения и мысли никуда не деваются, лишь больше и больше утягивая в пучину невозвратного.       — Наверное, в этот раз вновь не выйдет. Буду вновь личным стилистом Шарля перед его свиданием.       Джордж издает краткий смешок, слегка покачивая головой.       — Тогда гран-при.       — Тогда гран-при.       — И, Макс, — негромкое обращение заставляет на мгновенье застыть и посмотреть поверх плеча назад. Расселл глядит прямо и открыто. — Спасибо… За всё.       Ферстаппен лишь едва заметно кивает. Расплывается в невесомой искренней улыбке и позволяет себе ощутить странное трепетание в груди. Дергает ручку на себя и исчезает в квартире. За несколько минут шуршание исчезает и звучит хлопок входной двери.       Джордж остается один. С пережитым периодом и крайне запутанными мыслями, в которых лишь предстоит разобраться.