в мире наоборот

      Вторник. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       11:16       — Расселл, если ты реально вздумаешь поднять тот чемодан, я верну тебя в отделение интенсивной терапии, блядь.       — Во-первых, я — Джордж, — устало вздыхает британец, отпуская ручку багажа, за которую успевает ухватиться, — а во-вторых, мне лучше, и я не немощь. Я могу пронести свой чемодан до дома. Тут всего двадцать метров.       — Четыре дня назад ты сначала попал в аварию, а после упал в припадок, и я, конечно, рад, что на тебе всё заживает, как на собаке, но, — Макс подходит к багажнику с левой стороны и пронзительным взглядом смазывает по откровенно побитому истинному, заостряя внимание на перевязанной левой руке, — пожалуйста, оставь блядский чемодан. Тебе вообще всё ещё показан постельный режим и минимум нагрузок. Даже концентрировать внимание и думать нельзя. Хотя последним ты особо не страдал.       — Ха-ха, — устало, но всё же с оттенком сарказма издаёт Джордж, наблюдая за тем, как Макс спокойно достаёт его вещи и закрывает багажник. — Ну, мы же не будем правда следовать всем указаниям врачей? — словно разочарованный подросток с некой надеждой спрашивает он, идя немного позади истинного. Ферстаппен неоднозначно хмыкает, совсем не реагируя на эту мольбу в голосе британца.       — Будем. Ещё как будем, schatje, — чётко, тоном, который не принадлежит оспариванию, отрезает Макс, первым пропуская парня в дом. Отступает в сторону и рукой указывает заходить.       — Мне что, даже дверь нельзя за собой закрыть? — как-то изумлённо спрашивает Джордж. Нутро искренне потешается опеке истинного, но вот человеческая половина ловит себя на мысли, что из одной тюрьмы общего режима (отделения интенсивной терапии), он попал в другую (агрессивная забота Макса Ферстаппена).       — Если бы я мог — я бы тебя до комнаты на руках дотащил или же точно не позволил бы ходить, но Шарль сказал, что инвалидная коляска — это уже слишком.       — Пиздец, — лишь и изрекает Джордж, всё же проходя внутрь дома.       Останавливается у пуфика и решает не садиться. Наклоняется, чтобы снять кроссовки, которые Макс зашнуровал ему настолько туго, что искренне удивляется, как у него до сих пор ноги не онемели, и тут же чувствует, как гравитация его побеждает. Равновесие в момент растворяется в воздухе, в ушах появляется неприятный звон, а паркет расплывается, смешиваясь в одну большую кашу вместе с ковриком.       Макс реагирует быстрее, нежели Расселл уткнулся бы носом в пол, заработав травму головы вдогонку к тем, которые у него есть. Подхватывает истинного за талию и, выпрямляя, всё же усаживает на пуфик, приваливая его спиной к стенке.       — Я же…       — Хорошо, всё. Окей. Еблан, признаю, — пытаясь нормализовать дыхание, которое сбилось за пару секунд, выдавливает из себя Джордж, утомлённым взглядом наблюдая за тем, как Макс, присев на одно колено, быстро расправляется со шнурками. — Просто мне непривычно и не по себе от того, что мне даже обувь надевают и снимают. Это…       — …нормально, — негромко прерывает его Макс, глядя снизу-вверх на истинного. — Ты сейчас не в лучшей форме, ибо пережил пиздец. И я просто о тебе забочусь. Это нормально, — придавливает он последней фразой, ловя себя на осознании, что Джорджу, который с момента первого припадка, всегда отвергал заботу, крайне трудно принять то, что сейчас нужно просто расслабиться и просто довериться. Позволить Максу поопекать его. — Ты заботился обо мне всё это время. Поэтому дай мне хоть немного сделать это в ответ.       Джордж ловит мягкий, но уверенный взгляд Макса, и чувствует, как внизу живота завязывается тугой узел чувств и очередного осознания искренней любви и нежности к этому человеку, который, действительно, не считает его монстром, несмотря на то, что видел в самом ужасном не осознающем состоянии. Его самый большой страх не только не подтвердился, но и понемногу уменьшился с тем, как истинный агрессивно-заботливо опекал его всё это время пока он был в больнице. Быть честным, он никогда не встречал человека, который настолько дотошно заёбывал расспрашивал врача и медсестёр о том, что это за препараты, от чего они, какие есть побочные эффекты, нормальна ли реакция организма у Джорджа и тому прочее. Расселлу не могли ничего сделать, пока не объясняли каждый свой шаг Максу, который, как надзиратель, сидел сбоку с самым недоверчиво-внимательным выражением лица и скрещёнными руками на груди.       В целом, Джордж крайне остро осознавал факт своей любви и нежности к этому человеку за эти четыре дня. Пусть в своей агрессивной манере, но Макс заботился и практически от него не отходил. Он, в целом, едва согласился отбыть квалификацию и гонку, и, быть честным, это были единственные четыре часа в субботу и воскресенье, в которые Джордж сумел спокойно поспать, но в то же время чувствовал себя опустошённо и неполноценно.       — Как минимум, позволь на правах твоего истинного… омеги, — тише добавляет Ферстаппен, когда понимает, что ответа так и не дождётся. Джордж устало вздыхает и негромко отзывается:       — Это вновь о стереотипах.       — Это о моём искреннем желании позаботиться, поэтому заеби и иди в спальню, пока ты меня не выбесил, и я не начал ссориться, а у тебя от этого болеть голова, что нежелательно, — более раздражённо фыркает Макс, закатывая глаза. — Да и как показывает практика, ты о себе реально заботиться не умеешь.       Выпрямляется и глядит свысока на побледневшего от практически падения Расселла. Протягивает руку, снимает с него кепку и тут же заостряет внимание на небольшом шве у темечка, вокруг которого медсестра безжалостно состригла волосы. Момент того, как отец разбивает фару о голову Джорджа, вновь возникает в голове, и нутро опять болезненно воет от осознания, что пережил истинный. В каком-то понимании (в большем, если так подумать), из-за него.       — Эй, — негромко зовёт Расселл. Протягивает здоровую руку к ладони Макса, аккуратно обвивает и несколько раз дёргает, чтобы вернуть его в реальность. — Со мной всё нормально.       — Было бы нормально, ты бы так не выглядел, — тихим голосом возражает Ферстаппен, а после скользит глазами к синяку на скуле. Поджимает губы в тонкую линию и понимает, что ничего не может сделать, чтобы вернуть время назад и не допустить этого. — Ты дойдёшь сам в спальню?       — Да. Меня вот, — он кивает подбородком в сторону внимательно наблюдающих котов, сидящих у выступа стенки, — Сесси с Гаксом проведут. Не волнуйся.       Макс машинально оборачивается в сторону питомцев и только сейчас замечает, как заинтересованно они рассматривают их. За волнением и почти что паданием Джорджа он не обратил внимание, как коты приветливо прибежали на шум возвращения любимого хозяина. Причём, каждый своего. Нехотя, но Ферстаппен признаёт, что Гакс больше привязан к Джорджу, пусть тот и пытается делать вид, что ему это не нравится. О нет, Джорджу это очень нравится, иначе бы не подкармливал котов в тихую и не купил ту уродскую игрушку в виде рыбы-капли для Гакса.       — Ладно, но если у тебя закружится голова или станет плохо — пожалуйста, не молчи.       — Обязательно что-то прокричу в момент падения, — со смешком, не слишком задумываясь, говорит Джордж. Аккуратно поднимает голову, ожидая услышать смех со стороны истинного, но лишь сталкивается с нечитаемым взглядом Макса. Его лицо каменное и не выражает никаких эмоций, что даёт понять, насколько его шутка — глупая. Насколько она вообще мимо.       — Хорошо, я тебя проведу, — внезапно изрекает Ферстаппен, кивая сам себе. Джордж устало цокает языком и опускает голову набок.       — Макс, ну господи…       — Идём, — откидывая все возмущения и возражения британца, он аккуратно обвивает его талию левой рукой и подталкивает вперёд. Позволяет, хотя, можно сказать, заставляет Джорджа перенести большую часть веса на себя.       — Это шутка. Юмор…       — …который я всё ещё не понимаю.       Джордж ловит себя на мысли, что надобно либо переставать шутить, либо более осознанно подходить к этому делу, чтобы Макс не загонялся и его не загонял недопониманиями и ссорами.       Послушно идёт в шаг истинного, который бережно поддерживает его за талию. В целом, как бы он ни хотел большей автономии в действиях, но не признать то, что хорошо, что Ферстаппен его проводит, нельзя. Ведь как только они подходят к лестнице и делают первый шаг, Джордж чувствует, насколько долгим всё же будет этот подъём, и как ему уже дурно от всего этого. Грёбаный Йос.       Пусть он, практически не двигаясь, четыре дня и пролежал, глядя в потолок, силы не особо от этого восстановились. То есть, да. Прошли все неприятные симптомы сотрясения: голова не так болит, тошноты больше нет, как и вспышек перед глазами, иногда бывает головокружение и шум в ушах, но это из-за того, что ему только-только позволили ходить дальше, чем в туалет и обратно, и организм вновь привыкает жить в вертикальном положении. Да и удар фарой бесследно тоже не прошёл, наложившись на сотрясение. Конечно, по большей мере, удар добавил проблем именно из-за открытой раны, из которой потом долго и дотошно медсестра вытаскивала осколки, но факт остаётся фактом. Растяжение голеностопа, к удивлению врачей, перешло в фазу восстановления — Джордж в который раз искренне радуется тому, что от природы имеет более быструю регенерацию. Хороший выигрыш в генетической лотерее в отличие от Бенджи, его брата, который однажды после небольшого перелома руки с гипсом ходил четыре месяца. А вот ушиб плеча и лопатки всё ещё даёт о себе знать. Как минимум неприятным ощущением немощности из-за бандажа, который ему носить ещё неделю до гран-при Сингапура, отчего рабочая лишь правая рука.       Нутро, истощённое сначала аварией, после которой забрало большинство боли на себя, а потом припадком, тихонько и неудовлетворённо рычит, словно напоминая о себе, но давая понять, что хочет покоя. Впрочем, как и сам Джордж, который, как бы ни делал вид, что уже готов врываться обратно в жизнь, всё же понимает, что ещё бы недельку-вторую в постели провалялся бы.       Где-то на середине ступенек, Расселл ощущает, как давление от внезапной физической нагрузки, бьёт по вискам, но пошатнуться себе не позволяет. Стойко и упрямо идёт наверх, действительно радуясь тому, что Макс его придерживает. Сесси с Гаксом уже ожидают своих хозяев наверху, едва ведя головами, словно надеясь на какое-то шоу или ссору.       Когда пол становится ровным, Джордж искренне радуется тому, что спальня Макса первая в правом ряду и ему не придётся идти лишние метры по коридору. Ферстаппен лукаво улыбается, когда на его попытку отпустить истинного, тот лишь сильнее в него вжимается, закинув руку на плечо. Ничего не говорит и, молча, заводит в комнату. Помогает обойти кровать к правой половине, которая, не сговариваясь, стала Джорджа, а после, посадив, спешит к окну.       Тот с кряхтением старого человека падает спиной на подушки, и чувствует, насколько же прекрасно всё же в горизонтальном положении. Земля из-под ног не ускользает, дыхалка — не перегружается. Лишь голова слегка кружится и ломота с усталостью в теле больше чувствуются. Но есть большой плюс — он в крайне удобной одежде, отчего лишний раз силы тратить и переодеваться не нужно. Ничего ведь не давит.       — Сейчас я ужасно радуюсь тому, что ты заставил меня одеться в эту одежду, а не в ту, что я хотел, — на уставшем выдохе признаёт Джордж правоту истинного. Макс распахивает шторы, запуская солнечный свет в спальню, и оглядывается поверх плеча на парня. Тот полусидит-полулежит на подушках с закрытыми глазами и тяжело дышит, пытаясь восстановить дыхание. — Ибо я не представляю, где бы взял силы, чтобы снять ремень с джинсами. А если это делал ты — то вообще было бы плохо. Ну… мне, — в момент позволяя лукавой усмешке отобразиться на лице, более ободрённо докидывает он, пытаясь играть бровями. Получается криво и так, словно его взял нервный тик. Ферстаппен глядит на это с необычайной скукой и чётким пониманием, что его истинный временами озабоченный придурок. Особенно теми временами, когда это вообще не в тему.       — А как же: «Макс, а если пресса? Я и так выгляжу, как побитая собака, а в этом спортивном костюме — вообще вид инвалида третьей группы», — решая игнорировать последнее уточнение, негромко передразнивает фразу Макс, которую утром сказал ему Расселл, когда он сунул ему обычную футболку и спортивки вместо брендовых джинс с ремнём и рубашки, что очевидно бы причиняли дискомфорт из-за давления на ушибы по телу, но которые очень хотел надеть Джордж, беспокоясь за имидж. Кажется, ещё один из его аргументов было то, что его любимые очки вообще не сочетаются с одеждой, которую предлагал Ферстаппен. Макс же сказал, если он будет выёбываться, то принесёт футболку редбулл и скинни, Джордж на это — что он пойдёт голым. Макс сказал: «тогда проверим» и вышел из комнаты, оставив лишь серые спортивки с такой же футболкой и вариант, который предложил Джордж. Подействовало. Через десять минут тот насупленно выглянул из палаты и попросил помощи с футболкой, ибо с бандажом одному её было не надеть. Макс выиграл, а Расселл был недоволен весь перелёт.       — Окей, ты был прав. Это хочешь услышать? — утомлённо бормочет Джордж, не открывая глаза. Отчего и не видит этой победной, сверкающей улыбки.       — Я это и без тебя знаю, — спокойно парирует Ферстаппен. — Я всегда прав.       Со стороны истинного слышится несогласное то ли фырканье, то ли сдавленный стон. Но возражать и вступать в перепалку тот не решается. Макс с некой нежной потехой наблюдает за тем, как Гакс уже более умело запрыгивает на кровать к Джорджу с другой, его, половины, и медленно, можно сказать, осторожно подползает к своему любимому хозяину. Расселл на это не реагирует, и голландец понимает, что тот, несмотря на попытки быть независимым в своих действиях, всё ещё сильно устаёт и ему нужно больше отдыха.       — Ладно, поспи немного, а я пойду с делами разгребусь, — спокойно произносит Макс, с какой-то насмешкой рассматривая то, как Джордж даже не пытается возмущаться насчёт своей автономии. — Кстати, есть пожелания насчёт еды? Я заказывать буду.       — Так, чтобы меня не тошнило, — хрипло отвечает тот.       — Я сказал «заказывать», а не гадать на магическом шаре.       — Тогда я не знаю. Рыбы точно не хочу.       — Хорошо.       Макс кивает, чего не видит Расселл, ещё раз смазывает внимательным взглядом по парню, а после медленно направляется к выходу, пытаясь держать в голове рекомендации врачей и тот список дел, что накопился за эти три дня, которые он практически не вылезал из палаты Джорджа. Конечно, в этом не было острой необходимости: больница, в которой он лежал, ведущая в Мадриде, а медперсонал двадцать четыре на семь его наблюдал. Но острый страх потерять истинного слишком глубоко засел внутри в момент припадка и требовал своими глазами убедиться, что Джорджу ничего не сделают. Впрочем, страх до сих пор не исчез, наоборот — он только укореняется в своём размере. Конечно, Джорджу он об этом не рассказывает — некоторые вещи лучше оставлять для своих осознаний. Но произошедшее в пятницу дало Максу чёткое понимание, что такое страх потерять близкого, и что такое чувствовать боль, когда её причиняют любимому.       И Макс не хочет потерять Джорджа. Никогда в своей жизни.       — Ма-а-акс, — изнеможённо зовёт Расселл, чем заставляет истинного, практически покинувшего комнату, остановиться в дверях. Макс вопросительно вскидывает бровями и обеспокоенно глядит поверх плеча назад. Джордж на молочных простынях выглядит крайне бледным, но врачи сказали, что это будет нормой первую неделю плюс-минус.       — Что?       — Ты мне кое-что обещал.       — Напомни, ибо я теряюсь в догадках.       — Мой телефон, — приоткрывая глаза и утыкаясь каким-то молящим взглядом в парня, говорит Джордж. Он осознал ещё от тона голоса, что Макс прекрасно понял, о чём он, но, видимо, решил слукавить. — Ты обещал отдать мне мой телефон.       Ферстаппен недовольно морщится, слегка сощуривая глаза.       — Я тут так подумал…       — Макс, ты обещал, — почти как ребёнок тянет Джордж, пронзительно (по крайней мере, настолько, насколько позволяет усталость) глядя на истинного.       — Тебе всё ещё нельзя перенапрягать глаза и мозги мигающими вещами, — вспоминая одну из главных рекомендаций врача, говорит Макс.       — Я не буду сидеть в телефоне, но мне так спокойнее. Хотя всё же в чат стаи хоть что-то напишу и семье отвечу. А то как подросток под домашним арестом.       — Я за тебя всем всё уже отписал. Точнее, отослал… Фотографию, где ты спишь в больничной палате, и у тебя слюна с уголка губ свисает, — беззаботно ставит в известность Макс, вскидывая плечами. Джордж как-то обречённо опускает плечи, замирает и неодобрительно сощуривает глаза. Ферстаппен, понимая, что истинному это не нравится, быстро спешит продолжить: — Как будто они тебя в таком состоянии не видели. Мать буквально меняла тебе подгузник.       — Блядь, Макс…       — Да, успокойся ты, — отмахивается голландец, давя ехидную улыбку. — Если я верну телефон, обещаешь не залипать в нём?       — Клянусь Гаксом, — кивая на серенький клубок, который успел усесться на больной ноге, негромко отзывается Джордж. Видя скептическое выражение лица истинного, закатывает глаза со вздохом. — Окей, просто обещаю. Ну, мне же не десять лет.       — Иногда кажется, что именно столько.       — А разве не важно быть детьми внутри?       — Я сейчас не отдам тебе телефон, и ты будешь общаться с котами.       — То есть, в целом, просто стану тобой?       — Расселл.       — Молчу-молчу, — поднимая здоровую ладонь вверх, примирительно, но слабо улыбается он. — Прости.       — Идиот, — как-то резко и недоверчиво говорит Макс, а после всё же тянется рукой в задний карман, вытаскивая телефон Джорджа. Делает несколько шагов ближе и бросает его на постель, отчего тот крайне идеально приземляется подле талии парня. — Но если увижу, что сидишь в нём дольше пяти минут — не только заберу, но и запрещу общаться даже с котами.       Расселл насмешливо кивает на это, но даже не тянется за гаджетом, который у него отобрали ещё в пятницу. Удобнее устраивается на подушках и чувствует, как усталость понемногу выбивает сознание. Ему действительно хочется спать. Опять.       Макс лишь с какой-то мягкой потехой покачивает головой на это, ловит который раз себя на мысли, как же его бесит его истинный, и всё же уходит прочь, понимая, что работа сама себя не сделает, как и не отобьётся от Алиссии со срочной фотосессией для журнала в следующий понедельник тоже.

***

      Вторник. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       18:47       Джорджу всё же удаётся завоевать право есть на кухне, а не в постели, как особь королевских кровей, как всегда его поддевает Ландо. Конечно, спускался он вновь под внимательным и чутким взглядом Макса, который, молча, придерживал его за талию и контролировал шаг. Но сам факт, что ему позволили пройтись после сна — радует. К слову, оказалось, что утверждение «спуск — всегда легче», откровенный пиздёж. Ведь то, как отдалялся первый этаж в сознании и как было страшно полететь кубарем вниз, немного потрепало нервы.       Рука, закреплённая бандажом, немного гудит, но то, что он сейчас не может ей двигать — бесит куда больше, ибо Макс ему даже мясо на куски порезал, словно ребёнку. Будто бы Джордж не мог наколоть его на вилку и агрессивно вгрызаться зубами. Чувствовать себя немощью он не привык, как и к тому, что о нём могут заботиться. Расселл не позволял этого другим, наоборот сам всех опекал, поэтому эта странная смена расстановки — заставляет чувствовать себя не очень и слишком странно. И неважно, что у Макса своеобразная забота в агрессивном стиле, всё равно она направлена на него. О чём говорить, если тот даже лишний раз не пытается с ним вести разговор и спорить? Без этого скучно и дурно.       В любом случае, радует то, что через три дня ему бандаж придётся снять. И тут даже врачи ничего не скажут, ибо это не его прихоть. Точнее, в каком-то понимании его, но не человеческой половины. А нутра. Период. Его осенний период. В котором вся боль так или иначе притупится, а лишние повязки только будут больше раздражать животную половину.       Быть честным, Джордж совсем забыл, что терапевт ему говорил об этом скором и прекрасном времяпровождении ещё на приёме. Ибо в побитом состоянии, когда твоя голова раскалывается, а всё сознание сконцентрировано на том, чтобы сориентироваться и наклониться к ведру быстрее, нежели очередная волна тошноты накроет, — не слишком об этом вспоминаешь. К слову, в целом, вспомнил он лишь благодаря телефону.       Проснувшись после примерно пяти часов сна, он, точно убедившись, что Макса в спальне нет, всё же полез в чаты, чтобы узнать последние новости. Когда глаза начали болеть — примерно на третей минуте — он, среди всех оповещений из всевозможных программ заметил из ALFperiod. Даже не открывая, ему хватило и секунды, чтобы разочарованно застонать и быстро опустить руку с телефоном в сторону.       Но в каком-то понимании угнетало не это, а то, что период выпадает на день рождения Макса. То есть, да. Это нормально и он на это не влияет: цикл есть цикл. Но сам факт, что все мысли сделать какой-то приятный сюрприз и порадовать истинного, тут же обрели серый окрас. Нет, если так подумать, то это тот ещё сюрприз. Но вот приятный ли и порадует ли он Макса? Это уже другой вопрос.       Когда Джордж забрасывает кусочек филе в рот, то поднимает какой-то неловкий взгляд исподлобья на Ферстаппена, сидящего по другую сторону стола. Тот уже со своей порцией еды расправился и спокойно попивает чай, просматривая, видимо, новости в телефоне. Не то, чтобы не обращает на него внимание, но реально лишний раз даже не говорит, взирая на то, что у Джорджа сегодня болела голова: и в самолёте, и после почти что падения.       — Слушай, солнце, есть кое-что ещё, что я должен тебе сказать, — собираясь силами, всё же говорит он, как-то нервно подталкивая вилкой запечённые овощи в тарелке. Макс застывает с поднятой чашкой на полпути. Переводит аккуратный взгляд на напротив сидящего и вопросительно вскидывает бровями.       — Что?       Мысли тут же начинают роиться, накидывая множество ужасных признаний от того, что Джорджу хуже, чем он говорит, до того, что он всё же когда-то кого-то убил. Ибо с этими травмами и прошлым — чёрт знает, чего ожидать в последнее время. Нутро настораживается, но молчит, позволяя человеческой половине отдуваться.       Расселл тяжело вздыхает, ещё раз косится на экран телефона и негромко, как-то виновато говорит:       — У меня скоро период.       — Господи, напугал, — отмахиваясь, выдыхает Макс и всё же делает глоток чая, утыкаясь обратно в телефон. — Я думал, уже что-то серьёзное.       — Он выпадает на твой день рождения.       Макс давится напитком. Закашливается, оставляет чашку и хватается за бумажное полотенце, чтобы утереть капли чая с подбородка и столешницы, которую немного заплёвывает. Джордж наблюдает за всем этим крайне внимательным, настороженным взглядом. Рука машинально сильнее сжимает вилку, а нутро, подавляемое успокоительными, как-то буйно и неспокойно шевелится от понимания, что разочаровывает своего истинного этим.       — Ты смеёшься надо мной, правда? — когда кашель сходит на нет, наконец-то серьёзно спрашивает Макс.       — Ты знаешь мой пароль. Сам посмотри.       Джордж с некой неловкой тенью улыбки пожимает плечами, указывая глазами на телефон подле правой руки. Ферстаппен слегка щурится и всё же тянется ладонью к вышеназванной вещи. Нет, он доверяет истинному в этом вопросе. Но, господи, вера, что он шутит и его период не выпадает на день рождения, умирает последней. Не сказать, что Макс фанат дней рождений, но он надеялся в этом году отметить наконец-то более основательно, нежели обычно. Всё же у него есть истинный и друзья, его стая, отчего традиционный запой с Шарлем где-то в баре, продолжаемый рыданиями в плечо, что он ничтожество и нихуя за год не изменил в своей жизни, мог измениться на приятное незапланированное собрание стаи с барбекю, либо же прогулку на яхте.       Расселл опускает взгляд в тарелку, лениво толкая кусочки еды вилкой, и пытается не смеяться, ведь в момент его накрывает волна истерики. Господи, в каком-то понимании, это точно самый неочевидный и необычный подарок, который Максу когда-либо могли сделать.       — Блядь, поверить не могу, — всё ещё недоверчиво выдыхает Ферстаппен, смотря на оповещение программы «ALFperiod». — Ну, — он чешет голову, — так уж и быть. Будет у меня романтический день рождения без празднования и большой компании. Только я, мой альфа и его узел. Бантик будет?       — Бля, Макс, — с каким-то недоверчивым смешком издаёт Джордж, покачивая головой. Чувство вины и очевидной неловкости селится внутри, и нутро, искрящееся теплом, противоречиво затаивается. — Если бы я мог, я бы перенёс это.       — Так, я тебя ни в чём не виню, господи, — видя эти негативные оттенки эмоций на лице напротив, спешит заверить Ферстаппен. — Это ведь природа, всё нормально. Просто… Блядь, ну это смешно, будем честны, — британец лишь поёживается будто от холода, не разделяя веселья истинного. Чувство, словно он действительно всё портит, уверенно закрепляется внутри. — Но как ты уже говорил: у нас всё, не как у людей.       — Мг, — лишь тихонько и соглашается Джордж, понимая, что рассказал лишь половину прекрасной новости. Макс как-то добродушно закатывает глаза на это его уныние, и вновь утыкается в телефон, не желая сейчас успокаивать истинного. Точнее, искренне не понимая проблемы и разочарования, от того лишний раз нарушать указания врача и перегружать мозг Расселла разговорами не будет. Но позволяет себе всё же окутать его феромонами успокоения.       Любимая вишня, сплетённая с гортензией, и отдающая едва уловимыми холодными нотками лаванды заставляет Джорджа замереть. Вместо ожидаемого эффекта спокойствия, она лишь давит пониманием того, что сейчас разочарует истинного полноценно. Ему до ужаса не хотелось бы портить день рождения Макса своей природой.       — Но это ещё не всё, — вновь начинает Джордж, всё также неловко накалывая кусочек мяса и кабачка на вилку. Ферстаппен как-то весело глядит на него исподлобья, словно говоря: «ну давай, добей меня новостями». — Ты знаешь протокол, по которому следят за альфами после припадка?       Вопрос застаёт врасплох. Макс опускает чашку на стол, хмурится и слегка ведёт подбородком в сторону, словно пытаясь уловить куда больше, чем сейчас показывает истинный.       — Вроде, — неуверенно издаёт он, не понимая этого вопроса. Тема припадка слишком неприятная в своём осознании, в целом. И быть честным, Ферстаппен не хотел бы к ней возвращаться. И не в плане, что его испугал Джордж в этом состоянии — стыдно признаться, но осознание того, каким мощным был его истинный ради него, впечатляет и возбуждает (конечно, Макс к этому пришёл после того, как пыл событий и чувств улёгся, но всё же). Тут в плане, что сцена драки и её последствия именно для Джорджа всё ещё болью отдаются в груди. Видеть как причиняли боль истинному на самом деле ощущалось, будто бы по сердцу ножом водили. А созерцать то, в каком помятом и побитом он состоянии сейчас — расстраивает. Если бы Макс знал, что отец действительно способен на нечто подобное, он куда бы раньше от него отрёкся и позволил бы Джорджу с ним разобраться. — А что? — тише спрашивает Ферстаппен, рассматривая то, как лишь больше поникает истинный, опуская плечи. Всё же Расселл вздыхает и так же в полтона говорит:       — В первый период после припадка со мной обязан быть мой терапевт.       — О, — лишь и слетает с губ голландца. Этот факт как-то потерялся в его памяти. Макс замирает, пытаясь до конца осознать, а после, замечая, как не по себе от этого всего Джорджу, по которому видно, что тот хочет куда-то исчезнуть, наконец-то понимает, что больше всего его волнует и угнетает. Он реально чувствует себя виноватым. Господи, этот синдром мученика истинного когда-то его доконает. Не до конца осознавая сам факт, всё же спешит со смешком сказать: — А вот это уже хуёвее. Решил позвать гостей на мой день рождения без моего ведома?       Шутка не находит должной отдачи, ведь Джордж лишь больше сереет на глазах. Альфа-нутро скулит от понимания того, что он подводит истинного, а человеческая половина ищет варианты, как можно отсрочить период. Если бы день рождения Макса выпадал бы на первый день цикла, то можно было бы жвачками и водой закинуться, чтобы отодвинуть на день. Но на тридцатое сентября выпадает последний день — самый противный и болезненный, и тут без вариантов.       — Расселл, ты загнался? — прямо спрашивает Макс, пытаясь не налетать на него с чётким обвинением в тупости этого действия.       — Во-первых, Джордж, — измученно исправляет его британец и, всё же смиряясь с тем, что аппетит пропадает, откладывает вилку в сторону, после чего откидывается на спинку стула. — А, во-вторых… Блин, ну да, мне не по себе, что мой период не только на твой день рождения выпадает, но и идёт в понимании «плюс один»…       — Я тут очень хочу пошутить, что всё же у нас будет «секс втроём, но с нюансом», но не буду, — не пряча смех в голосе, чётко говорит Макс. Джордж лишь цокает языком, лишь больше закапываясь в очевидной вине. — Господи, да выдохни ты. Всё нормально. Природа. Бывает. Да и если бы не мой отец, ты не был бы в таком состоянии и твой терапевт не должен был бы наблюдать тебя в период. Так что, тут и моя вина.       — Твоей вины тут нет, — бесцветно возражает Расселл, чувствуя, как начинает гудеть голова. Не сдерживается и всё же прикладывает два пальца здоровой руки к виску, массажируя. Глаза прикрывает.       — Тогда и твоей нет, — спокойно вскидывает плечами Макс, наблюдая за этим действием. Нутро, осознавая, что альфе вновь плохо, подталкивает что-то сделать и помочь. — И вообще, тебе нельзя думать сейчас. Поэтому отключай мозги, ты всё равно ими пользоваться не умеешь, доедай и пойдём спать.       — Сейчас семь вечера и я недавно проснулся, — предпринимает слабую попытку воспротивиться Джордж, не находя аргумент истинного убедительным. Понимание того, что он точно всё портит — тлеет внутри. — Давай лучше на шезлонгах у бассейна полежим?       — У тебя болит голова.       — На свежем воздухе перестанет.       Макс подаётся вперёд и сощуривает глаза, пронзительно всматриваясь в парня напротив. Тот чувствует себя словно под микроскопом, но старается не терять последние нотки автономии и независимости. Он всё же взрослый альфа или кто?       Окей, сейчас, видимо, ручной волк, ибо спустя минуту молчания и этих гляделок, всё же неуверенно и негромко издаёт:       — Солнце, я всё равно не усну, поэтому нет разницы, где я буду лежать: в спальне или в саду. А я бы хотел в саду, ибо там свежий воздух.       — Ладно, — всё же сдаётся Макс, подхватывая свою недопитую чашку с чаем. — Главное доешь, — и кивает головой на недоеденную порцию ужина.       Джордж, которому бы радоваться этому выигрышу, только тяжело вздыхает, понимая, что аппетит давно пропадает. Но деваться некуда, ведь максовы аргументы о витаминах и важности питания, о которых ему в свою очередь сказал доктор, перекроют любую попытку отказаться от ужина. Это Расселл уже проходил вчера, когда отказался от больничного завтрака. Поэтому схватившись вновь за вилку, молча, продолжает есть.

***

      Среда. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       10:13       Когда звучит звонок, Макс, изучающий на планшете телеметрию последней гонки, откладывает его и поднимается для того, чтобы пойти и открыть дверь. Джордж, который от безделья, просто лежит рядом с закрытыми глазами и гладит Гакса, быстро подаётся вперёд и хватает истинного за запястье, останавливая. Ферстаппен на это вопросительно вскидывает бровью, смотря на парня поверх плеча.       — Не открывай, — почти что молящим тоном просит британец, чувствуя как нервно начинает царапаться нутро, в попытке куда-то спрятаться или сбежать. — Давай сделаем вид, что нас нет дома.       — Господи, Джордж, не будь щенком, — спокойно отзывается Макс, бережно вырывая своё запястье из хватки. Расселл устало, но аккуратно откидывается головой на спинку кровати и негромко издаёт что-то среднее между то ли разочарованным стоном, то ли недовольным хныканьем.       — Я не хочу это вновь проходить, — честно бубнит себе под нос Джордж, чем заставляет истинного нахмуренно моргнуть и наклониться, чтобы быть ближе. Гакс, которого едва не придавила туша хозяина, недовольно мяучет и спешит к ногам. — Это унизительно.       — Это обычная процедура и ты не можешь её избежать.       — Я не о процедуре, а о периоде, — ещё тише говорит Расселл, но Макс, животная половина которого настораживается этому состоянию истинного, не успевает ничего спросить, как вновь звучит звонок. Лишь кратко целует его в макушку у раны и говорит:       — В этот раз ты не один. Я с тобой, schatje.       Ловит то, как кивает благодарно парень и всё же спешит к входной двери. Джимми, видимо, имея сегодня очередь дежурить, бежит рядом лёгкой трусцой, чтобы посмотреть на незваных гостей. Донат же остаётся вместе с Джорджем и Гаксом, только на диванчике у окна, наблюдать за происходящим.       Макс смотрит на небольшой экранчик у входной двери замечая на нём двоих мужчин и одну девушку, после чего нажимает кнопку, впуская на свою приватную территорию. Через минуту они оказываются на пороге и Ферстаппен открывает дверь быстрее, нежели они вновь успевают нажать кнопку звонка.       — Здравствуйте, — приветливо говорит он, оглядывая эту небольшую комиссию, знакомство с которой Джордж сам решил вчера не откладывать, отчего написал своему терапевту, напоминая о скором цикле. Конечно, после этого сидел как в воду опущенный и тупо пялился на свои ноги, где удобненько устроился Гакс, мурча и согревая пострадавшую голень. В какой-то момент Максу стало даже страшно за душевное состояние истинного, который не отреагировал на феромоны соблазнения и его попытку привлечь внимание. Тот просто кратко его поцеловал в лоб, словно они в браке двадцать лет и, перевернувшись на правый, здоровый бок, закрыл глаза и за пару минут уснул. Макс с неким недоумением и искренним волнением наблюдал за тем, как трепещут кукольные ресницы, как, приоткрыв рот, сопит Джордж, и как эта блядская морщина вновь пролегает между его густых бровей. Хотелось провести пальцем и разгладить. Но вместо этого лишь умостился лицом к нему и начал более агрессивно окутывать успокаивающими феромонами, как делал это в моменты кошмаров. Немного помогло. По крайней мере, так показалось Максу прежде, чем он сам уснул.       — Добрый день, — первым говорит светловолосый мужчина среднего роста. Черты лица строгие и взгляд какой-то острый. Первое впечатление, что он слишком грозный, но эта внезапно мягкая улыбка, которая появляется на его лице, моментально убирает эти мысли. — Я — мистер Дюваль, терапевт Джорджа, — он протягивает ладонь для рукопожатия, и Макс на автомате спешит её пожать. — Это — мисс Сивиль, — Дюваль указывает на приятную рыжеволосую девушку примерно возраста Макса рядом с собой. — Она — специально уполномоченная представительница полиции ОССП, — Ферстаппен также жмёт её ладонь, переводя взгляд. — А это мистер Пемброк, психотерапевт Джорджа, которого я ему назначил, — второму мужчине на вид лет пятьдесят: слегка округлый, но не полный — просто упитанный. С крайне добрыми карими глазами и мягкой улыбкой.       — Я — Макс, истинный Джорджа. Приятно со всеми познакомиться, — сдержанно кивает Ферстаппен, когда жмёт ладонь Пемброка. — Планируется долгий визит? — решая не играть роль дружелюбного хозяина, который готов терпеть эту комиссию длительное время, сразу же прямо спрашивает Макс.       — Нет, просто ознакомительный, — сдержанно отвечает мисс Сивиль, прижимая к себе папку. Парень только сейчас её замечает и чувствует, как настороженно затаивается нутро, готовое отстаивать своего истинного. — Мы ненадолго.       — Хорошо, — заметно расслабляясь, кивает Ферстаппен и наконец-то пропускает их в дом. Джимми недовольно мяучет, трясь о ноги хозяина, который на это вопросительно хмурится. — Не обращайте внимание. У меня много котов.       — Они не выступают раздражителями? — тут же серьёзно задаёт вопрос девушка, чем застаёт Макса врасплох. Открывает папку и делает странную пометку.       — Раздражителями чего?       — Альфы после припадков обычно более агрессивно относятся к любым животным, поэтому нет ли у мистера Расселла обострённого негативного отношения к котам и скачков гормонов?       — Они буквально его облепили, — как-то ровно произносит Ферстаппен, впервые слыша этот факт. Впрочем, нельзя сказать, что он сильно погружён в здоровье альфы и общепринятые нормы. — Поэтому, нет. Впрочем, можете сами посмотреть. Джордж с котами в спальне, — Макс ловит словно извиняющиеся взгляды мужчин за свою коллегу и пропускает их внутрь дома.       — Хорошо, но погодите, — останавливает она Ферстаппена, придерживая за локоть. Тот смотрит на это, словно она пачкает неотмывающейся краской его, а после пытается улыбнуться, натягивая самую мило-ядовитую улыбку. Господи, эта мисс Сивиль совсем ему не нравится. — Ещё вопросик. Прошу отвечать честно. За два этих дня вы наблюдали за мистером Расселлом повышенную агрессию, резкие реакции и нетипичную раздражительность?       Макс глупо моргает, всматриваясь в её лицо. Она сейчас серьёзно? Господи, единственное, что он наблюдал за Джорджем эти дни — это откровенное поведение ребёнка, который противился и противится всему, что советовал делать доктор. В остальное время истинный спал и не капал ему на нервы. В целом, единственный, кто был раздражительный и агрессивный в последнее время — это Макс, который решил пока что не ссориться и не препираться с Расселлом, пока у того болит голова. А это к слову, очень трудно, смотря на то, какой бесячий британец со своим подростковым поведением.       — Мисс Сивиль, единственное, что делал Джордж эти два дня — это спал и ел. Точнее, бурчал, когда я заставлял его есть, чтобы выпить таблетки. Поэтому, если детское поведение может сойти за нетипичные агрессию и раздражительность, то да… О, он ещё агрился, когда бумага туалетная закончилась, тоже запишите. Я, действительно, впервые это слышал. Хотя и бумага туалетная на нём тоже впервые закончилась.       Не уловить иронию в обманчиво мягком голосе Ферстаппена сложно, отчего что мистер Дюваль, что мистер Пемброк сжимают губы в тонкую линию, пытаясь не хохотнуть на это. Девушка лишь недовольно ведёт подбородком и вновь что-то черкает в своей папочке. Это начинает бесить. И Макс ловит себя на мысли, что теперь полностью разделяет это нехотение этой процедуры со стороны Джорджа.       — Прошу на второй этаж, первая дверь справа.       Девушка резко вздыхает и захлопывает папку, первой проходя по указанному маршруту, громко выстукивая своими каблучками. Макс даже не пытается скрыть небольшой ехидной улыбки, когда она проходит мимо, а после устремляет взгляд на мужчин, которые и сами потешаются от этой ситуации. Закрывает дверь и ловит глазами Сесси наверху лестницы, которая заняла слишком оборонительную позицию и по мере приближения мисс Сивиль лишь больше пушит хвост. Ферстаппен ловит себя на глупой мысли: «моя девочка», и что ей стоит позже насыпать двойную порцию корма. Хотя, смотря на то, как все коты трутся подле Джорджа и негативно настроены к незваным гостям, стоит всем насыпать.       Макс нагоняет мужчин, но заходит в спальню последним, останавливаясь у входа. Взгляд тут же находит Джорджа, который, словно нашкодивший щенок, ожидающий своего наказания, сидит на кровати, подпирая спинку кровати, и рассматривает незнакомых людей. Плечи опущены, здоровая рука нервно то сжимает, то разжимает ткань спортивок в районе бедра, а глаза бегают по всему, чему угодно, но никак не концентрируются на ком-то из присутствующих. А ещё Ферстаппен улавливает эту незаметную нотку холода, отдающую чем-то горьким, что говорит о волнении и что Джорджу крайне не по себе от происходящего, но он до ужаса пытается держать себя в руках. В момент истинный бросает быстрый взгляд на него, и в любимых серых глазах читаются искренние нотки страха и неготовности ко всему этому. Нутро скулит от желания и требования помочь. Но Ферстаппену ничего не остаётся, кроме как тихонько стоять и настороженно, крайне внимательно наблюдать за происходящим.       — Джордж, рад видеть Вас, — звучит добродушный голос доктора Дюваля, который, обойдя кровать, протягивает ладонь для рукопожатия. Джордж со сдержанной улыбкой кивает, отвечая на жест. Гакс на его коленях испуганно мяучет и внезапно ныряет ему под футболку, словно в попытке спрятаться, отчего Джордж лишь как-то смешливо хмыкает, опуская здоровую руку поверх ткани на тёплый клубочек на своём животе. Макс пытается слишком самодовольно не улыбаться, замечая удивление мисс Сивиль. — Как Вы себя чувствуете? Мне передали Вашу выписку и рекомендации, но я бы хотел услышать Ваши жалобы.       — Жалоб нет, кроме того, что меня заставляют лежать большую часть времени, — стандартно пытается отшутиться Джордж, на пару секунд быстро убегая глазами к Максу, который на это лишь едва ведёт бровью. Дюваль так же машинально смотрит на Ферстаппена и, ловя этот его вид, лишь усмехается.       — Правильно делают.       — У меня появилась жалоба: мой терапевт, кажется, на стороне моего истинного.       — Уверен, что они оба желают Вам всего наилучшего, — спокойно отвечает на очередную попытку пошутить Дюваль. — Джордж, хочу Вам представить — мисс Сивиль, она из ОССП, — девушка спешит пожать руку, прижимая к себе папку, — и мистера Пемброка, с которым Вы должны были начать сеансы с этой недели.       — Джордж, — мистер Пемброк первым протягивает руку для рукопожатия и улыбается, — рад знакомству. Немного грустно, что при таких обстоятельствах, но уверен, что мы сработаемся.       — Взаимно, — мягко, но с нотками измученности отзывается Расселл, пожимая руку. Немного резко дёргается и морщится от внезапной боли, которая отдаётся в больном плече. Машинально поправляет бандаж.       — Мистер Расселл, процедуру Вы знаете: Вас ждёт лечение под нашим наблюдением, — пытаясь не звучать строго, но всё же в границах субординации начинает девушка. — Мы с мистером Дювалем и мистером Пемброком будем на связи. Участковый заглянет к Вам уже после периода.       Джордж лишь послушно кивает. Макс в который раз подмечает этот вид нашкодившего щенка, которому не хватает лишь повесить голову и просто со всем соглашаться. От этого неприятно тянет внутри, но он как-то неуверен, будет ли нормальным в наглую влезть с разговор или же отвлечь Расселла своим присутствием. Всё же эта девушка, которая на первый взгляд показалась милой, вряд ли оценит такое его действие. С одной стороны, Макс понимает: всё же это её работа убедиться, что альфа после припадка вменяем, и не представляет угрозы обществу. Но с другой — такое отношение давит, и если Джордж лишь больше загнётся в своих мыслях, что он «монстр», Макс, честное слово, её уничтожит.       — Надеемся на Ваше сотрудничество и быстрое восстановление.       — Спасибо, — устало говорит Расселл, машинально поглаживая Гакса поверх футболки, словно это его успокаивает и заземляет. — Сделаю всё возможное, что в моих силах.       — Отлично, — одобрительно улыбается мисс Сивиль. — Тогда мы сегодня не будем Вас напрягать вопросами, ведь у Вас всё ещё реабилитация, да и организм готовится к периоду, поэтому просто оставим Вам анкету и будем надеяться на Вашу честность. В целом, все интересующие нас вопросы — мы можем задать вашему истинному.       Джордж вновь бросает быстрый взгляд на Макса, который успевает подарить ему подбадривающую улыбку. В целом, он бы с радостью выпустил успокаивающие феромоны, но до сих пор не может привыкнуть к тому, чтобы делать это при других.       — Хорошо.       — Вы же помните, Джордж, о моём обязательном присутствии? — мягко, стараясь не давить, спрашивает Дюваль, перехватывая взгляд Расселла.       — Да, помню, — стараясь не звучать слишком обречённо, кивает британец. — Я уже проходил всё это, поэтому… кхм… знаю, что меня ожидает.       Джордж чувствует, как возражающе воет нутро, противно царапаясь и противясь всему происходящему. Ему не нравятся эти люди, не нравится причина, по которой они здесь, и не нравится это чувство, которое чётко отдаёт в понимание «монстра». И чтобы не говорил Макс, Ландо, Оск и другие, но трудно принять обратное. Он монстр. Он причинил боль. Он — угроза обществу. Если бы это было не так, этих бы людей здесь сейчас не было бы.       — Всё будет хорошо, Джордж. Могу заверить, — замечая эту серость в движениях и настроение парня, обещает Дюваль.       — По другому быть не может, — стандартно отвечает Джордж, не зная, что ещё можно сказать. Голова начинает гудеть, а искреннее желание уснуть — расползается по телу. Организм включает единственный защитный механизм в этой ситуации — сон. — Если это всё, я бы хотел отдохнуть, на самом деле. У меня всё ещё болит голова временами.       — Да, конечно, — кивает Дюваль, и сам отмечая эту нездоровую бледность. — Мы пойдём…       — Но я думаю, что минут двадцать Вы мне уделите? Как ознакомительный мини-сеанс, — искренний вопрос со стороны психотерапевта заставляет Джорджа прочистить горло и вновь бросить какой-то нечитаемо-испуганный взгляд на Макса, стоящего подле дверей. Тот едва заметно ведёт подбородком в сторону, мол: «как хочешь», а после подбадривающе тянет уголок губ вверх. Мысль о том, что истинный, как потерянный ребёнок, ищет в нём успокоение, заставляет внезапную волну тепла отдаться в сердце.       — Да, можем провести, — понимая, что этого всё равно не избежишь, соглашается Джордж. Всего же двадцать минут, да и это не полноценный сеанс.       — Отлично.       — Ну, а мы пойдём тогда, — улыбается доктор, и девушка рядом лишь ведёт подбородком в знак согласия. — Увидимся через несколько дней, Джордж.       Макс ловит, как обречённо кивает истинный на напоминание своего терапевта о том, что тот будет присутствовать во время периода, и чувствует, как нутро лишь куда более взволнованно скулит на всё происходящее.       — Я проведу вас, — вежливо говорит Ферстаппен, пока в его голове генерируются идеи, как помочь Джорджу.       Выходит из спальни и, дождавшись, как это сделают Дюваль с Сивиль, аккуратно закрывает дверь, чтобы Джордж чувствовал себя куда более спокойно на своём мини-сеансе. Всё же личное есть личное, и это подслушивать он не собирается. Если истинный захочет — он расскажет. Наверное. В любом случае, они сейчас пытаются говорить куда более откровенно и на чистоту, поэтому Макс старается этим не загоняться. Особенно после понимания припадка, в котором Джордж буквально показал, что порвёт любого за него. Поэтому если уж утаит какой-то секрет… ну, у всех они есть.       Макс идёт на два шага впереди членов комиссии, а вот Сесси с Джимми бегут с ними нога в ногу по обе стороны, словно стража, которая проводит неугодных на выход. Он делает всё на автомате, пока в голове крутится чёткое понимание того, насколько Джорджу плохо от осознания, что во время его периода будет присутствовать терапевт. Внезапный вопрос о том, а что если бы Дюваль был альфой, а не бетой, как тогда проходил бы период Джорджа, ведь альфы куда острее реагируют на других представителей своего вида в период, сменяется чётким осознанием, что доктора вообще не должно быть с ними.       — Всего хорошего, — сдержанное пожелание мисс Сивиль вырывает Ферстаппена из раздумий, и он глупо моргает, ловя кивок на прощание от гостей. Сильнее сжимает дверную ручку, а после поддаётся на порыв:       — Мистер Дюваль!..       Мужчина, который уже развернулся и начал идти, в момент останавливается и вопросительно вскидывает бровью. Мисс Сивиль тоже оборачивается, на что внутренний голос Ферстаппен подмечает: «приятно, блядь, познакомится, мистер Дюваль два».       — Да?       — Я бы хотел обговорить возможность того, — игнорируя здравый смысл, говорящий о том, что такое точно не стоит обсуждать при представительнице органов, уверенно начинает Ферстаппен, — чтобы отбыть период Джорджа без Вашего присутствия.       — Простите? — изумлённо спрашивает мисс Сивиль быстрее, нежели доктор Дюваль. — Это невозможно, Вы же это понимаете.       — Нет, не понимаю, — спокойно возражает Макс. — Я не понимаю, почему альфе, который имеет истинного, который очевидно поможет ему пережить период, нужно наблюдение. Лично мне будет некомфортно… так сказать, помогать Джорджу.       — Оу… — наконец-то понимая, что волнует парня, издаёт мужчина. Чистит горло и как-то рвано кивает. — Слушайте, ну вы можете в этот период не совокупляться, а просто быть рядом.       — И смотреть, как Джордж, который и так пережил пиз… ужасное, которому и так больно, мучается от куда большей боли? — мистер Дюваль втягивает носом воздух, словно понимая, что на этот аргумент у него нет мыслей. — Да я разнесу вашу больницу и ваше отделение полиции, если вы позволите этому случиться.       — Макс, поймите, это неразумно и опасно, — пытаясь воззвать к уму-разуму, вновь начинает мисс Сивиль. — Мы понимаем Ваши чувства, но в прошлый раз мистер Расселл упал в припадок после первого периода, то есть к следующему прошло плюс-минус два с половиной-три месяца, что дало нутру успокоиться. В этот раз он наоборот упал в припадок за две с половиной недели до периода. Гормоны просто не успеют прийти в норму и риск того, что он потеряет контроль — намного больше.       — Вы упускаете из виду то, что тогда у Джорджа не было истинной пары, то есть меня, и моих успокаивающих феромонов. Так же хочу заметить, что когда проявилась наша связь и у нас были крайне хуёвые отношения, — не волнуясь о политкорректности и всё же употребляя мат, спокойным тоном возражает Макс. — Я припёрся к нему перед самым этапом, в желании с ним поссориться, а не помочь. Мы толком ничего не обговорили, как его накрыло, и он сдержался. Ему было пиздец, как больно. Он был на грани, но он сдержался. И не тронул меня ни разу. И вновь напомню, тогда наши отношения желали лучшего, ибо мы буквально слали друг друга нахуй.       — Вы без предупреждения приехали к альфе в периоде, с которым толком нормально не говорили? — изумлённо спрашивает мистер Дюваль, не зная, что отвечать на это. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что, оказывается, ничего толком о своём пациенте не знает.       — Да, — словно в этом нет ничего такого соглашается Ферстаппен, понимая, что немножечко лукавит — они тогда уже говорили. По крайней мере, пытались. — И не реагировал на его просьбы уйти. К слову, феромоны доминации он на мне не использовал, хотя мог, чтобы не чувствовать боль.       — И он, правда, Вам ничего не сделал? — с некой недоверчивой осторожностью уточняет мисс Сивиль.       — Нет, — вновь слегка юлит Макс, ловя себя на мысли об укусе и небольшом шрамике на губе. Но это ведь не считается, Джордж его не тронул, взял себя в руки и сдержался. Всего раз поцеловал, да и всё. И вообще это было развитие их отношений.       Дюваль и Сивиль переглядываются, словно ведя немой диалог. И если первый выглядит так, словно действительно обдумывает эти аргументы, находя их если не убедительными, но хотя бы весомыми, то вторая — слишком скептически на это всё настроена.       — Вы правда настолько доверяете своему партнёру? — негромко спрашивает Дюваль, скорее с неким личным интересом, нежели из профессиональных побуждений. Макс спокойно выдерживает этот внимательный взгляд и кивает. Совсем не хитрит, ведь его непоколебимая вера в то, что Джордж ему ничего не сделает, зажглась ещё в первый период, а с последующими моментами, которые они пережили за эти три месяца, лишь укрепилась. — И Вы совсем не рассматриваете то, что бы я, правда, мог присуствовать в этот период?       — Я не горю желанием трахаться при ком-то, а если Вы хотите посмотреть порнуху, то существуют специализированные сайты, доктор Дюваль, — спокойно, без ноток смущения и давления отвечает Ферстаппен, игнорируя то, как вытягивается лицо Сивиль на эти слова. Мужчина же смотрит с некой тенью усмешки и потехи.       — Вы, удивительно, похожи со своим истинным, Макс, — наконец-то всё же говорит Дюваль. — Хорошо, я могу согласиться, но…       — Роберт!       — Погоди, Моника, — с мягким давлением осаживает её возмущение мужчина, взмахивая ладонью. Сивиль явно недовольна, но ничего не говорит, сильнее прижимая к себе папку. — Макс, я могу согласиться, но Вы должны пообещать, что кнопка вызова в программе постоянно будет при Вас, и при малейшем чутье или же звоночке, что что-то не так, должны будете её задействовать и покинуть дом.       Ферстаппен несколько секунд молчит, осознавая это условие. Не такое же оно уже и плохое. Обычное и довольно адекватное, смотря на то, что он, действительно, будет отбывать первый в своей жизни период с альфой, который, к слову, после припадка. Но всё та же искренняя уверенность в Джордже никуда не девается, а наоборот лишь становится большей.       — Хорошо, мы синхронизируем наши программы. И если что — я покину дом.       — Тогда договорились, — кивает Дюваль. — Но Вы же понимаете, что никто об этом не должен знать?       — Я — да, — спокойно соглашается Макс, а после показательно переводит взгляд на девушку, которой явно эти ситуация и решение — не нравятся.       — Моника? — мягко улыбается доктор, и Ферстаппен с неким изумлением замечает в его глазах странную нежность. О господи, серьёзно?       — Ладно, — нехотя и как-то резковато соглашается она. — Я ушла ещё до вашего разговора и ничего не слышала, — Сивиль смазывает по Максу презрительным взглядом, будто говоря: «мозгов у Вас нет». — Всё же у меня вечером свидание, а работы завались, — вновь смотрит на мужчину с тем самым вызовом, а после цокает языком. — Всего хорошего, мистер Ферстаппен, — а после устремляет взгляд на доктора. — Мистер Дюваль, до вечера.       — И вам, — с отчётливой тенью усмешки кивает напоследок Макс, понимая свидетелем какой драмы только что стал. Дюваль быстро жмёт напоследок руку и спешит догнать девушку, которая явно раздражена, но, в любом случае, это не проблемы Макса.       Его проблема другая. И она сейчас на первом вступительном сеансе, после которого вновь включит режим непослушного ребёнка, в нежелании следовать рекомендациям. Но, так или иначе, он чувствует, как нутро одобрительно мурчит. Всё же он впервые делает нечто глобальное, чтобы дать спокойствие Джорджу.

***

      Четверг. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       12:35       Макс отрывается от нарезания фруктов, когда чувствует вибрацию в заднем кармане. Наспех вытирает руки о ближайшее полотенце, и вытягивает телефон, принимая звонок.       — Шарль? — с какой-то снисходительностью вместо приветствия говорит Ферстаппен, слыша мелодичный смех Шарля и детское лепетание Мирабель на заднем фоне.       — Макси, как ты?       — Никогда не поверю, что ты позвонил, спросить: «как я?», не имея другого вопроса, — ровно издаёт Макс, а после, слыша недовольное цоканье по ту сторону телефона, всё же добавляет: — Ну ладно. Иногда звонишь. Когда я в пиздеце… Но сейчас точно не та ситуация.       — Да, ибо сейчас ты в объятиях своего альфы… Точнее, он в твоих, — исправляется Шарль, и, не давая что-то сказать другу, ехидно добавляет: — Что там? Ещё не удушил его своей заботой и любовью?       — Твоим благословением, блядь, — закатывает глаза Макс, продолжая выкладывать яблоко на тарелку. — Но раз ты спросил, то, господи боже, все альфы ведут себя, как маленькие дети, когда им не позволяют что-то сделать, хотя очевидно, это делается для их блага?       — Да.       — Спасибо за обширный ответ, — фыркает Макс и всё же сам улыбается, когда Шарль тихонько хохочет в трубку. — Нет, ну серьёзно. Смотря на то, как Джордж противится всему, что прописал врач, я не могу понять, куда делась его серьёзная версия, полная адекватности. Всё равно, что готовая всем помогать и жертвовать собой, но где, блядь, адекватность? Я будто с маленьким ребёнком дело имею! — возмущённо тараторит он, заглядывая в дверной пролёт, чтобы убедиться, что объекта обсуждения в гостиной и на лестнице нет. Не то, чтобы Макс не может сказать это ему в лицо, просто жалко всё же этого идиота. У Джорджа голова болит уже который день из-за травмы, и он не будет лишний раз его тревожить. Пока что.       — Все альфы, на самом деле, маленькие дети, ты не знал?       — Да как-то возможности не было выяснить. Знаешь, отношений не было, — с очевидной иронией отзывается Ферстаппен, закатывая глаза. Перекладывает нарезанные фрукты в тарелку и глядит на идеальную композицию. Практически. Ладно, совсем нет. Пусть скажет спасибо, что вообще нарезал. И не положил манго, хотя очень хочется побесить.       — Салага.       — Зато ты у нас бывалый, — язвительно подмечает Макс, подхватывая большую клубнику и откусывая добрую часть. — Сколько отношений у тебя было? Длительных? — подчёркивая последнее слово, невинно интересуется он. Шарль многозначно цокает языком и издаёт:       — Ну что мы обо мне и обо мне, вообще.       — Действительно, — с ироничным смешком фыркает Ферстаппен.       — А вообще, — с очевидной заинтересованной украдкой начинает Леклер, — ты лучше мне скажи, друг мой прелестный, какие планы на день рождения? Что нас ждёт в этом году, всё же наконец-то нас большая компания, и мы можем что-нибудь придумать.       — Не знаю, какие у тебя, Шарли, но у меня по плану период Джорджа.       — Оу, — монегаск теряется всего на секунду, а после с крайней гранью ехидства издаёт: — так у вас праздничный секс-марафон? Как это прекрасно.       — Бля, Леклер.       — Стараюсь не завидовать, если честно.       — Ты можешь не комментировать хотя бы раз?       — Нет, — тоном будто Макс спросил какую-то глупость, отзывается Шарль. — Как я потом смогу называться твоим лучшим другом, если упущу момент, чтобы тебя подъебать?       — Обычно. Друзья — это про поддержку, — спокойно возражает Ферстаппен, запихивая в рот остаток ягоды.       — Само собой, милый, — всё тем же мягко-ироничным голосом подтверждает друг. — А ещё, чтобы жизнь скучной не казалась. Вот ты, со своими приколами, от которых мои нервы уже давно на отдыхе, справляешься на все двести из ста, — голландец лишь закатывает глаза на это, но всё же небольшой улыбки не прячет, — и мне нужно соответствовать, а то отстаю.       — Ты откровенно меня стебёшь.       — Хоть как-то компенсирую твои инфоповоды.       Макс кратко хохочет, слыша смех в тоне друга и, поставив звонок на большую громкость, откладывает телефон немного в сторону, чтобы помыть виноград.       — Но всё же, как настрой перед первым периодом с альфой?       — Да ничего вроде. Я уже вроде отбывал один с Джорджем и примерно понимаю, каким он будет. Ну, а механика секса с узлом — вроде с последнего раза не менялась, — пытаясь скрыть свои неоднозначные чувства (ведь всё же он это ещё не обдумывал толком), иронически отзывается Макс. Со стороны лестницы слышатся шаги, и Ферстаппен мельком глядит в проём, пытаясь увидеть истинного. — У тебя есть какие-то советы для меня, гуру всевозможного секса?       — Плотно поешь перед началом, ибо потом слишком не до этого будет, а силы откуда-то брать нужно, — Макс, не скрывая своего изумления, вскидывает бровями, действительно слыша, что Леклер даёт совет, а не тянет прикол. — Ибо Расселл не особо об этом будет задумываться. Как показывает практика: он любит пытаться тебя сожрать, — окей, а вот и прикол.       По законам жанра Джордж появляется на кухне именно на последних словах, отчего машинально хмурится, не пряча непонимающего смешка. Слегка ведёт подбородком в сторону, мол спрашивая: «я не вовремя?». Ферстаппен, практически не чувствуя неловкости из-за слов друга и понимания, что британец их услышал, отмахивается, говоря, что всё хорошо и не стоит обращать внимание.       — Спасибо, Шарль, чтобы я без тебя делал, — с очевидным сарказмом, отвечает Макс, кладя ветку белого винограда на ту самую тарелку с фруктами.       — Ну не про позицию, в которой лучше не совокупляться и потом на пятнадцать минут застрять, мне же рассказывать. Я всё же хочу услышать интересные истории, как тебе свело лодыжку, — спокойно говорит Шарль, и лепет Мирабель вновь слышится на заднем фоне. Макс закатывает глаза, а Джордж давит смешок, ловя себя на мысли, что у истинного и его лучшего друга — крайне интересные разговоры, однако.       — Не волнуйся, твой опыт я повторять не буду.       — Очень жаль, — с притворством вздыхает монегаск. — Это был незабываемый секс с кульминацией в травматологии.       Расселл с изумлением застывает, глядя на телефон, лежащий на столешнице прямо посередине между ним с Максом, а после упирает прямой взгляд в парня, словно говоря: «ты теперь обязан рассказать мне эту историю полностью!»       — По-моему кульминация была после, когда ты две недели мне ныл и жаловался, что повторять эту позу больше не будешь, а потом, всё же соблазнив своего реабилитолога, тебе вновь свело ту самую лодыжку, — серые глаза Расселла становятся ещё больше и огонёк интереса уже просто-таки невозможно не прочитать в них. Макс пытается не смеяться, видя этот жаждущий вид истинного, который просто-таки орёт вопрос: «господи, да что там была за поза такая?».       — Из плюсов, мне сразу же сделали нужный массаж и последствия были не такими ужасными, как в первый раз, — как-то даже лениво отзывается на это Леклер. — В любом случае, это было хорошо.       — Ну, — не зная, что говорить, чтобы не подъебать друга как-то не так в присутствии истинного, которому некоторые вещи всё же знать не нужно, начинает Макс. — Главное, что было хорошо. Ты с ним месяц вроде встречался, да?       — Да, и целый месяц это было хорошо. Реально, очень приятный узел был, — Джордж чувствует, как у него начинают краснеть кончики ушей. Он рад, что Макс настолько ему доверяет и позволяет тихо слушать, но как-то даже не по себе от таких откровенностей. — Пока он не начал эти приколы с золотым дождём. Ладно, раз… Ладно, два. Но не постоянно же. Фетишист хуев. Я столько воды не мог пить, сколько он хотел.       Нижняя челюсть Расселла полноценно отваливается и он ловит себя на мысли, что совсем забывает, почему пришёл на кухню. Макс чистит горло, понимая, что друг сам палит один из наибольших сексуальных экспериментов в своей жизни, но не решается как-то спасать ситуацию, чтобы не сделать хуже и не показать Шарлю, что это всё слышал Джордж.       — Да-да, я помню, — лениво отмахивается Ферстаппен, пытаясь не подавать виду, что что-то не так. — В любом случае, спасибо за совет.       — Пожалуйста, — хмыкает ни о чём не подозревающий Леклер. — Кстати, главное забыл: про противозачаточные, не забудь выпить.       — А что, любящим дядей стать не хочешь? — всё же встревает в разговор Джордж, поднимая уголки губ в лукавой усмешке.       — Расселл! — слишком импульсивно и как-то довольно восклицает Шарль. — Привет, как ты? Макс тебя ещё не задушил своей опекой?       — Он уверенно над этим работает, — опираясь локтями (по большей мере, здоровым, ибо тот, что в бандаже — аккуратно кладёт), на столешницу, со смешком отзывается Джордж, подаваясь слегка вперёд, чтобы быть ближе к телефону. Открывшиеся детали личной жизни Шарля слишком будоражат фантазию. Ферстаппен упирает в него предупреждающе-пронзительный взгляд, недовольно сощуривая глаза. — А так, в целом, нормально.       — Тебя спасает только то, что у тебя болит голова, — ровно произносит Макс, поднимая глаза на его шов на голове, чтобы напомнить себе, почему не стоит сейчас ебать Джорджу мозги. Расселл мило улыбается, глядя на своего истинного по другую сторону столешницы. — Жри фрукты, — абы как подталкивая тарелку, полную полезных витаминов, более резко добавляет он.       — Ох, уже эти нотки любви в твоём голосе, Макси, — пытаясь звучать серьёзно, вставляет свои пять копеек Шарль. Мирабель радостно взвизгивает, и Леклер всё же смеётся.       — Да уж, — соглашается Джордж и под пронзающим взгляд истинного всё же берётся за виноградинку. Пытается выглядеть спокойным, но чувствует всё равно себя немного неуютно, когда успокаивающие феромоны вишни, которыми Макс по умолчанию его окутывал, понемногу исчезают из воздуха. Ладно, видимо, не стоило поддерживать шутку Шарля. — Но вернёмся к важному вопросу: ты не хочешь быть дядей, Леклер?       — Почему не хочу? Хочу, — спокойно отвечает монегаск. — Просто, как мне кажется, мир, и в особенности, я, — он делает чёткое ударение на последнем слове, чем заставляет Макса устало вздохнуть и уткнутся взглядом в телефон, словно в попытке испепелить друга. — Ещё не готов к симбиозу генов Ферстаппена и Расселла… А если это ещё будет омега с характером Макса и твоей сдержанностью? Да это же пиздец!       — Шарль, не матерись при Мирабель! — издалека слышится крик Алекс, которая, видимо, как раз проходит мимо него.       — Прости, mon amour, — говорит куда-то в сторону Шарль, и Макс с Джорджем обмениваются смеющимися взглядами. — На чём это я остановился? А да! Омега с характером Макса и твоей сдержанностью… Это, правда, будет вот то слово, которое я сказал. Причём, в первую очередь для тебя, Джордж, — более лукаво добавляет он, и Расселл лишь хмыкает на этот аргумент, берясь за дольку яблока.       — Всегда в своей жизни любил вызовы…       — Ну, это видно по твоей истинности, — как бы между прочим перебивает Шарль, но Джордж это игнорирует, договаривая:       — …поэтому будем работать над омегой.       — Блядь, Расселл, — как-то внезапно неопределённым тоном говорит Макс, хлопая правой ладонью по столешнице.       — Хочешь всё же альфу? — невинно интересуется Джордж, запихивая в рот фрукт. Тщательно пережёвывает, смотря в упор на истинного. Тот, кажется, теряет дар речи, и всё возмущение, которое бьёт верхом, заставляет забыть слова. — Мне, если честно, всё равно. Главное, чтобы здоровый и счастливый был. И ты тоже, — последнее он добавляет более уверенно, тыча клубникой в парня. — Причём, ты в первую очередь.       На пару секунд повисает молчание, за которое Макс пытается понять, что можно ответить на это. Приятно, что Джордж на первый план ставит его желание и здоровье. Но каждый раз тема детей всё ещё выбивает из-под ног землю. Особенно если она обсуждается в присутствии кого-то другого, и плевать, что это его лучший друг.       — Бля, он реально идеальный, — неожиданно каким-то неоднозначно-ровным голосом, полным осознаний, говорит Шарль, тем самым прерывая эту тишину. Ферстаппен недовольно цокает языком и подходит к своему телефону.       — Во-первых, не матерись при Мирабель, — звуча довольно агрессивно, начинает Макс. — А, во-вторых, пока, Шарли! Спасибо, что позвонил, но сейчас же удали мой номер!       — Пока-пока, Макси! Не забудь о противозачато…       Фраза Леклера остаётся недосказанной. Обрывается вместе с тем, как быстро парень тыкает на сброс вызова под насмешливо-довольный вид Джорджа. Тот всё ещё опирается локтями о столешницу и медленно поглощает фрукты.       — Шарль, оказывается, прикольный, когда его ближе узнаёшь. А ещё моментами правильные вещи говорит, — намекая на его последнюю фразу о себе, усмехается Расселл. — В целом, правильные, когда не подталкивает тебя с другими флиртовать. Хотя, взирая на его опыт, я не понимаю, как ты так…       — Смотря прямо сейчас на твоё ехидное ебало, — ровно начинает Макс, не давая истинному договорить, — хочется пожалеть, что так и не пофлиртовал, — договорив эту фразу, он запоздало понимает, что в преддверии периода альфа уже за три-четыре дня агрессивно относится к подобным комментариям и своей территории. Впрочем, Джордж невольно застывает и недовольно сощуривает глаза, и что-то злобное на мгновение мелькает в них. Это не ускользает от внимания Ферстаппена. — Да успокойся ты, герр альфа, не жалею, — закатывает он глаза, пытаясь осознать, насколько приблизительно альфы могут быть ревнивы и чуткие к пониманию «своего».       — Правда? — как-то осторожно спрашивает Джордж, переставая жевать. Слегка ведёт подбородком в сторону, рассматривая напротив стоящего на какие-то моменты лжи.       — Не жалею ли я, что не пофлиртовал с Перси? Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? — не зная, как относиться к этому, искренне интересуется Макс. Расселл выпрямляется и чувствует, как его нутро недовольно шипит на раздумья и сомнения человеческой половины, что Макс, действительно, может жалеть о том, что не имеет такого большого опыта, как Шарль, и что до конца жизнь остаётся довольствоваться лишь им.       — На самом деле, мне интересно, не жалеешь ли ты, что у тебя до меня не было отношений? Какого-то разнообразия и…       — Ты реально этим загоняешься? — как-то изумлённо спрашивает Макс, рассматривая Джорджа. Второй, от того, как недоверчиво и даже обиженно звучит голос истинного, глупо моргает и неуверенно вскидывает плечами.       — Ну, всё же считай, что у тебя один я на всю жизнь остаюсь, и…       — Ну, пиздец, — как-то торжественно-громко говорит Ферстаппен. — Другие бы альфы радовались, что их омега практически чистый и непорочный, Расселл же загоняется, — он хлопает в ладоши, и истинный от этого действия резко морщится, чувствуя неприятную головную боль, отчего прикладывает два пальца здоровой руки к вискам. — Да, Джордж, очень жалею. Хуёв в заднице не досчитался, прикинь? Это такая боль, просто ужас, — с заметной злобной иронией добавляет Макс. — Господи, можешь хуйни не нести? Видимо, тебя хорошо отец фарой приложил, раз об этом думаешь, — он машинально глядит на шов, невольно вспоминая, что нужно сбавить обороты и не распыляться. — Хотя это в который раз показывает, что думать — это не твоё, — более сдержанно докидывает Ферстаппен, а после всё же очевидно обиженно скрещивает руки на груди. — Придурок, блядь.       — Макс, солнышко…       — Ешь свои фрукты.       Голландец отмахивается от попытки Джорджа подойти и обнять. Вытягивает из холодильника редбулл и, молча, удаляется в сад, не забыв прихватить свой телефон. Быть может, ссориться с Расселлом и не стоит, но поигнорировать, обижаясь, — не помешает. А то правда глупости всякие думает. Мысль о том, что тот может сейчас лишь больше загнаться — он с чистым сердцем игнорирует, чувствуя очевидную обиду, что тому такие мысли вообще в голову пришли. Он впервые в жизни кому-то в любви признался, о метке попросил, а Джордж думает, что Максу интересен секс с другими. Ну да. Крайне логично. В любом случае, Ферстаппен не готов сейчас спокойно выяснять отношения и убеждать любимого в чём-то другом, отчего его ждёт шезлонг в саду, телефон и Сесси.       Джордж проводит взглядом истинного, пока его силуэт не скрывается за границами панорамных окон, и опускает глаза в тарелку с фруктами. Аппетит пропадает и даже не подогревается пониманием, что Макс нарезал это для него. Чёткое убеждение того, что он портит не только будущий день рождения голландца, но и, в целом, какие-то его интересы и возможности, укореняется внутри. Нутро всё ещё недовольно рычит, впервые ощущая огоньки тепла.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       10:37       — Я всё ещё в ахуе, что Ландо так рано проснулся.       — Меня разбудил Оскар.       — Кофе в постель?       — Ландо в душ, — со смешком исправляет предположение Алекса Пиастри, игнорируя недовольный взгляд истинного. — Я на руках затащил его в душ под холодную воду.       — И ты не сопротивлялся? — хмурится Джордж, слегка отодвигаясь от лучшего друга, который вновь вцепился в него, как пиявка. Конечно, лишь с правой стороны, но даже того, как он обхватил в объятиях, хватает для того, чтобы тяжело дышать. Хотя, он искренне скучал по этой любвеобильности лучшего друга.       В целом, он скучал по своим друзьям и этой лёгкости, которую они даруют. Последнее собрание, которое было почти две недели назад (и то он тогда был больной гриппом), сейчас ощущается слишком нереально и слишком далеко. А если прикинуть то, когда они собирались только их четвёркой, как в старые-добрые, то это будет вообще июль. Когда он рассказывал, что Йос припёрся к нему в моторхоум и что-то там быковал. Кто бы знал, что этот старый маразматик, действительно грань перейдёт. В любом случае, Джордж необычайно счастлив, что с друзьями удаётся встретиться до периода и Сингапура, пусть и Макс что-то там себе бурчал под нос, что это может истощить его силы.       — Я рассчитывал на утренний секс в душе, — беззаботно отвечает Ландо, и Джордж с Алексом протяжно стонут, закатывая глаза под смущённо-насмешливый вид Пиастри.       — Вовремя я зашёл, — как-то сухо звучит голос Ферстаппена со стороны. Тот появляется с кухни с кофейником и чашками в руках, и старается слишком недовольно не глядеть на эти объятия Норриса с его истинным. Конечно, после открытия полноценной правды и понимания их этой более глубокой связи — стало проще и понятливей. Но всё равно игнорировать недовольство внутреннего омеги, который чувствует, как на его территорию заходит другой, сложно. Особенно, когда нутро недовольно царапается, осознавая и чувствуя приближение периода истинного альфы.       — Я могу пошло пошутить? — поднимая указательный палец, ехидно интересуется Алекс, и Расселл, понимая какой вектор «зайти в кого» будет иметь шутка, хватается здоровой рукой за небольшую диванную подушку. Из-за того, что это та самая рука, которой он обнимает Ландо за спину, бросить сложно, но возможно. Отчего под недоумевающий взгляд Макса его любимая подушка с котами пролетает мимо него и приземляется прямо в творожный десерт, который передала Лили и который стоит на журнальном столике перед Албоном.       — Расселл, — загробным тоном зовёт Ферстаппен, пытаясь выдохнуть и не распыляться. Но почти что неделя без споров и препираний уже даёт о себе знать, ибо трудно держаться. Искреннее желание уже выебать наконец-то мозги истинному, сменяется пониманием, что Джордж скорее уж выебет его в свой период, нежели это случится.       — Кому-то пиздец…       — Бля, прости, — прерывая смешок Ландо, искренне произносит Джордж, понимая, что это за подушка. — Я сдам её в химчистку. Обещаю.       — Ага, конечно, — фыркает Макс, подхватывая пострадавшую вещь. Один из уголков полностью в творожной массе. — Ты сказал, что из дома, пока твои волосы обратно не отрастут, не выйдешь, поэтому отнести придётся мне. Точнее, Руперту, — последнюю фразу он бубнит себе под нос, раздумывая над тем, что можно сделать сейчас. — Ладно, хрен с ней, — отмахивается он, а после всё же ловит любимые серые глаза своими. — Пока что.       В этот момент Джордж понимает, что надо искренне молиться, чтобы его болезнь затянулась как можно дольше и чёрт с этими гран-при. Злость и недовольство, которые накопятся в Максе за это время, которое он пытается его опекать, точно будут большими в своём объёме, и просто так не пройдут.       — Ладно, Джордж, ты так и не рассказал, как себя чувствуешь? — решает спасти ситуацию Оскар. Краем глаза наблюдает за тем, как Макс влажными салфетками оттирает творог с уголка подушки, стоя позади дивана.       — Честно? — риторически спрашивает Джордж, в момент позволяя усталости показаться в теле. — Пиздецово. У меня временами адски болит голова, подташнивает, и это невзирая на то, что понемногу подключаются симптомы периода. А ещё Макс заставляет меня проводить большую часть времени в горизонтальном положении, а я хочу двигаться.       — Ты так говоришь, будто бы я хуйню говорю тебе делать, — тут же недовольно встревает Ферстаппен, пронзающим взглядом утыкаясь в макушку Джорджа. — Я следую указаниям врачей, а ты, словно самый противный подросток, это откидаешь и пытаешься мир покорять, блядь.       — Джорджи, тебе стоит слушаться Макса, — не давая Расселлу что-то ответить, бормочет поверх его груди Ландо, прижимаясь щекой к плечу. — Он о тебе заботится и лучше знает, что тебе сейчас нужно.       — Спелись, — устало вздыхает Джордж, чувствуя, как нутро время от времени добавляет температуру тепла, собирающегося в клубок пока что внизу живота и не ползущего выше. Всё же до периода ещё практически три дня. Хотя не факт, что в этот раз из-за припадка он не начнётся раньше.       — Сейчас спелись вы, — как бы между прочим не удерживается от комментария Оскар, и Макс, в голове которого та же мысль, хмыкает.       — А что мешает нам спеться, Оск? — и самая безобидная улыбка, которую можно представить. Ферстаппен откладывает пострадавшую подушку в сторону и под недоумевающие взгляды Джорджа и Ландо, подходит к креслу Пиастри, присаживаясь рядом на подлокотник. — Обниматься будем?       — Я всегда с удовольствием, но всё же, как альфа, понимаю, что Джордж с его предстоящим периодом слишком остро на это среагирует. Но, думаю, я могу положить ладошку на твоё колено…       — Пиастри, — предупредительно издаёт Джордж, сощуривая глаза. Ловит то, как австралиец поднимает свою правую руку, чтобы устроить её на голом колене Макса. Последний, к слову, замечает тот момент, как в серых зеницах на секунду вспыхивает красный огонёк.       — Эх, тяжело жить с собственником, — притворно устало вздыхает Макс, пытаясь подавить улыбку. Ландо никак на это не реагирует, словно это только что не его альфа хотел подержать другого омегу за коленку. — А, в целом, я-то мозгами понимаю, почему у вас такая связь и всё остальное, но ревность нутра подавить не могу, — внезапно честно добавляет Ферстаппен, игнорируя Албона, которому только попкорна для полной картины стороннего наблюдателя не хватает.       — Это глупо ревновать Джорджа ко мне, — спокойно говорит Норрис, искоса глядя на то, как его Макс подаёт его истинному тарелку со сладостями, которые они с Оскаром и принесли.       — Также, как Оскара ко мне, — спокойно парирует Ферстаппен, даже не глядя в сторону Джорджа, прекрасно чувствуя его несогласие виском. Грёбаный период и нутро Расселла, которое умножает понимание территории в сто раз. — И, в целом, я с вашими отношениями лишь точечно ознакомлен, откуда мне знать, что там было по юности.       — Господи, солнце, — понимая, на что намекает Макс, негромко тянет Джордж, — чтобы у меня появилось желание трахнуть Ландо — мне нужно закинуться виагрой. И то не факт, ибо мозгами я буду всё понимать, — устало добавляет он, откидывая голову на спинку дивана.       — Это, между прочим, обидно, — недовольно сощуривает глаза Норрис, отодвигаясь от друга. Скрещивает руки на груди и игнорирует многозначно-шокированный взгляд Оскара, который искренне не понимает этой фразы.       — Это правда, — спокойно парирует Расселл. — Моя психика тебя воспринимает, как человека, которому я навредил и перед которым должен бесконечно извиняться, — как-то неловко объясняет он, игнорируя нечитаемые взгляды всех. Нервно теребит ткань спортивок, и глядит пустыми глазами в пушистый коврик, в котором тонут ноги. Нутро шипит, давая понять, что ему не нравится эта опасная тема. — А ещё, — спешит добавить он, чтобы не дать укрепиться этой серой нотке в атмосфере, — раньше, до Оскара, я стандартно раз в неделю держал тебе волосы, пока тебя выворачивало на заднем дворе клуба. И, к слову, дважды менял штаны, ибо ты буквально обоссал…       — Так, хорошо! — прерывая Джорджа, уверенно заявляет Ландо. Подхватывается на ноги и быстро оказывается подле кресла, в котором сидит Оскар. Что Пиастри, что Макс со смешками внимательно наблюдают за тем, что он будет делать дальше. — А ну, кыш давай. Иди успокаивай своего истинного, а то он сильно распизделся что-то, — деловито заявляет он, маша руками Ферстаппену, будто он назойливая птица, которую нельзя согнать с подлокотника. Макс смеётся на это, но всё же место другу уступает. Отходит и не успевает сориентироваться, как Джордж здоровой рукой тянет к себе.       — А если я не хочу рядом с тобой садиться? — безучастно спрашивает Ферстаппен, всё же обходя подлокотник дивана и присаживаясь на то место, где до этого сидел Ландо.       — Я хочу, а желание больного сейчас закон.       — Тут скорее альфы в предпериодном состоянии, — как бы между прочим вставляет свои пять копеек Алекс, и Джордж моментально недовольно на него смотрит, сощуривая глаза. Нутро, начавшее разогреваться со вчерашнего дня, недовольно рычит, и Расселл едва успевает себя одёрнуть, чтобы не начать скалиться.       — Тут скорее тебе нужно закрыть рот, Албон, — мягко советует Макс, пока Джордж, словно ребёнок кладёт голову на его плечо, обхватывая здоровой рукой талию. Втягивает любимую вишню, которая отдаёт холодом его лаванды, и заземляется, пытаясь помочь нутру успокоиться. — И не напоминать о том, о чём не стоит.       Если в летний период после проявления связи всё чувствовалось куда острее, и Джордж едва выдержал на тому балу в окружении чужих аур, то в этот, когда животная половина понимает, что они в нужной, полностью открытой стадии отношений с истинным, в целом, не готова переносить хоть какое-то понимание указания на его природу и секс с Максом. Это… личное? Чёрт знает, как правильно передать, но альфа-Джордж слишком ревниво относится к пониманию, того, что Ферстаппен — его омега.       — Какие вы агрессивные, — пытаясь свести этот острый угол в шутку, поднимает руки вверх Алекс, словно извиняясь за этот комментарий. — Ладно.       — Как будто Лили не готова отгрызть кому-то голову в своём предпериодном состоянии. Оск, например, за пять дней до этого начинает территорию очерчивать, — спокойно говорит Ландо, почёсывая голову истинного. — Однажды он напугал рычанием мою бедную стажёрку-альфу, которая отвечала за связи с общественностью. Это был её второй рабочий день, — вспоминая события двухлетней давности, с улыбкой добавляет он. Пиастри устало вздыхает, понимая, что этот его небольшой проёб Норрис, видимо, до конца жизни будет вспоминать.       — Ого, — как-то ровно издаёт Макс, ощущая, как сбито дышит Джордж, лежащий на его плече, — тогда мне повезло, что мой сейчас, как побитая собака, иначе бы так же делал? — как-то непонятливо говорит он, обводя парней взглядами, а после склоняя голову к левому плечу, всё же спрашивает: — У тебя такого прикола нет? Или есть? Как с Кармен было?       — Боже, Макс, давай не будем вспоминать Кармен, — не видя этой тени улыбки на голландском лице, с мольбой просит Расселл. Парни лишь затыкаются, понимая, на каком тонком льду сейчас находится их больной друг.       — Мне вновь подождать периода, чтобы ты её вспомнил?       — Ты вспомнил Кармен во время периода?! — как-то возмущённо-неодобрительно спрашивает Ландо, вытягиваясь словно по струнке. Недовольно сощуривает глаза и пронзительным взглядом впивается в лучшего друга.       — Блядь, прошу, не кричи, — шипя от внезапной очередной боли в висках, со стоном просит Джордж. Макс переводит требовательный взгляд на Норриса, словно прося сбавить обороты. Оскар лишь сочувствующе молчит, не решаясь как-то влезть в разговор и начать объяснять про животную половину, которая сама волей-неволей вспоминает прошлые опыты. А то сейчас ещё ему за Логана прилетит. — Это вышло машинально. Мы с Максом были не в тех отношениях тогда, чтобы я думал о нём в том смысле, отчего и Кармен пришлась к слову. И вообще я объяснял Максу, почему случайно погладил его по животу и…       — Schatje, ты себя сейчас закапываешь, — с мягким давлением прерывает его Ферстаппен, давая понять, что ему стоит заткнуться. — И единственное, что тебя сейчас спасает от моей обиды — это твоё состояние.       — Зато как сладко будет ебать ему мозги после, — словно между прочим вставляет комментарий Ландо, заметно успокаиваясь и рассматривая свои ногти.       — Мне нравится, что ты меня понимаешь, — с довольной улыбкой усмехается Макс на замечание Норриса. Тот лишь подмигивает.       — Ну, бля-я-я… что началось-то? Лан, напоминаю, ты мой лучший друг, а не Макса.       — Прости, родной, но омежество — мне сейчас важнее.       — Пиздец, — устало стонет Джордж, ощущая лбом, который упирается в подбородок Макса, то, как он удовлетворённо улыбается. — Оск, ничего не скажешь? У нас будет что-то типа альфской солидарности…       — Он знает, что если выступит сейчас против Ландо, то тот ему о Логане напомнит.       — Блядь, Албон, — недовольно цокает языком Пиастри, предупреждающе сощуривая глаза. — Что за подстава?       — Никакой подставы, только факты, утконосик, — мягко прерывает Норрис возмущения истинного. Оскар невольно напрягается в кресле, всё ещё ощущая, как Ландо чешет ему макушку. — Тебе кажется, что я об этом не помню, но я об этом помню всегда, как и Макс о Кармен.       — Ты помнишь о Кармен всегда? — как-то недоверчиво-изумлённо бубнит свой вопрос себе под нос Джордж, не решаясь отодвинуться и посмотреть на Ферстаппена. Тот как-то измученно вздыхает, отчего голова Расселла вздымается вместе с грудью, а после всё же негромко отвечает:       — Порой я не хочу, но мысли о твоей бывшей сами волшебным образом влезают в мои мозги. Такая себе логическая цепочка.       — Тоже самое, — кивает Ландо, щёлкая пальцами. Тянется за кофейником, чтобы налить себе напитка.       — Это потому что вы слишком близко всё принимаете к сердцу с точки зрения эмоциональности, — спокойно замечает Алекс. И после этого повисает многозначная тишина. Макс и Ландо моментально бросают пронзительно-нечитаемый взгляд на Албона, а вот Оскар и Джордж переглядываются, будто решая гроб какого цвета будет лучше заказать другу на похороны. — Не нужно на меня так смотреть. Я просто озвучил общеизвестный факт. Эмоциональность омег часто мешает им отпустить какие-то свои страхи.       — Я вижу, тебя жизнь всё же не учит рот закрывать, — угрюмо, как бы между делом роняет Ландо, протягивая чашку Оскару, тот отрицательно качает головой, мол: «спасибо, не хочу». — У нас уже был такой спор, разве нет?       — Вы тогда спорили о том, что омеги должны заботиться об альфах, ибо от природы они имеют к этому «способность», — мягко подсказывает Макс, показывая кавычки в воздухе правой рукой. — Но да, вновь об эмоциональности.       — Я не так сказал, — тут же возражает Алекс, недовольно смотря на Ферстаппена. Ландо слишком громко мешает ложечкой сахар в чашке, при этом пронзительно глядя в упор на лучшего друга. — Я сказал, что омегам проще понять партнёра, ибо они более чувствительны эмоционально, и лучше понимают, когда партнёру что-то нужно, — Джордж с Оскаром вновь переглядываются и молчат, понимая, что от атомной войны их спасает только то, что у Ландо нет доступа к командному центру. Молчат, но невольно выпускают феромоны успокоения каждый для своего омеги, чтобы успокоить бурлящие негативные эмоции. — И отсюда выплывает, что омегам порой легче подстроиться под партнёра.       — Дорогой мой тайский друг, — с украдкой, самым елейно-ядовитым тоном начинает Ландо. Делает глоток кофе, отставляет чашку и упирает настолько испепеляющий взгляд в Албона, что у остальных мелькает мысль, как он не загорается, словно спичка. — Я не буду читать тебе в очередной раз лекцию из-за уважения к Джорджу, у которого болит голова и которому противопоказан лишний шум, но, — Оскар неуверенно, но плавно кладёт свою ладонь на колено Норриса, словно в попытке заземлить. Макс же с крайним интересом наблюдает за происходящим, улавливая любимую лаванду, которая ласково смазывает по его рецепторам. Хмыкает от понимания, что Джордж решает перестраховаться. — Но впредь попрошу эту тему не поднимать, потому что тебе, подкаблучнику со стажем и кольцом на пальце, нас с Максом не понять.       — Подкаблучнику?!       — С кольцом?!       Если первый вопрос возмущённо вскрикивает Алекс, то второй — Оскар и Макс, которые изумлённо подаются вперёд. Джордж, которому истинный это орёт практически на ухо, болезненно шипит, быстро отодвигаясь и прикладывая ладонь ко лбу. Чувство, будто иглу в мозг засовывают.       — Господи, прости, schatje, — понимая, что слегка перегнул в своих эмоциях, тут же обеспокоенно говорит Ферстаппен, прижимая голову истинного обратно к своему плечу. Смазывает быстрым, почти что украденным, поцелуем по месту у шва. — Так, а можно без болливудских поворотов. Какое кольцо? — тише спрашивает Макс, успокаивающе гладя Джорджа по затылку, словно пытаясь убрать боль. Тот лежит почти что мёртвой тушей на истинном, не до конца понимая темы разговора.       — Обручальное, — ровно говорит Ландо, смотря с вызовом в упор на Алекса. — То, которое он прячет на цепочке под футболкой уже четыре месяца.       — Ты женился? — наконец-то Оскар переводит шокированный взгляд с Норриса на напротив сидящего. Албон чувствует, как пятна неловкости заливают лицо, а желание куда-то исчезнуть пульсирует внутри. — Почему ты не сказал?       — Кто женился, Макс? Я нихрена не понимаю, голова гудит, — честно издаёт Джордж, чувствуя адскую головную боль от крика. Ощущение, будто кто-то железной расчёской по мозгам водит. Глаза щиплет от внезапных слёз.       — Выясняем, Джордж, — едва слышно отвечает Ферстаппен, обдавая тёплым дыханием лоб истинного. Не отрывает изумлённого взгляда от Алекса. — Но походу твой лучший друг.       Информация к гудящим мозгам Расселла всё же доходит, пусть и с задержкой в секунд десять. Медленно он выпрямляется и, нахмурившись, оборачивается к Алексу. Тот сидит в кресле перед ними и выглядит, как человек, которого приговорили к смертной казни. Или же, как человек, который смолчал о своём браке перед своими лучшими друзьями.       — Ал? — голос Джордж хрипит, а нутро, которое всё утро бесится из-за тепла, пульсирующего внизу живота, затаивается от осознания того, что в его стае есть первая полноценная семья. — Это правда?       — Я хотел вам сказать, — честно признаётся Алекс, чувствуя себя не очень под этими пронзительно-обиженными взглядами друзей. — Но мы с Лили решили спонтанно расписаться в первую неделю лета. И я честно планировал вас позвать, но у Джорджа как раз проявилась связь, и он с головой был в ссорах с Максом, а ваши отношения, — он выразительно глядит на пилотов Макларен, — с каждым днём становились всё хуже и хуже. Я передумал вам говорить ровно в тот момент, как мимо меня пролетела тарелка с пиццей, которой Ландо запустил в Оскара во время одной из ссор, — Донат, которого не было видно со вчерашнего вечера, запрыгивает на руки Алекса, начиная подбадривающе мурчать. — Не знаю, я подумал, что вам будет неприятно, что у вас проблемы, а я тут такой счастливый и женюсь на альфе, которую знаю всего месяц.       — Я понимаю, почему он твой лучший друг, Джордж. У вас это общее — хуйню всякую думать, — ровно подмечает Макс, чувствуя эти нотки холода и горькости в ауре истинного. Расселл на это никак не реагирует, а просто глупо моргает, глядя на Алекса, словно впервые. Ландо молчит, слишком показательно отхлёбывая кофе, зная, как это бесит всех.       — Ты придурок, Алекс, честное слово, — наконец-то прерывает тишину Оскар. — Мы конечно все имели хуёвые моменты в жизни, но это не повод транслировать их на тебя и не радоваться тому, что ты нашел альфу всей своей жизни. Жизнь, по большей мере, хуёвая, но такие светлые моменты и делают её терпимой.       — Я бы сейчас лучше и не сказал бы, Оск, — наконец-то подаёт голос Джордж, ловя кивок друга. Вновь смотрит на Албона и глубоко вздыхает. — Быть честным, лично мне, хотя, я думаю, каждому в этой комнате, больше неприятен тот факт, что ты смолчал и не позвал на свадьбу.       — Простите, парни, я просто… — он неловко ведёт плечом, пряча взгляд в журнальном столике между. Ландо, видя это убитое состояние друга, оглядывает остальных, замечая искреннее незнание, что говорить и как относиться к этой внезапной новости, и всё же первым рушит эту гнетущую атмосферу:       — Ладно, тебя можно понять, мы правда в июне все были на взводе и вряд ли бы смогли без ссор отбыть твою свадьбу.       — Вообще-то роспись, — едва поднимая уголки губ вверх, исправляет Алекс. Заметно приободряется, замечая, как обиженно-недопонимающие взгляды сменяются неким расслаблением. — Свадьба будет в декабре, и я хотел вам сказать в скором времени, ибо у всех всё наладилось.       — Ну, хоть на этом спасибо, — как-то резковато отрезает Джордж, и Макс спешит невесомо провести вдоль позвоночника, словно намекая ему успокоиться. — Погоди, а как долго ты знаешь? — обращаясь уже к Норрису, спрашивает Расселл. Чувствует, как обида, что лучшие друзья утаили от него такой важный момент, накрывает с головой. Нутро начинает беситься.       — Да практически с начала лета и знаю. Только он, если что, мне не говорил, — кивая головой в сторону Албона, спокойно отвечает Ландо, скрещивая руки на груди. — Когда переодевались, то увидел, как он быстро прячет кольцо на цепочке в рюкзак. Немного потом последил за этим, и оказалось, что оно действительно обручальное. В целом, не будь вы так увлечены ссорами друг с другом, то и сами бы заметили. Из Алекса хуёвый конспиратор, — Макс ловит тот момент, как плечи британца подлетают в неоднозначном жесте, а после внезапно довольно лыбится, понимая, что всё внимание Джорджа эти месяцы, даже в моменты ссор, было лишь на нём. Эх, романтика. Почему-то это греет душу и нутро, которое от этого податливо мурчит.       — И ты мне ни разу не сказал? — в один голос спрашивают Оскар и Алекс и недовольно переглядываются.       — Тебе я не сказал, ибо мы практически всё лето жили в эмоциональных качелях, — обращаясь к Оскару, мягко отвечает он. — А тебе, — Норрис смотрит на лучшего друга, — потому что у тебя, очевидно, была какая-то причина нам не говорить. Быть может, к тебе феромоны доминации применили, откуда я знаю? Ещё полезу, и Лили мне прикажет с моста скинуться, а я пожить хочу.       Все лишь глупо моргают, слыша это вроде и тупое, а вроде и нет, оправдание.       — То есть, примени ко мне Лили феромоны доминации, ты бы меня не спасал? — вскинув одну бровь, как-то недовольно спрашивает Алекс.       — Бля, да спасал бы, — с уставшим вздохом говорит Ландо. — Джорджу бы сказал, да что-то бы придумали, но если я вижу, что вы с Лили любите друг друга — зачем мне это делать? Просто молчал об этой вашей тайне, чувствуя себя особенным.       — Зато я чувствую себя слепым идиотом сейчас, — ровно изрекает Джордж на всё это.       — Не один ты, — поддерживает его Оскар.       — Я сейчас вообще будто не в вашей тусовке, — с неким смешком подмечает Макс, продолжая неосознанно гладить Джорджа по голове. Аккуратно пальцами обводит шов и опускается ниже к затылку, почёсывая.       — Погоди, когда ты впервые представлял её в нашей стае, Лили, фактически, уже была твоей женой? — с неким неоднозначным чувством осознаёт Джордж.       — По документам — да.       — Пиздец, — лишь и говорит Расселл, осознавая, что из-за своих проблем упустил слишком важный факт из виду. Его контроль давал трещину по всем фронтам. Макс невольно хмурится, не понимая этой странной заминки, от чего эта блядская морщина вновь пролегает между густых бровей.       — Так, хер со всем этим! — в момент как-то громко и торжественно заявляет Ландо, вскакивая на ноги. — Показывай кольцо, мне интересно же! А то я четыре месяца лишь издалека в догадках терялся!       Оскар лишь каким-то изумлённо-настороженным взглядом проводит то, как его истинный оббегает журнальный столик к другу. Алекс в момент смеётся, руками залезая под воротник тёмной футболки, чтобы достать цепочку с кольцом. Макс, который чувствует себя в каком-то странно-смешном эпизоде ситкома, лишь с тенью улыбки наблюдает за происходящим, позволяя успокаивающей вишне окутывать истинного. Чувствует, как тело Джорджа немного расслабляется, но, видимо, тот всё ещё немного в шоке от открывшейся новости.       Нутро заметно трепещет на мысли о кольце Алекса, проводя логическую цепочку к тому разговору в больнице. Ему показалось, или же Расселл тогда прощупывал почву? Хотя, быть может, это просто очередные глупые разговоры. Конечно, не после секса, но после коктейля таблеток и остальных химрастворов в его организме.       — Макс, — негромко зовёт Джордж, пока голос Ландо отбивается от стенок гостиной эхом восторга от красивого колечка с бриллиантом. Ферстаппен издаёт тихое и обеспокоенное: «м-м?». — Ты ведь знаешь, что тебе не стоит сравнивать себя с Кармен? — шёпот едва уловимый, и от него Макс, нехотя, но вздыхает, слегка поворачивая подбородок влево, пока не упирается им в лоб истинного. — Ты самый лучший человек, который со мной был и есть. И это я говорю, не сравнивая тебя с другими, потому что я о них и не вспоминаю, после того, как узнал тебя и когда ты рядом.       — Так, Расселл, давай об этом потом поговорим, — прерывая этот незапланированный момент нежности, отмахивается Макс. Пусть и звучит как-то серьёзно, но от небольшой, довольной улыбки на пухлых губах, которая появляется в тотчас, избавиться не может. — Тебе нужно отдохнуть, а мне, видимо, выгнать твоих друзей, чтобы они не шумели.       — Нет, пусть будут, — закрывая глаза и удобнее устраиваясь на плече истинного, тихонько возражает Джордж. — С ними всё, как будто раньше.       — Типа без меня? — позволяя себе эту небольшую уловку, хмыкает Ферстаппен. Джордж в его объятиях нервно шевелится.       — Типа до аварии и второго припадка, — исправляет его британец, ловя тот момент, как сердце истинного издаёт несколько неровных ударов. — Без тебя — нельзя. Больше нельзя.       — Романтик.       — Ты же это любишь.       — А я и не спорю, — едва слышно отвечает Макс, практически касаясь губами лба Джорджа. — Ладно, пусти меня. Хочу на кольцо посмотреть. — Джордж послушно отодвигается, выпуская любимого из объятий и должности подушки. Макс встаёт на ноги, а после, позволяя Расселлу увидеть свою лукавую усмешку, добавляет: — Хоть у кого-то.       Джордж ничего ответить не успевает. В целом, его мозги подгружают этот намёк уже тогда, когда Макс, дойдя до Алекса, аккуратно держит украшение в руке, рассматривая.       Макс пообещал сказать «да».

***

      Пятница. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       19:06       Джордж пытается делать вид, что всё хорошо. Что нутро его не разогревается, его не тошнит от еды, а бандаж на руке не бесит куда больше, нежели до этого. Мысль о том, что скорее всего период всё же начнётся на полдня-день раньше, укореняется с тем, как клубок тепла поднимается вверх, застывая на уровне середины живота, хотя, утром едва бурлил снизу. Да и аура начинает уже пошатываться, с холодной становясь едва тёплой. А ещё он слишком остро реагирует на ауру Макса, в которой ощущаются нотки апельсина, ибо Пиастри, уходя, всё же обнял их напоследок. Как и Ландо. Только вот Ландо — не альфа, угрозы с его стороны для территории Расселла — нет. Впрочем, как и со стороны Оскара, ведь тот буквально — истинный его лучшего друга и никого кроме Норриса не видит.       В любом случае, Джордж пытается это игнорировать и подавлять, чтобы не выглядеть ненормальным представителем своего вида. Он и так Макса хорошо обидел своими словами-сомнениями о том, что тому интересен секс с другим и он может жалеть, что у него Джордж до конца жизни. Конечно, Ферстаппен эту тему замял, дав понять, что он придурок чистейшей пробы, но то, что она висит между ними очередным дамокловым мечом — и идиоту (ему), ясно.       Хотя, к слову, не только это. Вера Джорджа, что он портит день рождения своему истинному, с каждым днём лишь больше укореняется в нём. То есть, да. Макс сказал, что всё нормально, но всё равно что-то внутри не даёт ему расслабиться. Скорее всего, эта раздражительность Ферстаппена, которая растёт с каждым его действием, и которую он не может не замечать.       В целом, если в прошлый период Джордж не был готов, ибо совсем забыл об этом прекрасном действии его организма, то в этот — есть ещё его измученное, побитое состояние, которое тоже слишком остро даёт о себе знать некой злостью, что его опекают и не позволяют делать базовые вещи. И он к этому максимально не готов. Даже осознание того, что о нём заботится его истинный омега сменяется тем, что он всё же альфа и это он должен беречь территорию и своих людей. Это его прямая природная обязанность. «Как и размножение…» — ехидно подмечает внутренний голос, и Расселл дёргается от этих мыслей. В целом, этот вихрь раздумий крайне бесит своим разнообразием, среди которого он откровенно теряется и не может найти покой. Ещё и голова от этого болит.       Внезапное тепло на ноге заставляет вернуться в реальность из этого множества глупых и противоречивых мыслей и посмотреть вниз. Гакс, поднявшись на задние лапы, а одной передней уперевшись в подножку, второй — слегка бьёт его по мизинцу. Это заставляет улыбнуться, а после вернуться взглядом к порции пасты, которую он уже пятнадцать минут лишь вилкой размазывает по тарелке.       Макс сидит напротив и медленно ест, вновь листая что-то в телефоне, при этом совсем не обращая на него внимание. Господи, они уже как супружеская пара, заебавшаяся друг от друга за пятнадцать лет совместной жизни. Или же это просто острое восприятие Расселла.       — А ты что-то планировал на свой день рождения? — всё же негромко интересуется Джордж, как-то неловко вскидывая плечами. Ферстаппен, не переставая жевать, бросает на него недоумевающий взгляд. — Ну, до того, как оказалось, что у меня период.       — А, — глухо издаёт Макс. — Нет. У меня он всегда стандартно происходит. Хотя, в этом году был шанс всё же изменить, ибо компания наконец-то большая, и можно было бы что-то придумать интересное, — не сильно задумываясь, лениво отвечает он, накалывая нарезанный огурец. — Такое, короче.       Джордж лишь кивает, когда Ферстаппен отмахивает рукой, в которой держит вилку, и вновь утыкается глазами в тарелку. Нутро скребётся от осознания, что он подводит истинного своей природой. В целом, этот ровный ответ отдаёт в очередное понимание того, что Джордж портит ему не только настроение, но и день рождения, на которые у него могли быть планы и желания, о которых тот не говорит и вряд ли признается. Да и ладно бы только вдвоём этот день провести, так с ними ещё Дюваль будет. Просто прекрасно.       — Дюваль не говорил во сколько он придёт? — решается спросить Джордж, ковыряясь вилкой в тарелке. Есть не просто не хочется — его тошнит. Что, к слову, странно. Ибо в этот раз с ним период будет отбывать Макс, и нутро не настолько должно истощаться болью. Но, видимо, всё же последствия недавнего припадка дают о себе знать куда больше, чем хочется верить Расселлу.       — Не-а, — спокойно отвечает Макс, медленно пережёвывая пасту. — А вот ты к нему должен будешь сразу же после периода съездить. Особенно взирая, что потом нам вылетать в Сингапур на гран-при.       — Да это понятно, — с очевидно усталым вздохом послушно кивает Джордж. — Ладно, после ужина ему напишу.       — Ты не понял, schatje, — мягкое обращение со стороны истинного, заставляет Расселла застыть. Глупо моргает, а после поднимает осторожный взгляд на напротив сидящего. В голубых глазах плещется тепло и некая невинность. — Его не будет.       — Что? Почему?       Макс на секунду усмехается, исподлобья рассматривая истинного, а после вновь принимает самое невозмутимое выражение лица. Нотки невинности в глубине зениц превращаются в некое удовольствие.       — Погоди, ты договорился, что наблюдения не будет? — изумлённо спрашивает Джордж, глядя на Ферстаппена, который накручивает пасту на вилку. — Но… Как тебе это удалось?       — Я просто сказал, что посторонних на празднование своего дня рождения не звал, — спокойно отвечает Ферстаппен, вскидывая плечами. Но, видя недоверчивое лицо напротив, цокает языком, машинально закатывая глаза. — Я привел аргумент того, что во время первого совместного периода, ты сдержал свою животную половину, взирая на ту глупость, которую я совершил, придя без договорённости буквально перед первым этапом. Также я апеллировал к тому факту, что в первый твой припадок, у тебя не было истинного и его успокаивающих феромонов, отчего он очевидно и прошёл тяжелее. И нутро, не имея от чего заземляться, было более раздражённое.       — Правда?       — Нет, — тут же резко обрывает Макс. — Я просто сказал, что не горю желанием трахаться при ком-то, а если они хотят посмотреть порнуху, то существуют специализированные сайты.       — Боже мой, Макс, — недоверчиво посмеиваясь, тянет Джордж, потирая лицо. — Ты невероятный, честное слово.       — Знаю, — спокойно соглашается Ферстаппен. — Ну, и мне пришлось пообещать, что кнопка вызова в программе, всегда будет со мной на случай чего-либо. Так что нужно синхронизировать наши программы.       — О, наши отношения уже на этом этапе? — глупо шутит Джордж, и Макс лишь глядит на него взглядом, в котором так и читается: «ты такой смешной». — Это нервное.       — Я заметил, — ровно отзывается Ферстаппен, и берётся за свою тарелку, чтобы положить её в посудомоечную машину.       Расселл лишь нечитаемо за этим наблюдает, внезапно доходя до понимания, насколько это всё же опасно, находиться с альфой в первый период после припадка. Особенно взирая на то, что у его нутра не было времени, чтобы успокоить гормоны. Мелкая дрожь страха начинает пробивать пониманием того, что он не знает, что можно ожидать от себя. В тот раз он едва не укусил под конец своего терапевта. Конечно, можно сделать скидку на то, что это была какая-то внутренняя месть, что тот проигнорировал его запрос изменить психотерапевта, но всё же. А с Максом? Он не хочет навредить Максу. Он себя не простит за это.       — Ты, правда, настолько мне доверяешь? — тише, всё же решается спросить Джордж, вновь поднимая взгляд на Макса. Тот, который всё ещё что-то быстро и много печатает в телефон, в момент останавливается и аккуратно поворачивает на него голову. Вскидывает вопросительно бровью и ведёт подбородком, мол, спрашивая: «ты о чём?». — Ну… не боишься? Меня?       Ферстаппен глупо моргает, пытаясь уловить хоть что-то, а после издаёт негромкое: «а-а». Понимает о чём волнуется истинный, и внезапно ощущает странную волну нежности от этого. Джордж, всё ещё с бандажом на руке, со швом на голове и крайне бледным лицом скорее вызывает жалость, нежели искренний страх. А, смотря на то, что его аура уже начинает отдавать теплотой, то омега-нутро скорее готовится исполнить свою прямую обязанность, нежели хочет сбежать куда-то. Реально, такого отчётливого желания потрахаться его животная половина никогда не ощущала. Даже в жару она тормозилась пониманием того, что он боится узла. А сейчас, когда их отношения окончательно очертились, а секс с узлом не такой страшный… Ну, над размножением само собой поработать хочется.       — Своего ручного волка? — беззаботно спрашивает Макс, опуская руку с телефоном вниз и быстро обходя кухонный островок. — Да нет.       — Макс, я серьёзно и…       — И я серьёзно.       Ферстаппен останавливается между ног Джорджа, который машинально перед этим к нему оборачивается, и уверенно обвивает его руками за талию, переплетая свои руки замком у него на пояснице. Нутро неодобрительно нудит, когда улавливает в морозной ауре горькие и кислые нотки. Голубые глаза быстро замечают эти тени сомнения и неуверенности на любимом лице, и в момент Макс осознаёт, что истинный на полпути, чтобы загнаться. Господи, они реально идеальная пара: загоняться в хуйне по отношению друг к другу, это уже как их язык любви. Хотя приятно, что Джордж волнуется и боится, что может причинить ему вред, но всё же и его мнение должно учитываться. А он искренне верит в своего истинного альфу.       Как-то снисходительно вздыхает и тихонько говорит:       — Джордж, буду честен, — Макс чувствует ладонями то, как напрягается спина парня. — Я не знаю, что должно случиться, чтобы я тебя начал бояться и не доверять. Шарль бы точно со мной не согласился, сказав, что несколько тревожных звоночков уже было, но я не могу объяснить эту внутреннюю уверенность, что ты мне не навредишь. Вот просто знаю и всё, — он вскидывает плечами, рассматривая серость напротив. — И то, что я говорил, что ты единственный, с кем я чувствую себя в безопасности впервые за свою жизнь, это всё ещё правда, schatje.       — Даже несмотря на припадок?       — Даже смотря на припадок.       Джордж молчит. Всё равно смотрит как-то слишком внимательно и ранимо, будто ища ложь в словах и действиях Макса. Но не находит ничего кроме мягкой уверенности и едва уловимых ноток любви в глубине голубых глаз.       — Ладно, — кивает Расселл. — Постараюсь не загоняться.       — А когда будешь загоняться — представляй то, как я буду тебе помогать с периодом.       — С такими советами — мы пойдём сейчас твою помощь проверять.       — Не-а, — спокойно возражает Макс, чувствуя, как здоровая ладонь Джорджа медленно, но уверенно опускается на его ягодицу. — Я приветствую бондаж, а не бандаж в постели, — и, поддаваясь на порыв, он кратко смазывает губами по скуле истинного, игнорируя то как его весёлый и флиртующий настрой сменяется разочарованным видом. — И всё же пощади мою задницу.       И, не давая что-то ответить, уходит прочь, вновь утыкаясь в телефон, когда тот начинает вибрировать сообщениями. Джордж лишь вздыхает, глядя вслед истинному, а после хватается за тарелку, чтобы быстро выкинуть всё содержимое в мусорное ведро.       — И не дай боже ты не поешь — всё же напишу твоему терапевту и приглашу третьим! — голос Макса звучит довольно громко, но ровно. В нём слышится чёткое давление и обещание исполнить эту угрозу. Расселл устало вздыхает, ставит тарелку обратно и, берясь за вилку, всё же пытается хоть немного в себя впихнуть.       И всё же бесит. Ну, моментами.

***

      Суббота. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       08:34       Максу неловко от осознания того, что объятий Джорджа во сне всё же не хватает. То есть это нормально. У них отношения, любовь и все тому подобные дела, которые он лишь учится принимать. Но всё равно признаваться даже себе, что ему нравится это ощущение тепла и защиты, которое невольно истинный даёт своей рукой на талии во сне, как-то неловко. Всего ведь прошло полтора месяца встречаний и столько же попыток себя принять.       Но, в любом случае, объятий всё же не хватает. Джордж, левая рука которого в бандаже, и который по большей мере спит либо на спине, либо на правом боку, чисто физически его обнять не может, отчего Максу остаётся довольствоваться либо недолгим лежанием на его груди, ибо одышку от ушиба лопатки, которая отдаёт в лёгкие, никто не отменял, либо, как ребёнок утыкаться лбом в его бок, чтобы быть как можно ближе. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что стал просто наркоманом с этой нуждой в дозе объятий и ощущением спокойствия, которые даёт Джордж, сам того не подозревая. Или же скорее не задумываясь. Хотя, он и не против. Главное, Расселлу не проболтаться. По крайней мере, в ближайший час.       Солнце неприятно бьёт по глазам, заставляя проснуться, и Макс ловит себя на первой мысли, что искренне бесится, что вчера абы как закрыл шторы. Перекатывается на другую сторону от окна и пытается удержать сон, но тот понемногу всё же ускользает. Потягивается и вздыхает, вновь ложась на спину. Пару раз причмокивает, ощущая неприятную утреннюю горькость во рту, и прислушивается.       Во-первых, Джордж рядом не только громко сопит, но и изредка едва слышно рычит. Это заставляет улыбнуться. Несмотря на то, что это один из первых признаков близкого периода, это крайне мило. Ну, в понимании Макса. Вообще, это так странно. Ещё четыре месяца назад он презирал и отвергал любые проявления животных половин, а сейчас же как губка впитывает эти моменты, откровенно ими наслаждаясь. Потому что это правда часть их самих, и от этого никуда не деться.       Во-вторых, атмосфера в комнате изменяется. То есть, эта приятная поздно-осенняя прохлада перестаёт быть прохладой и сейчас отдаёт в приятное тепло первых летных дней. Вспоминая прошлый период Джорджа и то, как его аура была тёплой уже на балу, а лондонская квартира перед первым этапом была почти что сауной, Макс искренне надеется, что в этот раз будет попроще, ибо он не сдержится и будет обзывать Джорджа печкой, и плевать, что он так же разогревается в жару. Подъебать — это святое.       Он аккуратно поворачивает голову налево и устремляет внимательный взгляд на истинного. Тот лежит на спине, слегка склонив голову к правому плечу. Губы немного приоткрыты и уже куда более сухие, чем обычно. Густые ресницы подрагивают, а крылья носа подлетают при каждом вдохе. Лицо ещё бледнее, чем было, и Макс искренне этому удивляется, ибо Джордж с момента аварии итак был, словно мел, и стать ещё белее — казалось, миссия невыполнима. Но природа справляется не только с этим.       Та неприятная морщина между бровей всё ещё бесит своим фактом существования, и Максу правда как-то грустно и неприятно, что он не может помочь её убрать. Когда негромкое рычание вырывается из груди Расселла, его левый клык оголяется, сверкая остротой своего кончика. И, несмотря на то, что кому-то Джордж сейчас может показаться опасным альфой, Макса это заставляет улыбнуться и аккуратно подползти ближе. Утыкается лбом в плечо и практически невесомо обхватывает рукой истинного за здоровое предплечье. Холодная аура лаванды сменяется теплотой. Невольно он позволяет своим феромонам успокоения играть в воздухе, чтобы если не перебить, то хотя бы уравновесить атмосферу.       Макс не знает, сколько времени он просто лежит, держа Джорджа ладошкой за руку и лбом ощущая тепло тела, но это всё ощущается слишком хорошо и умиротворённо. С Джорджем всегда хорошо. Господи. Он, правда, никогда настолько… ласковым? нежным? мягким?.. не был. И с одной стороны, приятно, что истинный волей-неволей, из него это вытаскивает, но с другой стороны — это непривычно. Крайне непривычно. А ещё голос отца всё равно в самый неожиданный момент пробивает своими установками, и избавиться от чувства стыда — трудно. В такие моменты хочется просто провалиться сквозь пол и плевать, что Джордж принимает его таким, какой он есть. Также, как и остальные ребята, в принципе. Но двадцать семь лет (через три дня будет двадцать восемь), просто так не перекрываются несколькими месяцами нормального отношения.       Макс чувствует, как начинает шевелиться истинный и аккуратно запрокидывает голову, чтобы наблюдать за пробуждением. Если оно будет, а не очередная спячка до обеда, хотя Джордж всё ещё доказывает обратное и то, что ему не нужен отдых для восстановления сил. Ребёнок, ну честно слово. Но это даже потешает. Понимание того, что ему удаётся о нём заботиться, и что Расселл позволяет это делать, хотя и бурчит себе под нос. И это очень хорошо помогает в осознании, что всё же с ним всё хорошо — он правильный, и даже если он делает ещё что-то не так, он обязательно научится.       Джордж несколько раз причмокивает и медленно то закрывает, то открывает глаза, словно борясь со сном. Этот сонный вид щенка заставляет Макса улыбнуться. Он аккуратно пододвигается ближе и кладёт голову на стык плеча и туловища.       — Макс? — хрипло бормочет Джордж, понемногу моргая, в попытках понять, сколько времени и что вообще происходит. Ферстаппен лишь глупо и широко улыбается, рассматривая профиль истинного. Но магию утра всё же портит:       — Нет, блядь, Кармен…       — Бля, Макс, — как-то измученно бубнит под нос Расселл, пытаясь полностью разлепить глаза. Не сказать, что он не выспался, но он бы ещё поспал. Особенно смотря на то, что внутреннее тепло, говорящее о скором периоде, сразу же обдаёт теплом диафрагму. Во сне — это не так сильно ощущается.       — Доброе утро, — улыбка становится небольшой и тёплой, она озаряет лицо Ферстаппена, когда он изучает этот по-милому потерянный вид щенка. — Как себя чувствуешь?       — Могло быть лучше, но что имеем, — честно отвечает Джордж, и всё же наконец-то фокусирует взгляд на истинном. Поворачивает голову вправо и рассматривает этого мягкого Макса. Всё ещё сонные, но ясные глаза, взъерошенные волосы, делающие его по-особенному красивым, и пухлые губы. Любимые вишнёвые губы. — А ты как?       — Да нормально, — вскидывает плечами голландец, ловя себя на мысли, что откровенно хочет замурчать, когда длинные и тёплые пальцы Джорджа невольно и невесомо начинают поглаживать его вдоль хребта. — Ты теплее обычного, — тише говорит Макс, давая понять, что тоже чувствует приближение периода. — Может, водички твоей любимой?       — Ты хочешь, чтобы я с утра блевать начал? — под весёлый смешок истинного, словно мученик, стонет Расселл. — Но, на удивление, я бы чего-то поел. Чего-то лёгкого.       — Сейчас что-то придумаю, всё равно тебе таблетки нужно выпить, — тихонько выдыхает голландец, кладя ладонь на грудь Джорджу и неосознанно гладя большим пальцем. — Бандаж сейчас хочешь снять или ещё походишь?       — Ну, это пока не период, поэтому ещё похожу, пусть это меня и бесит, — в том же едва слышном тоне отвечает британец. — Я не хочу этого, — тише повторяет он то, что сказал пару дней назад. Макс рассматривает, как тень разочарования пролегает на любимом лице и лишь глубоко вздыхает, понимая, что ничего изменить не может. Лишь быть рядом и помочь.       — Понимаю, schatje, но нужно.       Джордж лишь захватывает больше воздуха, пытаясь размеренно дышать. Чувствует, как наконец-то не гудит голова, а ещё не так сильно болит рука. Хотя адское желание всё же избавиться от этой повязки, которая сковывает движения — хочется крайне остро. Но лучше походить по максимуму, чтобы нутро потом тратило как можно меньше сил на подавление боли.       В тишине они лежат ещё непонятно сколько. Главное, что один, что второй ощущают крайнее умиротворение и баланс аур. В каком-то понимании — последнее уже даже не так сильно бросается в глаза, ибо это становится привычным, правильным.       Макс вновь втягивает тёплый воздух, и нутро предвкушающе бушует, осознавая сам факт периода истинного. В этот раз, когда их связь более… не такая динамичная, как в летний, внутренний омега почти что радостно трепещет от этого. Эти чувства новые и немного неловкие. Хотя, в целом, всё, что касается природы, неловкое.       Когда ладонь Джорджа медленно ползёт вверх и просто обнимает его за талию, он всё же прерывает это тихое и ненавязчивое утро:       — Ну?       — Что «ну»?       — Мы будем обговаривать период и то, чего мне ожидать? — мягко интересуется Макс, замечая то, как в момент напрягается Джордж. Сжимает челюсти, а взгляд становится прямым и в потолок. — Если ты думаешь, что с наступлением твоего первого этапа, я просто разденусь и буду ждать узел, как Второго пришествия, то ты ошибаешься.       — Я так и не думал, — закатывает глаза Расселл, чувствуя, как его лицо понемногу начинает гореть. Господи, в жару Макса всё было куда проще и менее неловко. Возможно, потому что объектом природы и удовлетворения был истинный, а не он. И это не его приколы обсуждались. — Я просто… Окей, это неловко.       — Почему? Это же природа, — спокойно парирует голландец. — Сам же постоянно повторяешь. Да и мы уже обсуждали мою жару.       — Это слегка несопоставимые вещи.       — Там и там трахаются, Джордж.       — Господи, Макс, — как-то недоверчиво взвывает Расселл, выпуская истинного из объятий. Немного приподнимается на подушке и принимает сидячее положение, опираясь спиной о спинку кровати. Если уже говорить о периоде, то так, чтобы видеть реакцию истинного. Ферстаппен в свою очередь тоже поднимается и принимает позу лотоса справа, укрывая свои и ноги Джорджа одеялом, несмотря на нагретую комнату. — Ты ещё не видел меня в этом состоянии.       — Вообще-то видел.       — Нет. Поверь, — мягко возражает Джордж, чувствуя, как затаивается нутро, оставляя человеческую половину рассказывать приколы и фетиши, которые у него проявляются в эти дни. — Во время летнего периода я терпел и боролся с животной половиной, чтобы не упасть в это состояние полноценно… Хотя на две минуты ты всё же его видел.       Макс невольно замирает, задумчиво сощуриваясь.       — Ты хочешь сказать, что настоящий альфа-Джордж был тогда, когда меня поцеловал?       Расселл как-то виновато поджимает губы в тонкую линию и морщится, будто бы его ткнули лицом в очень непоправимую ошибку. Он как-то машинально убегает взглядом к губам Макса, находя ту едва заметную точечку-шрамик на нижней губе. В горле вновь возникает фантомное ощущение крови.       — Ну, не настолько агрессивное, ибо я тогда всё-таки пытался с ним бороться, но да, — неловко кивает Джордж, пытаясь понять реакцию истинного. Тот молчит с самым нечитаемым выражением лица на свете.       — Джордж, я, конечно, не специалист, опыта отбывания периода у меня с альфой целый ноль, — медленно начинает Макс, прокручивая в голове все известные ему факты о природе альф, — но что-то мне подсказывает, что это нормально.       — Ну, вообще да, но…       — Так, в чём проблема? — искренне недоумевает Ферстаппен, пытаясь понять причины этой неуверенности и страхов.       — Просто первый период после припадка, и я боюсь давать своей половине контроль, ибо… — свою мысль он так и не заканчивает. Тупится взглядом в свои колени, скрытые одеялом и неоднозначно кивает головой. Макс молчит, осознавая корень этих проблем, но не решается что-то говорить. Джорджу нужно выговориться, а потом он уже будет его убеждать в другом. Поэтому и позволяет нутру добавить успокаивающих феромонов в воздух, отчего теперь не только вишня, но и гортензия смазывают по рецепторам Расселла. — Вообще, когда я позволяю себе полноценно проживать период, я очень на себя не похож.       — В плане?       — В плане я становлюсь самым типичным представителем альф.       — Так это нормально, ибо это природа, а не человеческая сторона, — мягко возражает Макс. По истинному видно, что он не согласен, но его возражение теряется в глубоком вздохе. — Джордж, — протягивая свою ладонь к здоровой руке парня, всё же начинает Ферстаппен, — я понимаю, что ты, скорее всего, боишься мне навредить и подтвердить вот ту хуёвую и крайне неправильную мысль, что ты «монстр». Но, первое: ты не монстр и никогда таким не был, а второе — я знаю, что всё будет хорошо. Я уверен в тебе и, действительно, тебе доверяю, — он слегка склоняет голову на бок, пытаясь поймать пока что серый взгляд истинного. Слегка дёргает за пальцы, тем самым заставляя Расселла всё же на него посмотреть. Этот несогласный, в каком-то понимании ранимый взгляд заставляет нутро требовательно заныть. — И, третье, тебе стоит попробовать доверять себе. Ты меня, к слову, ни разу ещё не подвёл.       — Но я подвожу себя.       — Ну это твои проблемы, — как-то в момент беззаботно издаёт Макс, вскидывая плечами. — Меня ты ведь не подводишь, и это главное, — шутка получается живой, но не находит должной реакции у Расселла, который лишь устало вздыхает, опуская взгляд на то, как голландец сжимает его ладонь двумя руками. — Бля, Джордж, реально вырубай думалку, — более серьёзно добавляет Ферстаппен, понимая, что это уже немного начинает бесить. Точнее, от того, что нервничает Расселл, его истинный альфа, начинает нервничать его нутро и он сам. — Всё будет хорошо.       — Ладно, постараюсь.       — Вот и договорились, — с какой-то победной улыбкой подытоживает Макс, отпуская ладонь. — В любом случае, есть какие-то вещи, которые могут тебе помочь, а я не знаю. Или же твои приколы, которые ты хотел бы обговорить до того, как мы детишек начнём делать.       Расселл всё же сдаётся. Тихонько хохочет себе под нос на эту глупую усмешку истинного и чувствует, как эти страхи и неуверенность всё же понемногу отступают. Макс заметно приободряется, когда замечает, что Джордж расслабляется, и та грёбаная морщина всё же разглаживается.       — Да нет, ничего такого вроде, — хорошенько обдумав прошлые опыты периодов, негромко изрекает Джордж. — Единственное, я почти укусил своего бывшего терапевта в первый период после припадка и…       — Не новая вещь, — словно в этом нет беды, отмахивается Ферстаппен. — Как сказал Шарль, у тебя есть склонность к тому, чтобы пытаться меня сожрать, — улыбка британца вновь становится едва заметной, и Макс закатывает глаза: — Блядь, да шутка это. Выдыхай. Если что у меня есть программа и возможность съебаться из дома. Но, — он ловит своим взглядом серый взгляд истинного, — я знаю, что это не понадобится.       — Хорошо, — мягко отвечает на это убеждение Джордж, с искренней благодарностью смотря в ответ.       Повисает небольшая тишина. Расселл дёргается, когда нутро, подпитываемое периодом, внезапно недовольно рычит и подкидывает одно воспоминания, требуя довести его до конца. Джордж игнорировал это неделю, но в преддверии пика цикла — это будет сделать сложно. Блядь.       Вздыхает и вновь глядит на Макса, который успевает взяться за телефон, чтобы кому-то крайне агрессивно отписать.       — У меня есть просьба, — внезапно роняет Джордж, уводя взгляд в сторону. Макс, слыша этот неуверенный, но глубокий британский голос, невольно напрягается. Отрывает глаза от телефона и замечает то, как по шее и щекам истинного ползут пятна смущения. Ловит себя на мысли, что не может не потешаться, ведь в тот раз, в ожидании его жары, они были на противоположных местах. И он неловко о чём-то рассказывал и просил.       — Какая? Не завязывать твой узел в бантик в честь своего дня рождения? — глупо говорить первое, что приходит на ум, Ферстаппен, не сводя взгляда с парня. Тот на пару секунд замирает, осознавая сказанное, а после закатывает глаза. Бля, он всё ещё подводит истинного в понимании празднования двадцати восьмилетия.       — Очень смешно, — цокает языком Джордж. — Нет. Другая. Но если бы я мог — я бы не портил твой день рождения, — Макс хмурится на эту внезапную фразу, но ничего не успевает спросить, как Расселл продолжает: — Она слегка неловкая, и если ты не захочешь этого делать — я пойму.       — Ты меня интригуешь, — искренне издаёт голландец, несколько раз выразительно моргая. — Сейчас будет что-то про римминг?       — Что? Нет… Господи, почему ты об этом подумал? — переключаясь на эту тему, изумлённо спрашивает британец. Хмурится, сводя брови вместе, тем самым позволяя морщине недопонимания залечь между ними. Макс, заостряя на этом внимание, внутренне орёт.       — Ну, это не та вещь, которую ни с того, ни с сего начинают делать в сексе. И она неловкая. Хотя у меня не так много опыта в этом.       — Она странная в своём восприятии, но не по отношению к омегам. У вас смазка сладкая и… Так стоп, я не об этом, — прерывая себя на полуфразе, взмахивает руками Джордж под задумчиво-насмешливое выражение лица Макса. Останавливается, переводит дыхание, а после, смотря на истинного как-то слишком открыто, негромко говорит: — Вообще, я бы хотел, чтобы ты сделал гнездо… Ну, из моих вещей.       — Гнездо? — в голосе Ферстаппена слышится искреннее удивление. Голубые глаза смягчаются и словно улыбаются, когда внимательно изучают эту неловкость и смущение, которыми полнится Джордж.       — Ну… Да. Моё нутро с того утра требовательно нудит, желая окончить, так сказать, традицию до конца, но если ты не хочешь — я тебя не заставляю. Всё же я с ним уживался, и…       — Хорошо, — улыбается Макс, склоняя подбородок вперёд. Ловит себя на мысли, что забывает о том, что для альфы, из вещей которого уже сделали гнездо, это тоже очень важно и трепетно, как бы общество не затирало про большую эмоциональность именно омег. Это мило, что Джордж об этом просит. Как-то даже по-особенному, что ему это важно и что он хочет довести традицию до конца. — Я сделаю гнездо, а ты, так уж и быть, меня там трахнешь и окропишь семенем по традиции.       — Блядь, я так и знал, что ты будешь тянуть из этого прикол, — неловко тянет Джордж и спешит закрыть ладонями лицо. Макс с некой мягкой и нежной улыбкой рассматривает своего истинного, потешаясь тому, что впервые за долгое время ему удаётся смутить Расселла, а не наоборот. Вздыхает, откладывает телефон и подползает ближе к Джорджу. Аккуратно берётся за его руки и отводит в стороны, чтобы словить смущённый взгляд серых глаз.       — Прости за шутку, — тихонько начинает Макс. — Я не смеюсь с тебя или твоих желаний, ибо знаю, как это неловко. Просто… это мило, в каком-то понимании. А ещё немного нервно для меня, — Джордж рассматривает то, как скулы голландца покрываются румянцем. — Я всё ещё учусь уживаться со своей омежьей стороной, и такие разговоры или просьбы немного триггерят, и включают этот тупой защитный механизм.       — Если ты не хочешь — ты можешь не делать.       — Я хочу.       — Точно?       — Ну, я уже раз это сделал, — вскидывает плечами Макс, не видя в этом проблемы. — Не сказать, что я тогда слишком руководил своими инстинктами, но гнездо реально даёт странное чувство защищённости. Да и доведём традицию до конца. Всё же более важная грань доверия уже установлена, — тише добавляет он, намекая на свою метку. Джордж машинально косит глазами на залозу истинного, скрытую под футболкой.       — Спасибо, — всё ещё неловко кивает Расселл, когда вновь устанавливает зрительный контакт. Макс улыбается, пытаясь запечатлеть этот мягкий и редкий вид истинного в своей памяти. Оказывается, смущать приятно.       В момент телефон вновь гудит оповещением, и Ферстаппен, покосившись взглядом, моментально опускает плечи. Блядь. Всё же не получилось.       — Только это, Джордж, есть один нюанс, — со вздохом как-то виновато начинает Макс, и Расселл в момент поднимает испуганный взгляд на парня, всё ещё сидящего перед ним на коленях. Неприятное чувство, что он оттолкнул или испугал истинного своими просьбами и рассказами, вспыхивает внутри. — Мне нужно будет в понедельник на часа три-четыре отъехать на съёмку для журнала. Я, правда, целых три дня пытался отбиться от Алиссии с этим графиком, но, — голландец вздыхает, ударяя себя ладонью по бедру, словно выбивая кульминацию всех своих чувств, — это та съёмка, которую я перенёс после жары, чтобы твой запах на мне не ощутили, а потом разъезды и… Короче, сроки поджимают — оттягивать больше некуда.       — Бля, напугал, — заметно расслабляясь, мягко улыбается Джордж, прикрывая глаза. Нутро несогласно рычит на то, что сказал Макс, но человеческая половина глушит это, напоминанием, что из-за его периода жизнь у других не останавливается. Даже у истинного. — Я думал уже что-то серьёзное.       — Ну, в целом, это серьёзно, — парирует Ферстаппен. — Я бы не хотел тебя оставлять даже на час. Тебе будет больно.       — Но рекламные обязательства есть рекламные обязательства. Я понимаю, солнце, — мягко отвечает британец, ведя плечом. — Как-нибудь полдня без тебя выживу. В ванной с уточками покупаюсь, упаковку жвачек сожру, котов покошмарю.       — Не смей заходить к ним в комнату, — тут же вскидывая указательным пальцем перед его носом, более строго говорит Макс. — Они и так бедные вчера вечером от тебя уже убегали, как от чумы.       — Хорошо, обещаю, — пытаясь не смеяться, поднимает руки он вверх. — Это, ты ведь понимаешь, что от тебя будет пахнуть мной, периодом и сексом на съёмке?       — Не мои проблемы, — внезапно беззаботно и лукаво улыбается Макс, словно в этом нет проблемы. Будто это не он неделю назад просил эти моменты оставить между ними. — Я пытался это объяснить Алиссии, но если им так нужны эти фото, то…       — …будут наслаждаться этой аурой?       — Именно, — со смешком кивает Ферстаппен. А после в момент вновь становится серьёзным. — Точно нормально, что я отъеду?       — Макс, у меня будет твоё, точнее, наше гнездо. Полдня как-то без тебя переживу, — честно роняет Джордж, рассматривая эти тени сомнения на любимом лице. Нутро всё ещё несогласно рычит, но подавляется человеческой половиной.       — Ну хорошо. Договорились, — поддаваясь на эту уверенность, тихо соглашается Макс и, быстро чмокнув в губы истинного, подхватывается на ноги. — Я придумаю завтрак, а ты покорми котов. Давай-давай, в темпе-темпе!       — Они ведь меня шугаются, — со стоном пытается недовольничать Джордж, откидывая голову на спинку кровати. Делать этого совсем не хочется.       — А ты просто корм в тарелки насыпь и уйди, — навскидку предлагает самое простое решение Макс, задерживаясь в дверях. — Сам ведь ныл, что я тебя ограничиваю в действиях. Вот сейчас не ограничиваю. Всё, жду на кухне.       Расселл лишь закатывает глаза на это, а после всё же расплывается в какой-то добродушной улыбке. Ладно, быть может всё пройдёт не так уж и плохо.

***

      Суббота. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       17:32       Макс уже и забывает о том, что умеет чувствовать приближение периода своего альфы. То есть, конечно, вчера и сегодня нутро уже бесилось и бесится от понимания, что скоро природа альфы возьмёт верх, но Макс забыл то, какие чувства это вызывает. Возбуждение. Чёткое понимание, что он готов ко всем природным процессам. И самое, в каком-то понимании, ужасное, что убрав все барьеры и очертив все границы их отношений, его нутро, будто получило весь карт-бланш на эмоции и чувства. Ибо тот неловкий факт, что его организм не только возбуждается, но и выделяет смазку в крайне больших количествах (Макс уверен, что с наступлением периода — это будут крайне обильные выделения), слегка бесит. Душ он принимал уже дважды. И дальше, скорее всего будет хуже. Как он отбудет фотосессию в понедельник — вообще не ебёт, но Алиссия сказала, что возьмёт это на себя. И Максу искренне страшно, что за решение она может там придумать.       Когда он заканчивает разговор с ассистенткой, то решает найти Джорджа. Два часа назад он чем-то шуршал и матерился на кухне, а после, когда шум прекратился, словно исчез. У Ферстаппена не было времени его искать, взирая на то, что с этой вскрытой истинностью, судебными делами и травмами Джорджа, сейчас разбирается он, не позволяя Расселлу не только в них влезать, но и думать лишний раз. Стресс и перегруженные мысли — это последнее, что нужно ему в реабилитации после аварии, сотрясения мозга средней тяжести и припадка.       Впрочем, поиски истинного не затягиваются на девять лет, как до этого, ведь британец сидит на диване в гостиной и смотрит на панораму Монако. В целом, Макс понимает, что он там, ещё на втором этаже, ведь с приближением к лестнице и перилам, тёплая аура лишь возрастает в своём объёме.       Силуэт Джорджа уставший и понурый. Плечи опущены, голова склонена на бок, а участок вокруг шва очень сильно бросается в глаза фактом своего существования. Макс чувствует, что период истинного скоро, ведь нутро просто-таки орёт о помощи и том, что обычно происходит в спальне.       — Ну как ты? — мягко интересуется Макс, присаживаясь на диван подле Джорджа. Тот лишь устало выдыхает и поворачивается к нему, позволяя увидеть то, как серость глаз уже отдаёт красными огоньками. На лбу пролегает небольшая испарина. Это ещё не период, но самая граница перед.       — Нормально.       — Пиздишь, — ровно возражает Ферстаппен, чувствуя, как нудит нутро в преддверии периода истинного. Оно подталкивает действовать уже, но, быть честным, Макс ловит себя на мысли, чтобы он, действительно, затраханным не был через четыре дня. Нет, это, конечно, прикольно, но перспектива секс-марафона у него впервые, и он не особо понимает, как к ней относиться. Очевидно, позитивно. — Говори правду. Я ведь поручился за тебя перед терапевтом.       Джордж дёргается из-за этого факта и понимает, что как бы там не было, но тот факт, что он может причинить Максу боль — пугает. Нутро скулит о тепле, которое уже отдаёт неприятными ощущениями, то и дело смазывая по диафрагме.       — Хуёво, но это и не удивительно. Первый период после припадка — нутро не только начало разогреваться немного раньше, но и слишком быстро это делает. Точнее быстрее, нежели обычно.       — Понял, — кивает Макс, осознавая, что остаётся лишь ждать. А после заостряет своё внимание на пострадавшей руке. — Давай снимем уже тебе бандаж.       И не дожидаясь согласия Расселла, аккуратно берётся за липучки, чтобы снять этот медицинский фиксатор. Джордж почти что блаженно стонет, когда выпрямляет руку. Тупая боль — едва уловимая, но всё ещё присутствует. В любом случае, она не такая острая, как была неделю назад. Животная половина пару секунд довольно воет, наконец-то ощущая всю свободу действий.       — Я мечтал об этом неделю.       — Я думал, что ты дрочишь правой рукой, — тупо шутит Макс, и Расселл тут же глядит на него взглядом, а-ля: «очень смешно». Но тот, будто бы не замечает этого напускного недовольства, концентрируясь на том какие всё-таки тёмные круги под глазами, отдающими красным и как болезненно, в целом, выглядит истинный. Он замечает то, как моментами Джордж морщится, словно ощущая внезапные болезненные спазмы, но старается отчаянно не подавать виду.       Аккуратно Макс подаётся вперёд, не позволяя британцу увести взгляд, и кладёт ладонь на грудь, слегка поглаживая круговыми движениями. Позволяет нутру испускать не только феромоны успокоения, но и соблазнения, отчего с неким предвкушающим чувством ожидает реакции Расселла.       — Макс, что ты делаешь? — ровно интересуется Джордж, не отрывая взгляда от любимого лица, светящегося озорством и лукавостью. Чувствует, как голландская рука уверенно соскальзывает с груди и, минуя пресс, оказывается на паху. Парень беззастенчиво поглаживает его член поверх ткани, то и дело пальчиком задевая резинку штанов, будто бы в желании зацепиться и снять.       — Ничего, — спокойно отвечает Макс, давя откровенно ублюдски довольно-ехидную улыбку. Возбуждение истинного прекрасно чувствуется тактильными ощущениями. — А что, я что-то делаю? — и, не дожидаясь ответа, всё же запускает ладонь в штаны, оттопырив резинку.       — Ты когда-нибудь сведёшь меня с ума, — честно выдыхает Расселл, чувствуя, как тоненькие пальцы парня скользят по стволу. Не обхватывают, не сжимают, лишь едва касаются подушечками пальцев, показывая своё присутствие.       — Не понял, — в момент серьёзно начинает Ферстаппен, сощуривая глаза и подаваясь немного вперёд, — то есть, ты всё ещё не без ума от меня?       — Блядь, солнце…       Тихий смешок теряется в хриплом стоне, когда Макс всё же обхватывает его член, большим пальцем выводя различные узоры на головке, тем самым размазывая смазку. Джордж делает рваный вздох и чувствует, как нутро, разогретое предстоящим периодом, одобрительно мурчит, затаиваясь. В воздухе начинает отчетливее сквозить тёплая лаванда.       — Мне всё ещё нужна практика, — едва заметно усмехается Макс, ведя ладонью вверх-вниз. Резинка спортивок неприятно давит на руку и отвлекает. — Приподнимись, — Джордж послушно исполняет просьбу, тем самым позволяя истинному спустить штаны к середине бёдер.       — Тебе не обязательно это дел…       — Закройся и не беси меня, иначе точно откушу член, — с мягким давлением прерывает все эти глупости и эту бесящую неуверенность Ферстаппен, ловя взгляд серых глаз. — Не будь мной. И вообще в нашей паре за загоны отвечаю я, — с неким многообещающим задором заканчивает Макс, расплываясь в крайне лукавой ухмылке.       Джордж наблюдает за тем, как парень медленно наклоняется вперёд, до последнего удерживая его взгляд. Лишь когда угол не позволяет безболезненно смотреть, опускает глаза вниз на возбуждённый член. Дотрагивается пухлыми губами до головки и вместо того, чтобы обхватить, ведёт ей по контуру уст, смазывая предэякулятом. Солёный вкус начинает играть на языке Макса. Это действие выбивает сдавленный стон понимания из груди Расселла, и он машинально опускает свою ладонь на голову истинного. Быть может, Макс и не сумеет взять его в рот полностью, но он точно знает, как сделать так, чтобы кончить хотелось от пары секунд минета. Просто изверг.       — Бля, Ма-акс… — со стоном выдыхает сквозь зубы Джордж, откидывая голову на спинку дивана. Чувствует, как язык истинного наконец-то медленно обводит головку его члена, а после скользит вниз. Небольшие клыки Макса, те, которые Расселл видел лишь единожды в своей жизни, покусывают, моментами царапают нежную кожу его ствола, после чего эти невероятные вишнёвые губы тут же смазывают кратким поцелуем.       Джордж почти что ласково поглаживает парня по голове, погружая пальцы в шелковистые волосы. Ощущения невероятные. Какое-то долгожданное расслабление, смешанное с наслаждением и эйфорией, работает, как самое дорогое и лучшее обезболивающее. Он пытается размеренно дышать, когда язык Макса вылизывает его член, словно леденец. Но, когда левая ладонь голландца медленно скользит по его внутренней стороне левого бедра, достигая пальцами яиц, и слегка ведёт ноготками, вызывая то ли щекотку, то ли приятное покалывание, невольно дёргается, крайне судорожно втягивая воздух. Макс определённо знает, что делает. Чувство приятного тепла собирается в паху.       Ферстаппен вновь возвращается к головке и, обхватив губами, очень медленно и томительно опускается вниз. Расслабляет горло и позволяет члену ударятся о глотку. Правой рукой ведёт вверх-вниз в той половине члена, которую физически не может заглотить, левой — уверенно сжимает яйца и тут же слышит, как Джордж со стоном бормочет что-то неприличное себе под нос. Максу хочется пошутить, что материться плохо, но чувствует, как ладонь Расселла в его волосах, слегка сжимается, но пока не пытается влезать в процесс. Это заставляет слегка прибавить в темпе. Попытки взять как можно глубже вызывают очередные слёзы и желание закашляться.       В момент всё же сдаётся, выпускает член изо рта и за ним тянется тоненькая нить слюны, за которую тут же ухватывается вниманием Джордж. От этих блестящих пухлых губ и его покрасневшей головки — становится дурно. В хорошем смысле. Чувствует, как нутро, подпитываемое скорым первым этапом, одобрительно мурчит на эту невероятную картину. Волна оргазма тут же собирается клубком приятной вибрации и тепла внизу живота. Макс не даёт ей упасть надрачивая рукой. Держит то крайне интенсивный темп, то специально замедляется, когда улавливает, что истинный начинает сбито дышать.       — Легчает? — с этой фирменной ухмылкой спрашивает Макс, рассматривая, как разбиваются и без того остатки самообладания истинного. Глаза, отдающие красным, блестят; рот, издающий сдавленные, но сладкие слуху голландцу стоны, обрамлён искусанными от наслаждения губами, а крылья носа слишком быстро подлетают в попытках нормализировать дыхание. Передние пряди — мокрые, и Макс не уверен, что это от испарины.       — Сейчас мне очень… блядь… Хорошо… — выдавливает из себя Джордж, чувствуя, как мягкая ладонь истинного на члене заставляет чувствовать все нервные окончания в теле. — Бля-я…       Макс удовлетворённо улыбается и вновь подаётся вперёд. В этот раз сразу же насаживается ртом до тех пор, пока может, и начинает крайне интенсивно и быстро сосать. Пытается не только держать темп, но и наращивать прямо пропорционально рваным вздохам Джорджа. В момент ощущает, как левая ладонь истинного медленно, но уверенно сжимает его волосы и плавно начинает забирать на себя управление.       С тем напором с которым Расселл заставляет его скользить ртом по своему члену, позволяя своей головке не только биться о гланды Макса, но и случайно соскальзывать вниз по горлу, вызывая не только желание закашляться, но и проверяя рвотные рефлексы, голландец не успевает сориентироваться. Случайно задевает клыками кожу ствола, отчего Джордж болезненно шипит и негромко матерится себе под нос, ощущая неприятное жжение. Макс хочет отодвинуться и проверить всё ли хорошо, но ладонь, которая ещё двадцать минут назад была в бандаже, не позволяет этого сделать, удерживая и направляя его голову в нужном движении. От этого слёзы не просто покрывают глаза, но и размывают взор.       Ферстаппен начинает более агрессивно массажировать яйца Джорджа, когда чувствует, что тот подходит к пику. Стоны становятся более хриплыми, движения рванными, а бёдра подаются навстречу, отчего правой ладонью Макс вжимается в его талию, словно заставляя сидеть на месте.       — Я сейчас!.. Блядь, Макс…       Джордж чувствует, как оргазм, держащий его на грани последние две минуты, наконец-то накрывает тело. Приятное покалывание расползается по телу, даруя неописуемое чувство наслаждения и выброса напряжения. Он дёргается от волны разрядки и запрокидывает голову назад, ослабляя хватку волос Макса. Но тот всё равно продолжает держать темп, помогая себе руками: одной дрочит, а второй всё ещё сжимает яйца. Ферстаппен посасывает головку члена, делая ещё несколько плавных скольжений головой вверх-вниз. Чувствует, как тёплая сперма заливает его рот, отчего часть машинально сглатывает, вторую — размазывает по стволу.       Когда член истинного теряет свою плотность, наконец-то выпускает изо рта, позволяя ему упасть на лобок. Отодвигается и с какой-то многозначной усмешкой оглядывает тяжело дышащего, полностью разбитого истинного, который, кажется, теряет связь с реальностью.       — В этот раз получше получилось, да? — лукаво интересуется Макс и, словив затуманенный взгляд Джорджа, слишком медленно облизывает свои губы, убирая остатки спермы и смазки. Расселл на это негромко и, скорее всего, рефлекторно рычит сквозь зубы, чувствуя, как нутро одобрительно отзывается на это действо и картину, в целом.       — Блядь, это было… — он запинается, и Ферстаппен концентрирует внимание на том, как тяжело вздымается его грудь. — Это было очень хорошо, Макс…       — Какая-то скудная оценка, — внезапно серьёзно-обиженно издаёт Ферстаппен, внимательно наблюдая за тем, как красные глаза Расселла с очевидным замедлением останавливаются на нём. Расширяются от недопонимания и некого испуга. На пару секунд виснет тишина, и когда Джордж хоть немного развеивает туман в мозгах, открывая рот, Макс вновь неожиданно добавляет: — Молчи и ничего не говори. Не нужно себя закапывать. Шутка это. Но видел бы ты своё лицо.       — Ты невыносим, — с усталым вздохом подытоживает Джордж, ловя себя на мысли, а наступит ли тот момент, когда Макс после секса или оральных ласк будет выбивать его из колеи только оргазмом, а не разговорами и шутками.       — Стараюсь, — с довольной улыбкой говорит Ферстаппен, приваливаясь боком к спинке дивана. Уперев локоть в неё, кладёт на ладонь голову. Рассматривает наконец-то расслабленного и ни о чём не думающего истинного, который блядски прекрасен в этот момент наслаждения и пульсирующей разрядки, и негромко спрашивает: — Тебе полегчало?       — Мг, — с очевидной тенью блаженства отзывается Джордж, кивая запрокинутой головой. — На самом деле, очень.       — Я рад это слышать, — честно добавляет Макс, изучая чёткую линию подбородка британца. — Значит мои умения не так уж и плохи.       — Твои умения в минете — ахуительные, если честно. Рот маленький просто, — с тенью смешка неожиданно говорит Расселл и шипит, когда истинный с большого размаха хлопает его по больному плечу. — Блядь, больно!       — Во-первых, это ты большой! Но я не жалуюсь, если что. Это просто тебе хуйню нести нужно переставать, — тут же возмущённо заявляет Ферстаппен. — А, во-вторых, прости, я забыл, — более мягко добавляет он и, подаваясь вперёд, оставляет тёплый поцелуй на месте удара. — Но если ещё раз так скажешь — будешь до конца жизни истории парней о минете слушать и в ладошку дрочить, понял?       — Понял, но это шутка.       — Хуёвая шутка…       — Ну, если так подумать, то да.       — Расселл, блядь! — сощуривая глаза, шикает Макс и останавливает себя за секунду до, как бы вновь ударил истинного по тому же плечу. Больной, чтоб его! — Я говорил о том, что твой юмор — вот этот британский — хуй поймёшь. По крайней мере, я его не понимаю.       — От того, что не понимаешь, шутки не перестают быть хорошими.       — Думай так, — фыркает Макс, возвращаясь в обратное положение. Джордж лишь мягко улыбается, замечая эту наигранную злость и хмурость, которые скорее делают Ферстаппена милым, чем грозным. Блядь, он такой прекрасный. — Точно полегчало? — пытаясь сгладить углы и точно убедиться в своих умениях, ещё раз спрашивает голландец менее заведённым голосом.       — Да точно, — тише подтверждает Расселл, как-то вообще не думая о том, что развалился на диване с опущенными штанами перед панорамными окнами. Но, в целом, дом Макса на возвышении и даже при большом желании эту картину никто не заметит. — Всё же, это ещё не период, лишь предсостояние… В любом случае, спасибо, солнце.       Макс едва заметно кивает, совсем не двигаясь. Всё ещё изучает профиль истинного, словно пытаясь впитать каждую деталь, родинку и морщинку себе в память. Пока что он ещё больше просто-Джордж, чем альфа-Джордж. Не сказать, что он боится, но это будоражит сознание. То, каким может предстать его истинный альфа. То есть, в каком-то понимании, он уже видел Джорджа во всей его природной силе, но там у него вообще восприятия окружающего мира не было. А тут период, где для альфы главное: безопасность, защита и размножение. Логическая цепочка вновь подводит к сексу и узлу, отчего глупая, но довольна резонная мысль появляется в голове.       — Интересно, а может ли узел открыться во рту? — внезапный вопрос заставляет размазанного Джорджа глупо моргнуть и, опустив подбородок вниз, крайне пронзительно искоса посмотреть на парня, который задумчиво закусывает нижнюю губу.       — Ты сейчас серьёзно? — не зная, как реагировать, ровно спрашивает Расселл. В ушах всё ещё немного шумит от пережитого оргазма.       — Ну да, я никогда об этом не задумывался и не сталкивался, — беззаботно вскидывает плечами Макс. — Что странно, и Шарль никогда не делился опытом, — скорее в сторону, нежели Джорджу задумчиво добавляет он.       — Солнце, никакой альфа не позволит доводить его к пику минетом, ведь, если мы говорим о периоде или сексе с включённой животной половиной, у альф есть чёткая задача — размножение.       — То есть, нет?       — Хочешь проверить? — вскидывая бровью, со смешком спрашивает Джордж. — Поверь, мои инстинкты заставят меня, в любом случае, тебя трахнуть.       — Да будет щенок! — как-то глупо, но торжественно восклицает Макс, взмахивая левым кулачком, словно при победе, и Джордж недоверчиво покачивает головой.       — Господи, сколько тебе лет?       — Думаешь, будет два? Я уже за той чертой, когда риск двойни возрастает?       Джордж глядит на широко улыбающегося Макса и в момент слишком остро осознаёт любовь к этом человеку. Вот чёткое понимание, что как хорошо, что он существует и, что он его.       — Я люблю тебя, Макс, ты ведь знаешь это?       — На второй круг с минетом не пойду, и не проси, — с маленькой ухмылкой как-то размеренно отвечает Ферстаппен, поднимаясь на ноги. Джордж лишь улыбчиво хмыкает, с крайней гранью нежности за этим наблюдая. — И вообще я в душ, а ты можешь пока что над ужином подумать.       И, наклонившись вперёд, Макс оставляет быстрый, но ласковый поцелуй у шва на голове Джорджа, а после уходит прочь, игнорируя то, как член истинного при мысли о втором минете вновь податливо дёргается вверх. Всё же и его член требует разрядки, как и сам он холодного душа, чтобы придавить возбуждение и другие моменты.

***

      Воскресенье. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       02:34       — Ма-а-акс…       — М-м?       — Проснись.       — Джордж, я хочу спать… — с зевком отмахивается Макс, сбрасывая ладонь истинного со своего плеча. — Отвали.       — Макс, блядь!       Резкое, низкое рычание заставляет Ферстаппена машинально подпрыгнуть на кровати, быстро моргая, в попытках избавиться ото сна и понять, что от него хотят. Джордж сидит рядом и крайне тяжело, судорожно дышит, прижимая левую руку к животу. В правой — бутылка с водой. Глаза насыщенно красные и блестят в свете луны, губы тонкие и сухие, а из-под верхней показываются клыки, ведь едва уловимое, непрерывное рычание не прекращается. Лицо бледное и на нём прекрасно виднеется пот. Не просто испарина, а полноценные капли, которые время от времени срываются вниз. Взгляд, в целом, какой-то лихой и будто в тумане, что моментально напрягает Макса, пытающегося перестроиться на волну бодрствования и понять, что ему нужно делать.       — Джордж, тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает очевидное Ферстаппен, тут же ощущая, как омега-нутро взволнованно мечется, пытаясь собраться. Чёткое понимание той самой помощи подпитывает его возбуждение.       — Мг, — с глухим рычанием выдавливает из себя Расселл, тут же прикладывая бутылку воды с мятой к губам. — Я не хотел тебя будить, но я уже час в этом состоянии и мне не легчает.       — Господи, почему ты сразу не разбудил? — выпутываясь из одеял, всё тем же взволнованным тоном задаёт риторический вопрос Макс. Подползает ближе и берёт лицо истинного в свои руки. — Я могу что-то сделать или же сразу…       — Сделай гнездо, — не давая договорить, обрывает его Джордж, тут же морщась от боли. Этап обжигает диафрагму, и не позволяет расслабиться ни на секунду. Сдерживать нутро крайне трудно. Подаётся вперёд и утыкается лицом в залозу истинного, втягивая феромоны вишни, сплетённые со своими. В этот раз нутро не так просто обмануть, взирая на их грань эмоциональной связи. — Пожалуйста, — он пытается добавить это мягко, но голос отдаёт вибрацией в плечо, и Макс, застывший на пару секунд, медленно и как-то неуверенно кивает. Не осознаёт, но ласково начинает поглаживать затылок, погружая пальцы в волосы. — А я пока душ приму…       — Тебе больно, Джордж. Может не нужно терпеть? И…       — Я вытерплю. Нутро сейчас слишком остро требует окончить традицию.       Голос Джорджа — это полноценное рычание, и Макс ловит себя на мысли, что в прошлый раз так не было. В летний период его голос отзванивал рычанием, но не был им. И не то, чтобы это пугает, тут скорее идёт осознание, что природа сейчас давит на Джорджа куда сильнее, а значит и больнее ему куда больше. Нутро от этой мысли нудит, требуя помочь истинному прямо сейчас.       — Джордж, я могу…       — Просто сделай, — на каких-то последних силах выдавливает из себя Расселл и всё же отодвигается. Слезает с кровати и вновь прикладывает горлышко бутылки к губам. Быстрым, слегка подбитым, если можно так назвать, шагом доходит до двери ванны и скрывается за ними. Через десять секунд слышится звук душа.       Макс, сон которого окончательно пропадает, когда это ощущение сауны в воздухе доходит до сознания, приходит в себя спустя где-то полминуты и как-то машинально встаёт на ноги, пытаясь понять, как делается гнездо. В тот раз он сделал это всё на автомате, придя в себя уже внутри одеял и ощущая защиту от ауры Джорджа. Сейчас же, мозги, которые плывут, а нутро, которое волнуется за истинного, требуя помочь, несильно помогают.       Глубоко вздыхает, ведёт руками от себя вниз, словно успокаиваясь, а после позволяет животной половине включиться больше. Она сразу же подталкивает его к диванчику у окна, где Джордж со вторника держит свой чемодан с вещами. Искреннее предложение Макса воспользоваться гардеробной и наконец-то перенести часть вещей туда, Расселл как-то откинул, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Да, чёткое понимание, что, несмотря на то, что практически с начала отношений они и так проводят большую часть времени у Макса, всё же есть. Но в преддверии периода признавать тот факт, что тут скорее альфа переезжает жить к омеге, а не наоборот, чувствовалось бы, как предательство природы. И плевать, что это вновь о стереотипах, и просто-Джордж бы, наверное, согласился. Макс, осознавая всю щепетильность ситуации, решил отложить разговор на потом.       Чемодан, оказывается, открытый и к какому-то ироническому смешку Ферстаппена — идеально укомплектованный. Даже с одной рукой Джордж умудряется поддерживать идеальный порядок, показывая свою педантичность. Нутро неодобрительно рычит на новые вещи без ощутимого запаха, и Макс, несильно беспокоясь за реакцию истинного, все ненужные отбрасывает в сторону, ища то, что точно придётся по вкусу внутреннему омеге и желанию безопасности. Руки быстро перебирают одежду, пока рецепторы дают ей оценку. И Макс ловит себя на глупой, крайне дурной мысли, что он сейчас реально, как персонаж из мультика, который роется в чём-то, а вокруг него летают вещи.       Когда в руки попадается та глупая голубая толстовка с прифотошопленными лицами, которую Джордж предлагал надеть ему в Австрии, но в итоге уступил свою, он зависает. В целом, запах истинного — отчётливый, но нормально ли будет трахаться, если на него в момент секса лицо Кими будет смотреть? Хмурится, а после всё же уверенно отбрасывает, думая, что как-нибудь в другой раз.       «Господи, секс втроём тебя просто преследует…» — ехидно поддёргивает внутренний голос, и нутро на это неодобрительно шипит. Макс подхватывает отобранные вещи, бросает их на постель и, не останавливаясь, спешит в гардеробную, к той одежде, которая раньше была Джорджа, но стала его. Быстро хватает любимое серое худи (всё то же из Австрии), несколько футболок и, когда уже возвращается к кровати, подхватывает у тумбочки спортивки Расселла, которые он не бросил в грязное.       Вода всё ещё шумит, пока Макс, прислушиваясь к нутру, распихивает вещи по разным местам кровати. Во-первых, это странные ощущения. Какое-то тепло, понимание дома, защиты и важности. Во-вторых, раньше, когда он подавлял свою суть и даже близко не думал, чтобы когда-нибудь этим заниматься, он и представить не мог, что даже в этом хаотичном, кажется, занятии — есть логика и правильность. Макс бы запросто свалил всё в одну кучку под подушки и матрас, но нутро недовольно шипит и царапается, если он кладёт что-то не туда. Вот какое-то внутреннее понимание того, как должно быть лучше, заставляет дотошно раскладывать всё по своим местам. Магия. Хотя скорее, природа.       Когда одежда заканчивается, а кровать с вещами Джорджа начинает походить на сад с пасхальными яйцами, которые нужно найти, он инстинктивно залезает на постель, прислушиваясь к своим ощущениям. Что-то не так, и Макс, вновь оказывается стоящим у изножья, пытаясь понять, что нужно изменить. Ответ приходит быстро, отчего, поддаваясь на порыв, он быстро подходит к двери ванной, заглядывает, видя истинного за стеклянной дверью душа и, не выказывая своего присутствия, хватает рукой влажную от пота футболку Джорджа, в которой тот спал. Закрывает дверь и тут же запихивает её между подушками. Нутро заметно успокаивается и довольно мурчит, когда он, стоя у края кровати, рассматривает своё творение.       В момент осознаёт, что, наверное, в топе самых внезапных причин из-за которых он просыпался посреди ночи, эта будет на первом месте. Это заставляет глупо улыбнуться. Попытки принять свою омежью сторону приводят к тому, что практически в три часа ночи он делает гнездо, чтобы Джордж, если говорить прямо, там его трахнул. Животная половина на это как-то одобрительно нудит и затаивается, а сам Макс слишком в противоречивых чувствах, чтобы понять, как к этому относиться. Хотя, в любом случае, позитивно.       Дверь душа хлопает слишком агрессивно. Ферстаппен не решается обернуться, ощущая рецепторами, как сгущается и горит вокруг воздух. Через несколько секунд тёплые ладони истинного опускаются на его талию, а влажная от душа грудь прижимается к спине, заставляя футболку намокнуть.       — Я так понимаю, больше терпеть не будешь, — со смешком говорит Макс, чувствуя, как тяжело дышит Джордж, обдавая горячим дыханием его загривок.       — Мой…       — А… У нас такая стадия, — острее чувствуя возбуждение в паху на это негромкое рычание альфы себе на ухо, более неловко и как-то недоумённо издаёт он. Джордж требовательно и, можно сказать, властно ведёт руками по его талии, время от времени сжимая если не до боли, то до этой грани, когда ещё немного и останутся синяки.       — Я пытаюсь не давать нутру власть, но оно напирает… — внезапно более человечным тоном, что всё равно фонит рычанием, говорит Расселл, втягивая эти вишнёвые феромоны, которые пульсируют в воздухе. Трётся носом об ушную раковину и волосы вокруг, ощущая, как слегка напрягается в его объятиях истинный.       — Просто расслабься, — мягко и тихо говорит Макс, не решаясь пока что что-то делать. Лишь позволяет нутру окутывать их аурой успокоения и соблазнения. — Всё будет хорошо…       — Я не хочу тебе навре… блядь… …дить…       — Всё будет хорошо, — с уверенностью негромко заверяет Ферстаппен и всё же поворачивается лицом. — Это ведь просто секс. И он у нас уже был…       Голубые глаза сталкиваются с красными, и сразу же цепляются за странную темноту в глубине зениц. Словно это — то самое животное сознание, с которым всё ещё борется Расселл и которому не позволяет полностью взять верх. Это по-странному будоражит. Макс осознаёт, что этой темноты не было в разговоре до этого, и не было в прошлый период. Насчёт припадка он не уверен, ведь Джорджа он увидел уже после того, как укололи успокоительное.       Макс опускает ладони на голую, тяжело вздымающуюся грудь истинного и первым подаётся вперёд, чтобы поцеловать. Клыки Расселл больше не прячет, просто пытается не сделать ещё меток-шрамов голландцу, когда с большей агрессией и напором вливается в процесс. Уверенно запускает язык в рот и словно пытается вылизать, пока ладонями сжимает талию истинного, прижимая к себе. Макс издаёт изумлённый стон, когда осознаёт, что член истинного, скрытый лишь одним полотенцем на бёдрах, уже стоит и толкается ему в пах, чуть выше его возбуждения. Конечно, это не страшно, но нутро крайне податливо мурчит на эти ощущения.       Всё же Джордж отпускает себя. Чувствует, как альфа выбивает человеческую половину из сознания, оставляя его лишь сторонним наблюдателем, но при этом сохраняя баланс и доступ к мыслям с чувствами. Макс в его руках ощущается слишком хрупким, но от того не менее желанными. Его истинный омега.       Правая ладонь Расселла в момент опускается на шею парня, берясь за загривок, и властно заставляет откинуть голову назад, тем самым открывая больший доступ к залозе. Он глухо рычит ему в ключицу, а после припадает ртом к своему имени и двум точкам его метки. Прикусывает кожу, царапает клыками и вылизывает, агрессивно целуя. Понимание, что от залозы исходит не только вишнёвый сладкий аромат, но и его холодная аура лаванды, что на ней есть метка — заставляет Джорджа почти что покладисто мурчать. Хотя это всё ещё скорее слышится, как рычание.       Левая ладонь ползёт вниз, опускается на ягодицу и сильно сжимает, ощущая эту мягкость и податливость, которой сейчас полнится истинный. Макс не решается особо действовать. Едва перебирает пальцами по бокам Джорджа, чувствуя, как этот напор и откровенное наслаждение британца им, отдаёт в возбуждение и желание быть оттраханным своим истинным альфой. Каждый раз, когда зубы Расселла оставляют после себя болезненную метку, его тёплые и тонкие — а ещё мягкие, ужасно мягкие — губы тут же извиняющееся целуют пострадавшее место. Словно просто-Джордж пытается извиняться за альфа-Джорджа.       Макс не понимает в какой момент ладони истинного подхватывают края его футболки и оставляют его лишь в одних шортах, но не может не застонать, когда Расселл захватывает губами его сосок. Запускает ладони в волосы, словно прижимая его голову к себе, а после в момент пакостливо правой скользит вниз и словно случайно сбивает полотенце к их ногам.       — Терпение, блядь, — глухим низким голосом отзывается ему в грудь Джордж, пытаясь вжать в себя. Ферстаппен негромко хохочет себе под нос, тут же закусывая губу, когда ощущает, как член любимого утыкается ему вниз живота, смазывая предэякулятом.       — Странно, что это мне говоришь ты, — так же в полголоса со смешинкой говорит Макс и не успевает сориентироваться, как британские ладони, слегка приподняв его над землёй за бока, бросают на кровать. — У меня дежавю, — выпаливает первую пришедшую мысль он, приподнимаясь на локтях. Рассматривает полностью нагого Джорджа у изножья кровати. Взгляд смазывает по крепким мышцам плеч, груди, пресса, и останавливается на большом, стоящем члене с розовой головкой. Макс сглатывает, цепляясь глазами за эту россыпь вен, и вновь смотрит вверх. Ловит красный взгляд любимых глаз и чувствует, как от истинного исходит сила. Невероятная сила, пульсирующая в каждой клеточке. Его истинный альфа. — Надеюсь, в этот раз ты сдерживаться не будешь, — тихо, но крайне соблазнительно добавляет он, как-то подмигивая.       — Мой…       Грудь Расселла вздымается в рваном, тяжёлом дыхании, когда он осматривает своего истинного омегу в гнезде из своих вещей. От понимания, что его признают, как своего альфу, слишком остро отдаёт в природные инстинкты — в чёткое желание овладеть Максом прямо сейчас. Закончить эту блядскую традицию. Закрепить это окончательно.       Красные глаза заостряют внимание на спальных шортах Ферстаппена, и он с уверенностью подаётся вперёд, чтобы за них взяться и снять. Макс слишком обескураженный тем, как Джорджу удаётся это сделать одним движением (особенно взирая на то, что он даже не приподнимается), чтобы хотя бы хохотнуть. Его собственный член даёт ему лёгкую волну тока от ощущения свободы, и крайне соблазнительно блестит в свете луны.       Джордж отбрасывает вещь куда-то в сторону и вновь наклоняется, чтобы наконец-то залезть в гнездо и скрепиться узлом.       — Эй-эй, куда? — внезапно серьёзно спрашивает Макс, упираясь стопой в плечо Джорджа и тут же отталкивая его обратно. Тот изумлённо зависает у изножья, немного наклонённый вперёд. Хмурится и смазывает внимательно-недоумённым взглядом красных глаз по лежащему парню перед собой. — Раз по традиции, то по традиции.       Расселл, мозги которого сейчас в тумане, хмурится и непонятливо ведёт головой, рассматривая истинного. Он выглядит до ужаса серьёзным и чего-то выжидающим. В каком-то понимании напряжённым и готовым к бою, словно отстаивать себя и своё гнездо. В момент человеческая половина всё же подкидывает разгадку, и Джордж всё же спрашивает:       — Я могу зайти в твоё гнездо?       — Нет, не можешь.       — Не могу?!.. — недовольно напрягается Расселл, чувствуя, как нутро отдаёт в понимание своей силы и очевидной нужды. Держится, прикладывая все силы, чтобы сконцентрироваться на недоумении, почему ему отказал его же истинный.       — Это было сухо, Джордж, — словно это очевидно, уверенно заявляет Макс, взмахивая рукой, которой тут же ударяет по постели слева от себя. — Хочу нормально.       — Макс, ты… — шёпот в конце походит на рычание. Расселл затыкается на полуфразе и встряхивает головой, пытаясь прийти в себя. Впрочем, нутро от этого мини-ритуала природы сейчас в полном экстазе. — Мой истинный омега, — тихо начинает он, исподлобья глядя на Макса, — позволишь ли ты мне, своему истинному альфе, войти в гнездо? Обещаю его беречь и не подводить твоё доверие.       — Про потомство ничего не скажешь?       — Я просил тебя больше так не говорить, — терпеливо бубнит себе под нос Джордж, чувствуя, как желание овладеть Максом, нарастающее с каждым стуком залозы, прерывается блядской неловкостью от этого разговора. В целом, он сам попросил истинного вновь сделать гнездо.       Ферстаппен молчит и прислушивается к своему нутру. Оно откровенно радостно мурчит на происходящее, и понимание природы впервые не вызывает в нём смущение и желание провалиться сквозь пол. Сейчас он хочет лишь Джорджа и хочет ощутить его в себе.       — Ладно, иди сюда, мой ручной волк…       — Я — альфа! — тут же протестующе рычит нутро, и Джордж даже не пытается его заткнуть. Макс улыбается этому и ловит себя на мысли, что истинный, несмотря ни на что, крайне милый. Господи, либо он действительно поехал, либо его личная машина для убийств, действительно, милая.       — Конечно…       Макс всё же успевает усмехнуться первее, нежели губы Расселла обрушиваются на него. Требовательно, напористо, животно. Сминают, словно хотят съесть. Тело Джорджа придавливает его к кровати, и понимание этой силы вновь остро ударяет по сознанию. Ферстаппен протяжно стонет, когда правая ладонь истинного, едва задевая член, тут же ползёт между ног и обводит круговым движением кольцо мышц. Там крайне влажно. И это не удивительно — омега готовится исполнить свою прямую обязанность равно пропорционально приближающемуся периоду альфы. Впрочем, как и второй во время жары.       Джордж хрипло стонет, когда Макс позволяет себе взяться за его член и крайне томительно вести ладонью вверх-вниз. Поцелуя не прерывает, пытаясь насытиться этим напором и моментом очередной доминации. Покусывает губы Расселла, ловя каждый звук, вырывающийся из его рта, пока сжимает его ягодицы. Довольно болезненно, но откровенно приятно.       Макс не успевает сориентироваться, как Джордж внезапно переворачивает его на живот, придавливая сверху. Упирается лицом в подушку, под которой спрятана футболка истинного и пытается расслабиться. Но быть честным эта внезапная смена обстановки пугает. Особенно остро она ощущается в тот момент, как Расселл, сев на его бёдра, подаётся вперёд, накрывая своим телом, отчего член смазывает вдоль задницы, напоминая о своём возбуждении. Джордж обдаёт горячим воздухом сквозь клыки его лопатки, спускаясь вниз вдоль хребта, а Макс ловит себя на испуганной мысли, что как-то не готов к сексу без подготовки. Размер Джорджа его порвёт.       — Schatje?       — Молчи, — с давлением в голосе отзывается на этот испуганный голос британец, чувствуя напряжение в теле под собой. Нутро на это недовольно шипит и тут же подталкивает более нежно скользить руками по телу истинного. Очерчивать изгибы, наслаждаться шелковистостью кожи и упругостью задницы. Это не расслабляет, Макс ловит себя на мысли, что становится лишь более страшно, взирая на то, что он не видит взгляда Джорджа и что он там сзади делает. Пытается размеренно и глубоко дышать, ведь нутро всё ещё крайне непоколебимо в своём истинном альфе.       Внезапно Расселл берётся руками за ягодицы и начинает их интенсивно мять, оттягивая в стороны и вверх, наблюдая за тем, как каждый раз вздрагивает истинный в его руках и напрягается его спина, играющая мышцами. Почему-то сейчас остро хочется ощутить и закрепить то, что это тело — его, что этот омега — его, что Макс — его. Животная половина, руководящая сознанием и подпитываемая своими феромонами с аурой, которыми пропитано гнездо, лишь одобрительно бурлит, желая скорее довести традицию до конца. Член болезненно пульсирует. Всё ещё сдерживается, доверяя этому балансу половин. Пыл этапа понемногу опускается вниз, переставая истязать.       В момент Джордж ведёт ладонью вдоль ягодиц, разводит их и сразу же запускает два пальца. То ли сдавленный стон, то ли хриплое хныканье срывается в тишину спальни с губ не ожидающего Макса, но тут же глушится подушкой. Он сжимает простынь в кулаке, когда ощущает, как истинный сразу же начинает агрессивно и глубоко двигаться, направляя пальцы к низу живота, тем самым давя на простату. А после и вовсе начинает постепенно разводит их в стороны при углублении, растягивая.       Губы Джорджа параллельно горячими и влажными отпечатками исследуют рельефную спину. Этот вкус вишни, которым всё ещё, кажется, полнится истинный, медленно и уверенно сводит его с ума. Господи, шутки Шарля о том, что он пытается сожрать Макса — в такие моменты грозят перестать быть шутками.       Непрекращающееся тихое рычание, исходящее из груди Джорджа, приятными вибрациями отдаётся по телу, и Макс, тихонько стонущий себе под нос, от этого словно успокаивается. Пусть он и не видит, что творится позади, но он знает, что истинный альфа ничего ему не сделает. К двум пальцам присоединяется третий, и это заставляет Ферстаппена матюгнуться. Расселл с дотошностью профессора и всё тем же агрессивным напором его растягивает, хотя очевидно мучается от боли. Пусть и едва ощутимой.       — Встань на колени, — внезапно приказывает Джордж, забирая свою руку. Макс сдавленно сглатывает, но послушно исполняет сказанное. Упирается руками в постель и невольно раскрывается, чувствуя пульсацию в паху. Почему-то внезапное чувство уязвимости накрывает его с головой. Он не то, чтобы фанат коленно-локтевой позиции. Как человек, который парился за тайну своей сути, и у него всегда был секс на одну ночь и обычно с незнакомцами, отчего лишь пару раз позволил себе не видеть происходящее позади, так сказать. Всё же, как бы Макс не позволял себе думать о сути, он был и является омегой, и даже несмотря на доверие к противоположному виду, ему всегда нужно было быть на чеку.       Ферстаппен ощущает, как прогибается постель позади него, и это трепещущее предвкушение распространяется по всему телу. Дыхание сбивается, и он отчаянно старается держать себя в руках, чтобы как-то испуганно не сжаться и не выглядеть нелепо перед Джорджем. Хотя, это глупость. Он в любом случае поймёт его чувства.       Макс напрягается, когда ощущает, как горячие ладони истинного уверенно обхватывают его бёдра и тянут немного на себя. Он уже рассчитывал на то, что Расселл внезапно войдёт и начнёт вбиваться, не сдерживая себя, а не это почти что ласковое поглаживание.       — Джордж, что ты…       Вопрос договорить не удаётся. Макс издаёт изумленный стон и чувствует неожиданную волну мурашек по телу, когда ощущает язык Джорджа посреди своего хребта. Зубы слегка прикусывают кожу, а тонкие губы тут же целуют место. Осознание того, куда спускается истинный в этих своих действиях, происходит в районе его копчика и почему-то слишком остро отдаётся в пах. О господи. Он лишь пошутил об этом.       Ферстаппен чувствует, как его дыхание окончательно теряет размеренный ритм в предвкушении, как возбуждение лишь больше возрастает, и как он точно начинает больше течь от этого. И это очевидно видно Джорджу. Смущение пятнами ползёт по лицу, и сейчас он искренне благодарит за то, что этот его вид не видит Расселл. Хотя то, что он видит податливость его организма с другой стороны — тоже не успокаивает. Это неловко.       Джордж довольно улыбается, ощущая дрожь тела в своих руках, и не может не зацепиться взглядом по тому, как обильно выделяется смазка. Феромоны соблазнения дурманят голову своей вишней, и внезапная, но желанная мысль испробовать наконец-то эту сладость на вкус, слишком давит на виски. Нутро радостно и одобрительно рычит.       — Джордж, ты…       — Молчи, — уверенно приказывает Расселл и под конец слова человеческий голос фонит рычанием. Тут же прикусывает правую ягодицу, царапая нежную кожу своими клыками. Макс лишь судорожно втягивает носом воздух и рефлекторно издаёт сдавленный стон.       Джордж оставляет несколько нежных, почти что невесомых поцелуев на копчике, и уже чувствует этот вкус сладкого фрукта. Или же это уже самовнушение. В любом случае, он медленно спускается вдоль межягодичной линии и как-то довольно улыбается, осознавая, насколько Макс его хочет.       Сжимает ладонями ягодицы, разводя их, чтобы открыть себе лучший вид, а после в момент подаётся вперёд. Упирается носом в копчик, пока его язык уверенно обводит кольцо мышц, слизывая природную смазку. Вкус блядской вишни настолько ярко играет на рецепторах, что Джордж не сдерживается и как-то недоверчиво-изумлённо рычит. Пальцы сильнее сжимают упругую часть тела, оттягивая вверх, пока он сам зарывается лицом куда глубже.       Макс теряет тот мнимый контроль с первых секунд. Когда язык истинного едва обводит его вход — это ощущается, как почти блядская щекотка, отчего он невольно стонет и машинально упирается лбом в постель. Опускается на локти и прячет своё лицо в подушке, чувствуя, как оно не только горит пятнами смущения, но и точно отражает его наслаждение. Слишком непривычные, но определённо приятные ощущения.       Джордж медленно слизывает смазку. Прерывается то на поцелуи вокруг кольца мышц, то на покусывание ягодиц и засосы, которые беззастенчиво оставляет, метя свою территорию. Поглаживает ладонями вверх-вниз, и улавливает то, как негромко блаженно мычит Макс. Слегка всасывает нежную кожу у входа и тут же целует, чувствуя, как остро пульсирует понимание того, что он настолько владеет своим истинным омегой. Вишня всё ещё делает что-то блядское с его сознанием.       Ферстаппен громко стонет в голос, когда ощущает, как язык Джорджа аккуратно, но уверенно проникает внутрь. Втягивает носом воздух и также медленно выдыхает, пытаясь расслабиться. Но те нервные окончания, которые расположены в сфинктере, играют новыми чувствами и он не может себя сдержать. В какой-то момент ноги, в целом, начинают отдавать лёгкой дрожью, отчего Расселл машинально ведёт ладонями по бёдрам вниз-вверх, словно страхуя. Мягкие и влажные поцелуи истинного заставляют почти что хныкать.       Джордж отрывается. Как-то лихо улыбается, видя до какого состояния доводит своего истинного: дрожащие ноги и подрагивающая в рваных вздохах спина. Невероятная картина. Напоследок прикусывает правую ягодицу, облизывая губы, а после решает не оттягивать этот момент. Быстро пододвигается ближе и, направив рукой давно пульсирующий член ко входу, с большого размаха входит в Макса, выбивая почти что крик из его груди. Сильнее перехватывает руками бёдра и начинает двигаться. С каждым хлопком паха об ягодицы набирает темп и глубину проникновения. Как-то резко, властно и чётко.       Макс, который не может прийти в себя от незапланированного и неоговорённого момента секса, не успевает перестроиться на неожиданную смену силы, отчего крайне грязно матерится себе под нос по-голландски и сжимает руками простынь. Чувствует, как долгожданное ощущение наполненности расползается по ягодицам и паху, как приятно давит своим членом Джордж на ту самую точку и как правильно чувствуется этот напор.       Расселл упирается глазами в прогнутую спину истинного, ловит то, как капелька пота скользит вдоль хребта и чувствует, как альфа-нутро напирает. Баланс половин слегка шатается, а понимание традиции выходит на первый план. Волна этапа, которая давила на лёгкие в момент опускается вниз, ровно в тот момент, как мысль овладеть становится почти что навязчивой идеей. Альфа-Джордж требовательно скалится, требуя большего.       На пару секунд Расселл замедляется. Выставляет правую ногу, руками сползает немного ниже по талии и сильно, до боли сжимает, вновь начиная вбиваться. Крайне агрессивно, крайне резко. Словно втрахивая в истинного понимание, кто его альфа и кому он принадлежит. Макс чувствует, как приятное наслаждение сменяется чем-то внезапным на грани приятной боли и напора, который пугает. Его тело при каждом толчке всё сильнее вжимается в кровать, места под пальцами Джорджа — болят, а задница — начинает жечь.       — Блядь, Джо… Джордж… — стонет он, не до конца понимая свои чувства. Ему немного больно, но очевидно крайне хорошо. Что-то на грани садистского наслаждения и сомнительного согласия. Человеческая половина инстинктивно желает вырваться, но нутро достигает странного умиротворения от этой волны оргазма, которая собирается внизу живота и которая готова накрыть в любом момент. — Бля, да…       Ферстаппен пытается подползти вперёд, чтобы уменьшить это ощущение давления, но ладони Джорджа крепко вжимают его то ли в постель, то ли в себя. Темп становится яростным, напористым, моментами жестоким, и голос Макса почти что срывается на хриплый крик, смешанный со стонами. Он чувствует, как глаза пощипывает и через секунду слёзы не просто размывают взор, а несколько — полноценно срываются вниз по скулам, и это его пугает. Всё же ему хорошо, но всё же на грани.       — Не дави!.. — едва выдавливает с очередным хрипом он, вцепляясь правой ладонью в руку Джорджа на своих бёдрах. Тот, несмотря на туманную пелену на глазах, послушно ослабляет хватку. Чувствует, как от долгого томления себя, природы и осознания, что он берёт своего истинного омегу в их гнезде пик быстро и стремительно подбирается к паху.       В очередной глубокий толчок, которым Джордж откровенно втрахивает его в кровать, Ферстаппен не выдерживает. Ощущает, как волна оргазма находится на грани, и тянется ладонью к своему члену. Ему хватает лишь пары сбитых скольжений вверх-вниз, как разрядка накрывает его, заставляя дрожать ноги. Через адское желание отпустить ствол всё же дрочит себе, позволяя сперме заливать постель, а себе познавать новые нервные окончания. Несколько капель семени попадают на живот. Дополнительная стимуляция простаты этим агрессивным, грубым темпом, которым вбивается в него Расселл, превращает его в размотанное, разбитое нечто. Голос хрипит от чувств и совсем пропадает. Макс даже не осознаёт, что откровенно молится себе под нос, чтобы Джордж не останавливался.       Тот, к слову, и сам чувствует, как пик подходит. Движения становятся более лихорадочными и резкими. Кажется, он каждый раз меняет уклон, пытаясь насадить истинного на свой член как можно больше. Покалывающая вибрация ползёт вверх, заставляя рычать от наслаждения и осознания происходящего. Он берёт своего омегу в их гнезде.       — Мой…       Джордж тянет бёдра Макса на себя, вжимает его в своё тело и даёт узлу раскрыться как можно глубже. Прижимает рукой за живот к себе и утыкается носом в шею, втягивая вишню. Рычит, не сдерживаясь. Ферстаппен позволяет истинному всё это делать, чувствуя себя скорее инструментом, нежели участником процесса. Разрядка слишком жгуче и необычно пульсирует в ослабленном теле и почти перекрывает ощущение того, как узел давит на его стенки.       Спустя секунд тридцать Расселл ослабляет хватку и, придерживая любимого за всё тот же живот, аккуратно кладёт их на бок. Подсовывается ближе и утыкается носом в волосы, едва заметно трясь.       Около минуты длится странная тишина. Густая, неоднозначная и раскалённая.       — Тебе полегчало? — наконец-то тихо интересуется Макс, рассматривая стену напротив. Чувствует, как Джордж обдаёт тяжелым дыханием его загривок, и как ласково гладит по животу. От столь горячих пальцев на своей коже он рвано вздыхает при каждом прикосновении.       — Мг, этап потух, — негромко отвечает Джордж, рассматривая рельеф плеча. — Спасибо, — добавляет он прежде, чем смазать губами по тёплой коже.       Туман в мозгах сменяется туманом от оргазма. Пелена спадает постепенно, одновременно с тем, как отходит наслаждение и разрядка. Он водит ладонью по разгорячившейся коже истинного, прислушиваясь к его размеренному дыханию. Макс необычайно тихий. И это странно для человека, который обычно портит весь экстаз и романтику момента своими вопросами и комментариями.       Нутро окончательно затаивается, словно боясь реакции человеческой половины, которая вновь возвращает большую часть контроля. Макс улавливает тот момент, как британская ладонь дёргается вверх, словно в желании исчезнуть. Чтобы этого не случилось, и Джордж не забрал свою руку, он аккуратно кладёт поверх свою. На каких-то инстинктах, не до конца понимая происходящее.       Расселл замирает, боясь двигаться. Осознание произошедшего постепенно накрывает, подкатывая неприятными ощущениями.       — Блядь, я… — принимая то, что очевидно перегнул с силой, как-то внезапно говорит Джордж. — Я причинил тебе боль? — тише спрашивает он, прокручивая в голове весь половой акт. — Бля, Макс, прости, я…       — Если ты не заметил, то я податливо стонал, — как-то ровно прерывает этот монолог, словно пребывая не в этом измерении. Лицо всё ещё мокрое от слёз, а по телу идёт приятная волна.       — Всё равно в какой-то момент я перешёл грань…       — Можешь заткнуться? — более агрессивно не даёт договорить мысль Макс, едва ведя головой. — Я не могу понять свои чувства.       Джордж послушно затыкается. Сказанное истинным пугает. А момент того, как альфа-нутро заставило слишком жёстко вбиваться в Макса, прокручивается перед глазами. Блядь. Он причинил боль Максу. Физическую боль. В самом уязвимом и интимном состоянии. Медленно ненависть себе с тем самым отчётливым «монстр» ползёт по трахее вверх. Аура начинает отдавать горькостью.       Макс молчит, прислушиваясь к своим ощущениям. С одной стороны — это было внезапно, грубо и немного больно. Джордж проигнорировал его зов, но всё же прислушался к просьбе. Но с другой — это было… м-м-м… хорошо? Либо в нём говорит внутренний мазохист, либо это, действительно, был интересный опыт с новыми гранями наслаждения. Как факт, у него ничего не порвано, а то резкое жжение становится приятным, как послевкусие дорогого вина.       Из раздумий его вырывает нутро, которое неприятно шипит на то, как горькие феромоны смазывают по его рецепторам. Макс хмурится, пытаясь понять, что не так, а после осознаёт, что Джордж принимает его просьбу заткнуться, как его обиду и то, что он не только сделал что-то не то, но и откровенно совершил насилие. Господи, какой же он идиот с этой самонакруткой за три секунды к пиздецу и тому, что он причина всех бед в мире.       Слов, если быть честным, Макс нужных не находит, но решение, как успокоить истинного появляется внезапно. Расслабляется, медленно переплетает пальцы с той ладонью, которая лежит на его животе и позволяет нутру действовать.       Расселл не понимает, почему в момент его животная половина взбудораживается. Возвращается из тёмных раздумий в реальность и утыкается взглядом в темноволосую макушку парня.       — Погоди… — Джордж изумлённо замирает, присушиваясь к тишине. Точнее, к тому, что её нарушает. Едва уловимый, мягкий, хриплый звук. Ритмичный и вибрирующий, похожий на низкое жужжание. — Ты что, мурчишь? — ошеломлённо спрашивает он, пододвигаясь ближе. Он знает, что омеги умеют это делать, но никогда за свою взрослую жизнь этого не слышал. Лишь от мамы в глубоком детстве, когда не мог успокоиться, ведь этот звук отлично убаюкивает детей. А так, мурчание омеги — это слишком интимная и личная вещь, о которой не особо говорят.       Вместо ответа Макс, чувствуя, как ослабился узел, с неприятной болью соскальзывает с члена, разворачивается к Джорджу и, ловя его искренне изумлённый взгляд, лишь загадочно хмыкает, добавляя звука. Красные глаза ловят это озорство в любимых голубых, и нутро, уставшее от периода и секса, в момент приободряется. Мурчание неспешное, мягкое и успокаивающее — можно сказать, убаюкивающее.       — Ты мурчишь, — словно это непонятно, негромко подтверждает Джордж, в момент чувствуя необъяснимую нежность к человеку в своих объятиях.       — Успокаиваю своего альфу, который опять думает, что перешёл чёрту, сделал что-то не то и оттолкнул меня, — спокойно отвечает Макс. Утыкается лицом в шею, ощущая то, как машинально Джордж прижимается к его лбу подбородком, и вновь негромко начинает мурчать. Успокаивающе, мягко и приятно. — Если это уже не поможет, тогда я не знаю что.       — Но я реально…       — Считай меня мазохистом, но мне понравилось, — с уверенностью прерывает Ферстаппен и, подаваясь вперёд, смазывает мягким поцелуем по ключице. — Мне, как омеге, главное, чтобы партнёр следил за моими эмоциями и реагировал, если что-то не так, а ты, даже в этом состоянии, это делал. Конечно, когда я тебя по имени позвал — проигнорировал, но просьбу так не давить — исполнил. Так что, будем считать, что ты просто позволил себе побыть немножечко типичным альфой, от которого омега должен податливо принимать всё, что он скажет.       Джордж не находит, что ответить. Отчего просто мягко улыбается, кивая, и вновь прижимается подбородком ко лбу Макса. Осознаёт происходящее, тщательно впитывает каждый звук мурчания и чувствует, как это действительно расслабляет. Господи, Макс вновь его успокаивает после очередного недопиздеца. Он точно его не заслуживает.       — Знаешь, — внезапно с какой-то украдкой начинает Джордж, концентрируясь на этой глупой мысли, — тебе осталось только меня укусить, чтобы мы выполнили все пункты природы.       — Ну ты уж не ахуевай, Джордж, — пытаясь скрыть неловкость от этой темы, издаёт смешок куда-то в плечо Макс. — Не всё сразу. Итак, я мурчать не собирался.       — Ты мило мурчишь, — честно говорит Расселл, чувствуя, как все страхи, правда, если не исчезли, так придавились. — Погоди, а когда ты собирался это сделать?       — Не знаю, — как-то лениво отзывается Макс, ведя плечами. — Может, как подарок на серебряную свадьбу?       — Двадцать пять лет? Через двадцать пять лет, блядь? — недоверчиво хмурясь, изумлённо спрашивает Джордж, пытаясь понять, шутит истинный или нет.       — Меня Шарль всегда учил, что в омеге должна быть загадка, чтобы он мог всегда зачаровывать, — спокойно парирует голландец. — А вообще не факт, что двадцать пять лет. Быть может и больше, мы же ещё не женаты.       От последнего аргумента Расселл окончательно теряет дар речи. Он ловит тот момент, как самодовольно и многозначно улыбается истинный перед тем, как вновь уткнутся ему в шею, и понимает одно: всё действительно хорошо. Ведь тупые и нет разговоры после секса всё же произошли.       — Не волнуйся, — всё же решается что-то ответить на этот откровенный намёк Джордж. — У меня в планах больше никому не позволить нас опередить.       Макс на секунду замирает, осознавая, а после удовлетворённо улыбается на этот многообещающий ответ и вновь лишь сильнее прижимается к истинному, ощущая тепло родного тела.

***

      Воскресенье. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       06:41       — Ты серьёзно? — устало спрашивает Джордж, наблюдая за тем, как Ферстаппен, пытаясь не смеяться, опускает на воду перед ним две маленькие уточки в цвет болида Мерседес: серебристую и бирюзовую.       — А что не так? Тебе не нравится? — невинно интересуется Макс, присаживаясь левой ягодицей на бортик белоснежной ванны. Задница, быть честным, немного гудит, но он искренне думал, что будет хуже. Благо, что в период и жару — организм словно перестраивается и легче переносит акты совокупления. — Это Кими подарил, к слову.       — Кими? — вопросительно вскидывает бровями Расселл.       — Мг, — согласно тянет голландец, не пряча довольной улыбки. — Он навещал тебя в больнице перед своим отъездом, но ты спал. Притащил это, — он многозначно указывает бровями на игрушки. — И учебник по самоуспокоению.       — Вот гадёныш, блядь, — как-то добродушно-озлобленно издаёт себе под нос Джордж, недоверчиво покачивая головой. Изнеможённо вздыхает, немного сползает вниз, так, что его шея покрывается водой, и откидывает голову на квариловый бортик.       Холодная вода приятно успокаивает нутро, пережившее первый этап. Второй — пока что неприятно нудит внизу живота, но даёт ему передышку в своей боли и напоре. После секса они с Максом недолго полежали в тишине, позволяя животным половинам установить полноценный баланс, пока тот не уснул в его объятиях. Джордж упустил этот момент, но то, как истинный всё равно жался к нему во сне, окончательно придавило все сомнения Джорджа насчёт причинённой боли. То есть, да. В каком-то понимании Ферстаппен — не неженка и не фарфоровая кукла, он это знает и они бы точно когда-нибудь дошли до таких экспериментов в интимной жизни. Но сейчас, сквозь призму периода, неоговорённостей и вновь вскрытых травм насчёт «монстр», всё воспринимается куда острее.       — Но ты всё равно его любишь.       — Приходится, — устало соглашается Джордж под улыбчивый взгляд Макса. — И вообще, эта ответка — странная. Это ты предложил ему учебник по биологии подарить.       — Да, ибо ты предлагал абонемент к сексологу.       — До сих пор считаю, что это хороший подарок.       — Тебе стоит почитать, кто такой сексолог, ибо, как показывает практика — у малого проблем с этой сферой нет, — спокойно парирует Ферстаппен, рассматривая то, как краснеет от холода тело истинного. — Если бы он не нашёл истинного в восемнадцать лет, то с такими успехами — дал бы фору Шарлю, а там, поверь, есть чему удивляться и писать учебники по сексуальному воспитанию.       — Если бы я не услышал тот факт, я бы ещё пытался спорить, но сейчас безоговорочно верю, — приподнимая уголки губ в небольшой усмешке, кивает Джордж. Он всё ещё не обработал эту информацию и Макс всё ещё не рассказал ему эту историю полностью. Хотя, уже зная детали, он как-то неуверен, хочет ли знать её полноценно.       Повисает небольшая тишина. Ферстаппен, всё так же сидя на бортике, о чём-то раздумывает, тупясь взглядом куда-то в район стыка плитки и стенки. Водит пальцами по воде, погружёнными лишь по первую фалангу. Холод отрезвляет и не даёт уснуть, ведь нутро, несмотря на искреннее наслаждение от секса, всё же истощается. Особенно из-за феромонов успокоения, которые Макс ни на секунду не глушит. И те два часа сна, которые он себе позволил прежде, чем не проснулся от того, насколько горячий Джордж, не особо проблему решили. Но деваться было некуда: Расселл вновь заупрямился, как подросток, и Максу не оставалось ничего, кроме, как пойти поставить набираться воду для холодной ванны.       Расселл молчит. Слегка сощуривает глаза, изучая истинного. Порой он искренне хочет иметь способность залезать к нему в голову. И не только в моменты того, как Макса берут сомнения, но и в такие, как сейчас: чтобы точно знать, что тот не слукавил ему просто из-за того, что Джордж чувствует себя плохо. Картинки произошедшего несколько часов назад вновь мелькают перед глазами, и он пытается мыслить здраво, пока нутро одобрительно мурчит и требовательно отзывается на это. Сознание откидывает момент напора и концентрируется на прелюдии и самом факте того, что они закончили традицию. Скрепили, так сказать. Следующим идёт сенсорное воспоминание стонов и вкуса Макса. Господи, этот вишнёвый вкус.       — Это было слишком? — всё же интересуется Джордж, склоняя голову к левому плечу. Устремляет пронзительный взгляд на Макса и ждёт ответа. Тот, к его странному сожалению, не замирает, а наоборот лукаво тянет уголок вверх. Он прекрасно понимает, о чём спрашивает Расселл. Римминг.       — Это было хорошо, Джордж, — мягко отвечает Макс. — Неожиданно, но хорошо. Я тебе говорил, что опыта у меня в этом немного, и всё равно рано или поздно в своих экспериментах я бы захотел к этому прийти. Ну, ты слегка опередил события.       — Мне нравится, что мы хотя бы спокойно говорим о сексе, ибо, если бы ещё тут не сходились и загонялись, по нам плакал бы не только психолог.       — Резонно, — немного подумав, всё же согласно кивает Макс, решая удержаться от комментария, что Джорджу бы не помешало походить, ибо он буквально обвинил себя в насилии через две минуты после оргазма. Усмехается и не сдерживается, протягивает ладонь и треплет любимые мягкие волосы, заставляя Джорджа наигранно недовольно сморщить нос. — Рана уже не такая страшная, как неделю назад.       — На мне всё заживает, как на собаке, — словно хвастаясь, горделиво объявляет Расселл, ловя то, как Макс внимательно, но с некой виной смотрит на его шов. Вздыхает, а после переводит какой-то нечитаемый взгляд на его лицо. В момент сощуривает глаза и негромко роняет:       — Знал бы ты, как я хочу пошутить, что это потому, что ты псина британская.       — Макс, блядь! — возмущённо и громко шикает Джордж, не сдерживается и брызгает водой на истинного. Тот не успевает убежать полностью, и его футболка становится местами мокрой. Хриплый смех всё же вырывается из груди Расселла, который рассматривает это ясное, озорное выражение лица истинного. Господи, ну ребёнок, честное слово. И это одна из самых прекрасных вещей в Максе.       — Да ладно тебе, не обижайся, — мягко улыбается Ферстаппен, хватаясь за дверную ручку. — Ты всё же скорее мой ручной волк, нежели псина, — Джордж недоверчиво закатывает глаза, чувствуя, как лёгкость атмосферы всё же убирает все плохие мысли, которые фонят в голове. — И я вроде даже как тебя люблю, — по лицу британца видно, как эта наигранно задумчивая фраза истинного отдаётся лишь больше в усталость происходящего, нежели обиду. Макс понимает, что, несмотря на попытки Расселла держаться, он всё же ужасно устаёт. Сначала авария, потом припадок, а теперь период с самыми глупыми мыслями, которые только можно придумать. Нутро, которое едва восстанавливает силы, сразу же их теряет при очередном каком-то таком событии. Почему-то от этого в груди в момент возникает эта приятная волна нежности и осознания любви к этому человеку. — Ладно, откисай, а пойду посмотрю, чем можно будет позавтракать прежде, чем тебя опять накроет.       — Я не хочу есть.       — Я тебя не спрашивал, — мягко возражает, придавливая своим решением совместного завтрака, Ферстаппен. Задерживается в дверях, слегка сомневаясь, а после всё же негромко добавляет: — Мой герр альфа, р-р-р…       — Бля, ну, Макс!..       Добродушное взывание Джорджа теряется в искреннем смехе голландца, который исчезает за дверью ванной. Когда через пару секунд эта неловкость от воспоминаний ночи, вызванных ремаркой Макса, проходит, Расселл в который раз осознаёт: его истинный такой идиот, но, господи, как хорошо, что он есть.

***

      Воскресенье. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       20:45       Второй этап, на удивление, проходит спокойно. Точнее, не проходит. Он его просыпает. После крайне раннего завтрака они с Максом просто валялись в гнезде и смотрели какой-то тупой фильм о гонках, и он сам не понял в какой момент просто уснул, уткнувшись в залозу истинного. Впрочем, как стало потом ясно, Ферстаппен тоже поддался на этот порыв и задремал, ведь, когда спустя десять часов Джордж проснулся и спустился на кухню, Макс выглядел куда бодрее, нежели утром. Да и вишнёвая аура не ощущалась такой истощённой.       Нутро недовольно нудит из-за того, как волна тепла смазывает по диафрагме, словно напоминая, что прошёл всего лишь день периода, но даже это не подавляет желание что-нибудь перекусить. Быть честным, Расселл не понимает, что за чудодейственный сон у него был, но он по странному чувствует себя если не полным сил, так отдохнувшим. Хотя, быть может, всё просто: и это заслуга факта секса с узлом в гнезде со своим истинным меченным омегой. Все характеристики сошлись так сказать. В любом случае, страхи, что период пройдёт ужасно — понемногу развеиваются.       — Я прямо ахуеваю с твоего аппетита, — как-то ровно с нотками изумления говорит Макс, рассматривая то, как Джордж, пусть и медленно, но поглощает удон. Тот останавливается в своих действиях с торчащей лапшой во рту и поднимает настороженный красный взгляд исподлобья. — Ты ешь-ешь, не отвлекайся… Просто чувствую себя сейчас, как моя oma, когда я всё же брал добавку, которую она пыталась в меня впихнуть, несмотря на запрет отца и рекомендации тренеров, — негромко добавляет он, позволяя уголкам губ немного поползти вверх.       — Ну, обычно, когда со мной кто-то отбывал период, аппетит у меня не пропадал. Просто в тот раз ты приехал перед самым этапом и помогал не так, как задумано природой.       — Моё нутро уже тогда было готово потрахаться.       — Но не ты, — спокойно вскидывает плечами Джордж, тщательно пережёвывая мясо. — И, будем честны, если бы мы тогда переспали, то к какому-то пониманию шли бы крайне долго. А если бы случилось… кхм… насилие — то и вообще, наверное, никогда бы не наладили отношения, — голос звучит человечно и как-то неоднозначно, а вот глаза почему-то отдают странной виной. — Ну, по крайней мере, я бы себя никогда не простил, убеждаясь в том, что я монстр, а ты лишь больше загоняясь в своей травме слабости.       Макс молчит, время от времени моргая. Обдумывает сказанное и понимает, что никогда сильно не погружался в эту тему, ибо разговор с Шарлем прекрасно дал понять, что он поступил глупо. Сейчас же, когда все их с Джорджем травмы вскрыты, осознание того, по какому тонкому льду они прошлись в его летний период — неприятно давит, что они могли никогда не дойти в этот момент. В спокойный вечер, где они оба поглощают удон, знают границы их отношений и любят друг друга.       — Тоже верно, — с каким-то неоднозначным вздохом подтверждает Ферстаппен. — Но всё обошлось. В целом, — внезапно щурит один глаз он, — если так подумать, то, наверное, твой летний период и стал толчком развития наших отношений. Моё и твоё нутро тогда впервые сотрудничали, так сказать.       — Интересное ты слово, конечно, подобрал, — с каким-то смешком фыркает Джордж, позволяя напряжению в плечах уйти. Нутро всё ещё нудит от болезненного тепла. — Давай лучше: установили баланс.       — Да, действительно, звучит лучше, — соглашается Макс, а после, словно вспоминая, что он вроде как ужинает, подхватывает палочками немного лапши. — Что будем делать? Вновь лежать и смотреть какой-то фильм?       — Я бы котов помучал.       — Я тебя сейчас, блядь, помучаю, — с многообещающим предостережением в голосе обещает голландец. — Забудь о них. Они из-за твоей ауры и так из комнаты своей не вылазят. Весь дом в сауну превратил.       Джордж давит улыбку на этот наигранно грозный вид истинного и послушно кивает.       — А вообще, я надеюсь, что правило: «какая атмосфера будет в течении дня рождения — так пройдёт остальной год» — не сработает, а то париться не хочу, — безобидно шутит Макс с крайне ровным выражением лица и Расселл невольно замирает. Косится крайне нечитаемым взгляд исподлобья на парня напротив. Чёрт, он всё ещё портит своему истинному день рождения.       Настроение и лёгкость, которые устанавливаются за эти несколько минут размеренного разговора, улетучиваются. Впрочем, как и аппетит, ибо волна предстоящего этапа, от очередного осознания этого факта и того, что Макс застрял с ним вместо какого-то классного времяпровождения, уверенно начинает ползти вверх, не просто обдавая, но и истязая жаром. Это чувствуется болезненно и неприятно.       — Бля, документы, — внезапно вспоминает Ферстаппен, закатывая глаза. Быстро встаёт из-за стола и ловит недоумённый взгляд Джорджа. — Не парься, и доедай. Всё нормально, просто я забыл, что мне нужно Алиссии документы отправить, чтобы она занялась лицензией, — вспоминая то, что должен был сделать ещё вчера, отмахивается Макс. Как-то поспешно покидает кухню, оставляя истинного с множеством вопросов в полной тишине.       Расселл решает не запариваться пока что раздумьями и потом расспросить, что за лицензия и зачем, и просто размеренно доедает свою порцию. Внезапно экран телефона Макса, который тот в спешке забывает, загорается, и он лениво смазывает по нему взглядом. Глупая фотка максовых котов заставляет лишь улыбнуться. Спустя несколько секунд телефон вновь загорается очередным оповещением, и Расселл, интерес которого всё же возрастает, тянется рукой, чтобы перевернуть телефон. И вновь приходит сообщение, подсвечивая имя отправителя кратким: Ксавье Ламберг, адвокат.       Это заставляет нахмуриться. Джордж знает, что закрытое судебное разбирательство только началось, и сейчас собираются все сведения о произошедшем, но это все детали, которые ему известны. Ну, кроме того, что Йос под стражей. Макс ещё в больнице чётко дал понять, что пока Расселл не выздоровеет и в себя не придёт, то никакого углубления в это дело, и он сам за всем этим будет следить.       Он медленно вводит пароль и открывает чат. Знает, что Макс будет недоволен этим. Не тем, что он лезет в его телефон, а тем, что лезет в это дело, с упадком сил, периодом и всё ещё не придя в себя полностью.

20:56 [Ксавье Ламберг, адвокат]:

Макс, есть неприятные новости

Ваш отец отпущен под залог.

Мы уже готовим апелляцию

вместе с прокурором.

20:56 [Ксавье Ламберг, адвокат]:

Советую, игнорировать его попытки

поговорить, если он их будет

предпринимать. В целом, о них

сразу же ставьте в известность меня.

20:57 [Ксавье Ламберг, адвокат]:

И особенно попрошу держать мистера

Расселла как можно дальше от него.

      Рука начинает дрожать. Нутро, которое лишь недовольно нудило в предчувствии нового этапа, в момент ощетинивается. Понимание того, что Йос на свободе, пусть и скорее всего всё ещё в больничной палате, взирая на те травмы, которые он ему нанёс, но сам факт. Его отпустили под залог. Он может находиться близко к Максу. К его Максу.       Джордж не успевает сориентироваться и отойти от неприятной, шокирующей новости, как животная половина с размаха выбивает его из сознания на пару секунд. Альфа бесится на одно понимание того, что Макс в опасности и его территория может быть нарушена. Словно калейдоскоп все рассказы истинного и воспоминания о действиях Йоса начинают мельтешить перед глазами, отдавая в чёткое желание закончить начатое. Блядь, период умножает всё в стократ.       Расселл пытается бороться. Пытается удержать бразды правления телом, но лишь чувствует адскую боль. Непроизвольно рычит и на каких-то инстинктах встаёт из-за кухонного островка, чтобы взять новую бутылку воды с мятой и хотя бы так затушить эту внезапную волну злости и природы.       Чёткая мысль того, что Макс в опасности и ему навредят… Навредит Йос отдаёт в события прошлой пятницы и его припадок. Его неоконченное дело. Нутро рвёт, желая взять верх. Бесится, царапается, шипит. Откровенно требует довести всё до конца. Защитить. Мозги не затуманены, но на передний план выходят лишь моменты с Ферстаппеном-старшим и все воспоминания избитого Макса за эти годы. Рука сжимает бутылку до скрежета пластика, и вода идёт верхом, обливая руку и правый тапок.       — Джордж? — обеспокоенно звучит голос Макса со стороны лестницы, и Расселл ничего не успевает сделать, как животная половина трепещуще воет, желая защитить свою территорию. Голос истинного и очередное напоминания о том, что Йос хочет ему навредить, как делает это всегда, лишь подпитывает эту внутреннюю волну тепла. Джордж замирает, понимая, что она трансформируется в тот самый клубок природы. Такой же, как перед припадком. Это пугает.       — Макс, уйди! — кричит он в ответ, и тон отдаёт рычанием. — Не подходи ко мне! — на автомате добавляет Расселл, лихорадочно пытаясь найти хоть какое-то решение. Глупая мысль быстро уколоть себе успокоительное сменяется тем, что в период этого нельзя делать без присутствия врачей. Нутро обозлённо бесится, и Джордж лишь сильнее сжимает челюсти ровно в тот момент, как тот клубок тепла обжигает диафрагму.       — Что? Почему? — искренне спрашивает Макс, показываясь в дверном проёме. Тут же замечает, как слегка согнувшись, истинный тяжело дышит, прижимая одну руку к животу. Второй он сильно сжимает бедную бутылку. На лбу за эти пять минут отсутствия образовывается холодная испарина, из-под верхней губы сверкают клыки. Омега-нутро улавливает внезапно горячие нотки и почему-то затаивается. — Тебе больно? Этап? Или…       — Нет, — выдавливает он и машинально делает несколько шагов назад, чтобы увеличить расстояние между ними. Внутренний альфа не успокаивается, даже видя целого и невредимого голландца. — Просто… Бля, просто уйди…       — Тебе хуёво, — игнорируя то ли просьбу, то ли приказ парня, утвердительно говорит Ферстаппен, наоборот пытаясь подойти. — Господи, Джордж, что такое? — заметно раздражаясь от того, что ничего не понимает и ему не дают ответов, как помочь, выпаливает Макс. Они, словно дети, играющие в салки, обходят островок, никак не меняя расстояние между собой.       — Я… Это предприпадок… Я чувствую это, Макс, поэтому тебе стоит уйти. Сейчас же, — наконец-то выдавливает из себя что-то адекватное Джордж, быстро оказываясь со стороны дверей, отчего моментально сбегает в гостиную.       — Предприпадок? — искренне недоумевает Ферстаппен, пытаясь осознать, что могло случится за эти несколько минут его отсутствия. — Блядь, да не убегай ты! — не до конца понимая происходящее, повышает голос он, останавливаясь у входа на кухню.       Нутро, которое наконец-то отмирает, быстро оценивает ситуацию и по странному подпитывается той самой безрассудной верой в истинного, требуя помочь, а не сбежать. Макс ловит то, как Джордж прикладывает горлышко бутылки к губам, и как в этот момент капля пота стекает вниз по его лицу, сорвавшись с виска. Плечи, как и руки, дрожат словно у алкоголика, а красные глаза слишком резко играют на контрасте с бледным, как снег, лицом.       — Почему у тебя это состояние? — решая зайти с другой стороны, негромко спрашивает Макс, внимательно рассматривая то, как морщится от боли истинный. — Джордж.       — Прошу уйди… Я не хочу тебе навредить…       — Ответь на этот вопрос, — продолжая глупо верить в британца, упрямо говорит Ферстаппен. Делает небольшой шаг навстречу, и тот слишком остро на это реагирует, тут же обращая внимание. Вновь отходит, увеличивая расстояние до трёх метров. — Я хочу знать и помочь…       — Бля, не глупи… И просто уйди!..       — Ответь, — игнорируя это предупреждающее рычание, с мягким давлением повторяет он. Внутренний омега фоном нудит, позволяя человеческой половине докопаться до истины, чтобы знать, что говорить.       Джордж чувствует, как волна обжигает. Больно и резко. Изнуряет, заставляя поддаться, но блядский страх навредить Максу держит его в сознании. Мысли о Йосе лишь больше давят, а стоит его взгляду остановиться на парне напротив, как все те самые картинки побоев моментально, будто в 3D, накладываются на тело и лицо Ферстаппена. Желание закончить начатое и защитить вновь заставляет зарычать, схватившись за голову.       — Schatje, — быстрее, нежели успевает осознать испуганно шепчет Макс скорее от того, что Джорджу больно, нежели от личного страха. — Прошу скажи, что случилось.       — Отец…       — Что?       — Твоего отца… — Расселл мучительно морщится и машинально вновь отступает назад, всё ещё борясь за своё сознание, — …отпустили под залог…       — Откуда ты…       Макс затыкается, осознавая, что забыл свой телефон на кухне. Внезапное желание наорать на Джорджа за то, что он нарушил его просьбу, сменяется пониманием, что сейчас есть проблема поважнее. По крайней мере, Ферстаппен теперь понимает, что будоражит нутро истинного. Его безопасность. Понимание, что ему навредят. Что он сейчас ему навредит.       — Так, Джордж, тихо, всё нормально, — негромко, с тенью мягкого давления начинает Макс, помогая себе ладонями. — Слушай мой голос…       — Макс, уйди! — словно раненное животное Джордж всё ещё постепенно отходит от него, боясь навредить. Злость и агрессия бурлят в крови, а альфа-нутро пытается не только забрать управление, но и откинуть сознание. Тепло слишком быстро растёт в своём объёме, и его пугает это предприпадочное чувство, каждый раз ударяющее под дых. — Нажми кнопку и уйди из дома…       — Ага, побежал прямо, — с каким-то насмешливым, но тихим хмыканьем говорит Макс, упрямо понемногу подходя к истинному. Он замечает, как неконтролируемо дёргаются части Джорджа, как крепко сжата его челюсть и как та самая тьма в его глазах пытается расширить зеницы. — Это мой дом, если ты не забыл, — не сказать, что Ферстаппен действительно пытается шутить, ведь скорее всего эта ремарка от нервов. Он чувствует, как бушует его нутро, немного испуганное и одновременно требующее помочь и успокоить своего альфу.       — Если бы я мог… блядь… — Джордж рычит себе под нос и болезненно морщится, прижимая левую ладонь к диафрагме, словно его туда внезапно ударили, — …я бы ушёл… Макс, прошу, уйди… Я… Нутро меня рвёт…       — Я вижу, — тихонько подтверждает Ферстаппен и вновь делает несколько невесомых шагов навстречу. — Но всё будет…       — Нет!..       — …хорошо…       — Нет, Макс!.. Я… Блядь…       — Будет хорошо, Джордж, — уверенно придавливает Макс и в момент делает эти три разделяющих их шага. Расселл на это опасно и утробно рычит, оголяя клыки, но истинный быстро его захватывает в объятия, выпуская феромоны успокоения по максимуму. Вишня не просто окутывает их, а, кажется, проникает под кожу. Он пытается не думать о том, что риск, что его сейчас могут ранить или изнасиловать, куда выше всех предыдущих моментов, концентрируясь на том, как от неожиданности вздрагивает тело Расселла.       Джордж чувствует, как альфа всё ещё пробивает по этой разделяющей половины внутренней стене, пытаясь добраться к сознанию. Боль отдаётся во всех нервных окончаниях, пока он пытается это выдержать. Невольно, но ухватывается за талию Макса, болезненно сжимая поверх тех синяков, которые сделал ему ночью. Дышит рвано, чувствует, как капелька пота слишком отчётливо стекает по шее вниз. Понемногу концентрируется на вишне, которая медленно, но уверенно окутывает нутро, пытаясь заземлить.       — Тш-ш… — едва слышно издаёт шипящий звук Макс, мягко, но с давлением прижимая истинного за загривок к своему плечу в район залозы. — Я здесь… и я с тобой… Ты мне не навредил… Мне никто, в целом, не навредил… Всё хорошо, schatje…       Ферстаппен не решается мурчать, ибо это может больше отдать в природу, отчего прибегает к старому, но действительному способу. Издаёт это негромкое шипение и едва-едва покачивает их. Поглаживает левой рукой вдоль хребта и с некими опасениями прислушивается к тому, как дышит Джордж. Пока что рвано и сбито, но то, что ладони истинного уже не так сильно сжимают его талию, даёт понять, что он на правильном пути. Ещё немного.       Расселл цепляется за Макса так, будто он может исчезнуть. Нутро всё ещё царапается и требует, но та сильная и горячая волна исчезает так же внезапно, как и появляется. Вишня, подпитываемая гортензией мягко поглаживает рецепторы и почти что заигрывает с животной половиной, успокаивая. Присутствие Макса такое неправильное и правильное одновременно, и он с неким горьким смешком осознаёт, что это ненормально, как истинный может заводить и тушить его нутро в равной степени.       Медленно пелена спадает. Тихий шёпот любимого, что с ним всё хорошо и ему никто не навредил, помогает прийти в себя и вновь оказаться лишь в этом состоянии, когда предстоящий этап смазывает по диафрагме. Никакого припадка. Никакого Йоса. Хотя при упоминании последнего, нутро всё ещё царапается и рычит. Но Джордж старается заострять внимание на том, что с Максом всё хорошо. Он прямо сейчас в его объятиях. Он не позволит никому ему навредить. И сам ему не навредит. Никогда.       — Макс, ты идиот, — обессилено выдыхает Джордж, когда чувствует, что острый момент проходит окончательно. — Господи, какой же идиот… Зачем ты…       — Можешь заткнуться? — мягко в полтона спрашивает Макс, продолжая поглаживать его по голове. Медленно перебирает волосы, очерчивает шов и чешет загривок. — Всё же хорошо. И я доверяю тебе. Я уже это говорил. И тебе стоит больше доверять себе, — размеренно продолжает он. — Я понимаю, что за годы это чёткое «монстр» укоренилось в твоих мыслях, а недавний припадок — лишь вытянул какие-то страхи и тому подобное, но, Джордж, — он аккуратно отодвигается и сразу же берёт лицо истинного в свои руки, — ты не монстр. Никогда им не был и никогда не будешь. Тебе стоит перестать воевать со своей животной половиной, ибо в такие моменты она лишь чувствует недоверие с твоей стороны и очевидно бесится, желая показать силу, — брови Расселла слегка сводятся вместе, осознавая слова Макса. Он никогда не думал об этом с этой стороны. Конечно, имей он терапию раньше, он бы дошёл к этому осознанию, но сейчас это звучит слишком ново. — Видишь, я ей доверяю, и всё хорошо, — продолжает голландец, вскидывая плечами. Ведёт большим пальцем по левой скуле, рассматривая то, как красные глаза полнятся задумчивостью и всё тем же страхом. — И тебе стоит.       — Возможно… — едва слышно выдыхает Расселл, пряча почему-то смущённо-потерянный взгляд где-то в районе плеча голландца. Это слишком обширная мысль, чтобы сейчас о ней думать.       — И я люблю тебя, Джордж. Помни об этом, пожалуйста, — тише добавляет он, позволяя правому уголку губ подпрыгнуть вверх в небольшой улыбке. Ловит любимые глаза и пытается вложить в них ту уверенность, которой полнится сам по отношению к нему. Расселл лишь кивает и вновь утыкается носом в плечо истинного, ощущая тепло родного тела. — А ты? Ты меня не любишь? — глупо, с тенью смешка спрашивает Макс, ласково трясь щекой о голову британца.       — Люблю, — как-то на автомате бубнит ответ Джордж, всё ещё пребывая под впечатлениями от произошедшего. И Ферстаппен это понимает. Он наконец-то понимает и ощущает своего истинного альфу. Это заставляет что-то сжаться у сердца.       — Тогда пошли в гнездо. Будем лишь обниматься, лежать и говорить. И точно не будем думать о плохом.       — Но…       — Без «но», — уверенно придавливает Макс, слегка их покачивая в успокаивающем жесте. — Пошли, я хочу целоваться.       Джордж лишь послушно кивает, и его уголки губ всё же неосознанно ползут вверх. Крепче сжимает ладонь истинного, когда тот берётся за неё, чтобы потащить его за собой на второй этаж. Эта мягкая непоколебимость Ферстаппена передаётся и ему, отчего, концентрируясь на успокаивающей ауре парня, Джордж всё же давит ощущения предстоящего этапа и послевкусие природы, практически взявшей верх.

***

      Понедельник. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       14:37       Джордж пытается игнорировать зов нутра. Но получается откровенно хуёво. Макса уже нет пятый час, и этап, который поднялся к лёгким, ощущается адски болезненно. Пусть он и понимает, почему истинный должен был отъехать, и ранее сам сказал, что всё хорошо, но странные глупые мысли лезут в голову, пока организм истощается в попытках сдержать блядскую боль. Вот один из больших нюансов связи — это то, что чем больше она углубляется, чем больше её принимают, тем сложнее переносить разлуку и расстояние с партнёром. Особенно в период и жару, когда пик цикла и самой природы. Ведь природа жаждет — скорее, даже требует — того, что её будут исполнять и придерживаться. Хотя, если так задуматься, это слишком странный механизм, который заставляет, откровенно, трахаться. Конечно, это всё о размножении и том, чтобы людской вид не вымер, но всё же.       Он втягивает концентрированный запах гнезда, в котором сидит, как забитый птенец, и слишком недовольно оглядывает спальню своими красными глазами. Хмурит брови и прижимает руки к животу. Джордж знает, что у Макса нет настенных часов (по крайней мере, он не замечал), но то, что в голове сейчас чётко выбивается ритм, словно стрелка минут бесконечно показывает то, как движется время, — уже факт. И это время тянется крайне долго.       С момента, как Макс покинул дом, Расселл не сдвинулся с места. Вот как залез на кровать — в гнездо — так и сидит, пытаясь придавить волну жара этой отчётливо уловимой аурой вишни. Она остро пульсирует в воздухе вокруг, сплетается с его тёплыми феромонами лаванды, и успокаивающе смазывает по рецепторам, отчего залоза всё же выбивает более-менее размеренный ритм. В целом, Джордж ловит себя на мысли, что плохо, что не придумали ещё какого-то иного способа помочь альфам в период, кроме как секса с узлом с партнёром. Нет, он не жалуется, но сейчас, когда Макс уже на час задерживается на этой съёмке, а желание размножения рвёт его изнутри — ему хочется озвереть. Причём в прямом значении этого слова.       Он искренне пытается отвлекаться, но каждый раз логическая цепочка мыслей приводит его к одной их трёх тем: Йос, припадок и «монстр», а ещё то, что он портит день рождения Максу. Ни о чём из вышеперечисленного думать не хочется, ведь нутро лишь больше распыляется и шипит на себя же. Если раздумья о Йосе и припадке Джордж резко прерывает в момент, как осознаёт, что начинает рычать, оголяя клыки, то мысль о дне рождении — подавить не получается. Он уже завтра, а Расселл не в состоянии быть человеком с этим непомерным желанием отстаивать свою территорию и размножаться. Его бесит, что он даже нормально время наедине от Макса провести не может, ибо без его присутствия и феромонов успокоения — он просто агрессивное животное, готовое на всех кидаться.       Чуткий животный слух Джорджа улавливает торможение шин машины во дворе, поэтому он подлетает на ноги, чтобы спуститься на первый этаж быстрее, нежели хлопает входная дверь. Слетает по лестнице и ожидает, когда Макс зайдёт в дом. Наверное, он сейчас выглядит, как маньяк, поджидающий свою жертву, с крайне горящим взглядом, но плевать. Желание обнять истинного и уткнуться носом в своё имя на его шеи — скорее уже инстинктивное, нежели подпитывается здравым смыслом.       Ферстаппен не удивляется, когда, только приоткрыв дверь, его сразу же захватывают в кольцо рук. Не сдерживается и кратко смеётся, машинально кладя левую ладонь на затылок британца, а правую — на спину. Джордж слишком шумно втягивает носом воздух, и это действительно невольно щекочет кожу у залозы. Макс машинально ведёт плечом, чтобы избавиться от этого чувства.       — Больно?       — Мг.       — Дашь мне обувь снять?       — Нет.       — Тогда хорошо, — почти что ласково говорит Макс, давая истинному притупить боль. Тот привычно и едва уловимо рычит на ухо, и это всё ещё крайне мило. Реально ручной волк.       Джордж не знает, сколько времени он стоит в коридоре, сжимая парня в объятиях, но понимает, что за эти полдня отсутствия голландца даже его рецепторы истощились жаром. Ведь, когда затуманенность организма болью постепенно отходит, он начинает лучше улавливать другие нотки в запахе. Нутро, уставшее от происходящего, внезапно чует что-то не то. Что-то неправильное.       Медленно он отодвигается, игнорируя то, как животная половина недовольно царапается и рычит, и сощуривает глаза. Макс, не понимая такой реакции, слегка хмурится и вскидывает бровью.       — Что такое? — мягко интересуется он. Ловит тот момент, как в глубине красных глаз вспыхивает недобрый огонёк чего-то тёмного. Но Расселл не спешит отвечать. Он вновь подаётся вперёд и плавно втягивает носом воздух подле уха истинного. Нет, ему не показалось. Холод. Не его холод. — Джордж? — немного всё же напрягается, тише зовёт Ферстаппен. Ведёт подбородком в сторону, словно задавая немой вопрос.       — От тебя пахнет другим альфой, — наконец-то недовольно рычит сквозь зубы ответ Джордж, невольно нависая сверху. Макс как-то испуганно наблюдает за тем, как внимательно красные зеницы скользят по нему, словно ища доказательства чего-то не того, и не понимает, что нужно отвечать. Расселл же пытается держаться, но рефлекторно оголяет клык из-за утробного рычания. В целом, его раздумья подкидывают глупые мысли и тот разговор в четверг об опыте и сожалениях. Нутро шипит на факт, что в ауре его истинного омеги есть примесь других ноток холода.       — На площадке очевидно были сотрудники-альфы, но я ни с кем лишний раз не контактировал, — медленно произносит Макс, пытаясь установить зрительный контакт с истинным. Тот вытягивается, словно по струнке, пристально изучая лицо голландца. — Джордж, кроме того, что у меня на шее — твоё имя, я ещё и помеченный тобой. И это я не беру во внимание тот факт, что весь мир знает о нашей связи. И я буквально воняю сексом и твоим периодом.       Голос Ферстаппена в пол тона, мягкий, но с всё теми же нотками давления и убеждения. И по тому, как немного расслабляется линия плеч истинного альфы становится понятно, что ему удаётся достучаться до глубокого сознания. Ну, хотя бы немного.       — Но если бы этого не было, ты бы попробовал с кем-то дру…       — Если ты договоришь этот вопрос — будешь узел со своей рукой проворачивать, блядь, — предупреждающе шикает на него Макс. То есть, да. Он понимает, что Джордж в периоде куда острее реагирует на свою территорию, запахи и других альф, но, господи боже, спрашивать о том, изменил бы он ему — это как-то слишком. И обижает. Он тут ему открывается, опекает и признаётся в любви, а эта британская псина может такие мысли допускать. Всё ещё. — Всё, отпусти меня, — чувствуя, как недовольно ноёт нутро на происходящее, приказывает Макс, пытаясь выпутаться из объятий. Джордж лишь едва несогласно ведёт головой в сторону, сощуривая глаза. — Сейчас же, Расселл.       Но парень не двигается и точно не собирается выполнять этот приказ истинного. Всё ещё ощущает эту неправильную ауру голландца, и ловит себя на одной чёткой мысли, что это нужно исправить. Срочно вновь очертить свою территорию.       Гляделки длятся ещё около пятнадцати секунд, пока Джордж внезапно не подаётся вперёд и не подхватывает Макса за ноги, перекидывая себе через плечо, будто тот вообще ничего не весит.       — Господи, блядь, Джордж! Ты ёбнулся?! — то ли испуганно, то ли изумлённо вскрикивает Макс, как-то не осознавая, в какой момент земля начала отдаляться. — Отпусти меня, идиот! — он машинально требовательно хлопает парня по спине ладошками, чувствуя весь рельеф возросших мышц, но Джордж едва на это неодобрительно рычит, не собираясь следовать приказам истинного.       — Нет. Мой…       — Ага, понятно, — осознавая эту глубину голоса Расселла и то, что он позволяет нутру взять верх, как-то в момент примиряется со своей участью Ферстаппен, наблюдая за тем, как сменятся пейзаж комнаты и отдаляется коридор. — Можно я хоть кроссовки сниму? — с каким-то смешком спрашивает Макс, чувствуя себя просто марионеткой, свисающей с плеча Джорджа. Но тот ничего не отвечает на этот вопрос, а просто правой рукой быстро сбивает обувь с ног истинного, бросая прямо на пол. Ферстаппен с почти что отчаянием наблюдает за тем, как его найковские новые кроссовки скатываются по ступенькам лестницы. В целом, потом с неким страхом осознаёт, что находится на высоте трёх метров и не стоит на своих ногах. Упасть, получив переломы, страшно, но то, как держит его Джордж, прижимая к себе рукой, даёт понять, что тут даже при желании — ему не дадут это сделать.       Когда Расселл заходит в спальню, Макс рефлекторно тянет за ручку, закрывая дверь. Эта привычка у него очень давно, и он даже спать не может с открытой дверью, что уж говорить о сексе?       С некой мягкой и снисходительной улыбкой, Ферстаппен падает на кровать, слегка подпрыгивая, когда Джордж привычно его туда перемещает — хотя, правильней будет сказать: бросает. Впивается взглядом в стоящего у изножья истинного и изучает эту недовольную нотку собственничества, которая скользит по его телу. Он, конечно, знает, что альфы сильно парятся о своей территории, но чтобы так остро реагировать на едва-едва уловимые нотки аур других (и это при том, что Макс, действительно, избегал и не контактировал с альфами, зная, что его дома ждёт ревнующий волк в периоде), — это изумляет.       — Ну и чего завис? — мягко интересуется Макс, рассматривая, как хмурится истинный. Нутро внезапно недовольно нудит, и голландец на каких-то инстинктах, замечая шорты Джорджа, которые выбились из матраса, машинально их засовывает обратно, пока сам их обладатель медленно залезает к нему.       — Всё равно от тебя не так, как обычно, пахнет, — более человечно говорит Джордж, пододвигаясь ближе. Наклоняется к залозе и, уткнувшись носом, втягивает феромоны вишни, гортензии и холодной лаванды. И ещё чего-то… Будто бы что-то, в целом, среднее между лавандой и гортензией. Какие-то цветочные, но слегка травянистые нотки, отдающие холодом. — Ты нормально себя чувствуешь?       — Это я тебя должен спрашивать с такими вопросами, — пытаясь не злиться так явно, парирует Макс, лежа безвольной куклой. — Уверен, что это из-за того, что у тебя сейчас гормоны скачут. Со мной всё нормально, — мягче добавляет он, не сдерживая стон, когда клыки истинного слегка прикусывают кожу между ключицей и шеей. Джордж сразу же спешит зализать языком. Берётся за край футболки Ферстаппена и требовательно тянет вверх, чтобы открыть себе доступ к телу. — Давай лучше займёмся твоим этапом, — лукавая улыбка появляется на лице Макса. — Р-р-раздевайся, — специально пытаясь рычать на первом слоге, добавляет он, позволяя своему небольшому клыку показаться из-под верхней губы. Джордж ловит этот момент, цепляется за любимые пухлые уста и судорожно сопит, чувствуя, как нутро требует овладеть истинным прямо сейчас.       Он быстро снимает с себя футболку, отбрасывая в сторону. Туда же летят шорты с бельём. Макс беззастенчиво и откровенно наблюдает за этим быстрым, но тем не менее прекрасным мини-стриптизом. Скользит глазами по всем рельефным мышцам истинного, просто упиваясь этой силой, которой полнится каждая клеточка его тела. Блядь, его личная машина для убийств — прекрасна. Джордж — прекрасен.       — Ты раздеваться не будешь? — вскидывая бровью, человеческим голосом интересуется Расселл, чувствуя, как этап застывает посреди живота, ожидая дальнейших действий.       — А ты разве не любишь меня раздевать? — с неким насмешливым вызовом спрашивает Макс, понимая, что за этим приятным наблюдением, всё же не избавился от оставшейся одежды. Джордж на это многозначительно рычит, сощуривая красные глаза. Голландский чертёнок просто.       — Я люблю всё, — тихо начинает Расселл, правой рукой разбираясь с ремнём и ширинкой на излюбленных джинсах Макса, — что связано с тобой.       Наклонившись вперёд, он напористо и жадно целует истинного, шумно втягивая носом его феромоны. Соблазнительная вишня лишь подпитывает его желание овладеть Ферстаппеном, отчего за пару движений окончательно избавляет его от одежды. Макс не сдерживается и тянется рукой к своему члену, аккуратно ведя большим пальцем по головке. Всё грёбаное утро его пах адски ныл от давления животной половины, которая бесилась, что он посмел оставить истинного.       — А как ты, кстати, перенёс фотосессию, смотря на то, что течё…       — Давай опустим этот вопрос, ибо я до сих пор учусь уживаться с приколами своей омежьей половины, и эта хуйня со смазкой слишком неловкая, чтобы я вновь переживал этот момент, даже одним ответом: «как?»       Джордж на пару секунд зависает. Склоняет заинтересованно голову на бок и в момент расплывается в глупой ухмылке, подчёркивающей его клыки:       — Так ты уже подготовленный?       — Закрой рот, — ровно произносит Макс, чувствуя, как пятна смущения покрывают не только лицо, но и нагую грудь.       — Я спрашиваю, чтобы знать нужно ли мне этим заниматься.       — Я сказал тебе: «закрыть рот», — пытаясь держать лицо, повторяет Ферстаппен, невольно вспоминая о том, что решение Алиссии была всё же блядская анальная пробка. Это было неловко — грёбаное понимание, что он на людях с кое-чем в заднице. Но зато он теперь понимает, как чувствовал себя Шарль, когда решил на спор проехаться с пробкой в болиде. К слову, это было в Баку, и все знают, чем это кончилось. — Да, — всё же тише добавляет Макс в ответ на вопрос Джорджа. Совсем на него не смотрит, чувствуя это противное и тягучее чувство смущения. Британец не удерживается от довольно-осознающей улыбки, и какой-то новый огонёк похоти на пару секунд вспыхивает в глубине его зениц. Им опредёленно нужно когда-то попробовать секс в публичных местах.       — Хор-р-рошо, — дразнящее рычит Расселл, наклоняясь ближе. Ловит любимый взгляд и тут же напористо целует. Болезненно их сминает, потом захватывает нижнюю, прикусывая почти что до крови, а после запускает язык в рот Макса. Машинально опускает руки на талию и ласково поглаживает. Он зацепился взглядом за то, какая от его пальцев россыпь синих и фиолетовых синяков, отдающих жёлтым, раскинулась на боках голландца после того, как снял с него футболку. Тот вчера его заверил, что всё хорошо, но всё равно небольшое доказательство «его силы монстра» в копилочку его травмы упало.       В момент Джордж всё же отрывается и рефлекторно облизывает уста, ощущая этот вишнёвый сладкий вкус истинного, который играет на его зубах и в горле. Макс с неким вызовом закусывает нижнюю губу и ждёт дальнейших действий. Несмотря на то, что альфа-нутро сейчас всё же в балансе с просто-Джорджем, оно всё равно завораживает и не вспомнить ощущения того крайне грубого и жёсткого британца не может. Он понимает, что сейчас Расселл не в том болезненном состоянии, в котором был вчера, и от того повторения ожидать не стоит, но всё же что-то внутри его жаждет подобного.       Расселл медленно садится перед Максом, плавно скользя ладонями вниз, и, зацепив истинного за бёдра, подтягивает к себе на колени, заставляя раскрыться. Глядит на него так, словно он самая желанная драгоценность в мире. Ферстаппен размеренно дышит и едва заметно кивает, словно говоря, что готов и всё будет хорошо. Когда ощущает давление головки на свой вход, ловит эту миллисекунду неприятного жжения из-за последнего секса, но тут же напоминает себе расслабиться и расправить грудь. Откидывает голову на подушку и негромко протяжно стонет, когда истинный плавно, но уверенно входит.       Джордж, несмотря на обжигающее болезненное тепло, которое зависло посреди живота, в первую очередь концентрируется на Максе и его ощущениях. В прошлый раз его нутро немного перегнуло, поэтому в этот раз он внимательно следит за реакцией. Брови парня под ним немного хмурятся, а сам он напрягается, слабо шипя, когда его член входит на половину. Выходит, и вновь подаётся вперёд, в этот раз немного глубже. Но так же медленно и твёрдо. Нутро требует большего, резкого и грубого, но Джордж, сцепив зубы, давит это, позволяя боли исчезать постепенно.       Аккуратно он наклоняется вперёд и захватывает своими губами губы Макса. Покусывает, посасывает верхнюю и оттягивает. Понемногу набирает темп и ловит своим ртом каждый писк, стон и сладкое мычание от наслаждения истинного. Когда ладони Ферстаппена опускаются на его ягодицы и слегка сжимают, царапая ногтями кожу, он и сам одобрительно рычит, позволяя нескольким стонам сорваться с губ.       Макс чувствует, как становится хорошо, и как хочется большего. Ведёт руками вверх на спину Джорджа, а ногами обхватывает поясницу, и тем самым словно подталкивает — просит — его входить глубже. Расселл на это нечленораздельно матерится, но всё ещё сдерживает нутро, не позволяя ему взять управление сознанием. Странная смесь наслаждения и боли собирается внутри, и он лишь негромко рычит, втягивая рецепторами вишнёвые феромоны соблазнения.       — Не сдерживайся, — между стонами выдавливает из себя разгорячившийся Макс, лишь сильнее прижимая истинного к себе за плечи. Джордж утыкается ему носом в шею и оставляет болезненный засос на плече.       — Ты увер…       — Блядь, да, — раздражённо прерывает Ферстаппен и тут же закатывает глаза, когда от смены наклона, член Джорджа давит на ту самую точку у простаты. — Трахни меня уже нормально, — и вновь стон: протяжный, походящий на писк в конце.       Расселл замирает, слыша этот почти что приказ. Пару секунд рассматривает растрёпанного истинного под собой, замечая всю уверенность, а после сам себе кивает. В момент отодвигается, выходит и садится на колени.       Макс, оргазм которого только начал собираться в паху, с неким интересом выжидает, ощущая лишь одно чёткое желание, чтобы Джордж вновь в него вошёл и довёл дело до конца. Наблюдает за тем, как до этого напряжённый силуэт истинного в момент расслабляется, а в красных глазах появляется некий опасный огонек. Он замечает, как эти самые глаза рассматривают его лицо, и не сдерживается: улыбается, позволяя своим небольшим клыкам вновь показаться. Кажется, это Джордж воспринимает, как звук выстрела на старте марафона. Ибо буквально через полсекунды, он хватается его за лодыжки и забрасывает себе на плечи. Подтягивает за бёдра к себе и тут же входит до упора, выбивая полноценный хриплый вскрик из груди Макса.       Начинает двигаться быстро, агрессивно и ненасытно. Хлюпающий звук наполняет атмосферу спальни, прерываясь лишь хриплой мольбой Макса и глухим рычанием Джорджа. Британские ладони вновь опускаются на бока и сжимают пожелтевшие синяки вновь до боли. Это отдаёт откровенным садизмом, но добавляет странной нотки пикантности, которая лишь больше подпитывает волну пика Макса.       Он чувствует, как очередная слёзная пелена покрывает глаза, как временами его рот искривляется в немом крике и как податливо и приятно отзывается на это всё нутро. Нервные окончания будто находят какую-то другую плоскость наслаждения, и Максу кажется, он чувствует, как шевелятся его волосы на голове. Неописуемо-приятное ощущение мурашек.       Правой ладонью Джордж берётся за член Макса, который откровенно течёт предэякулятом, и начинает довольно агрессивно скользить вдоль. Пытается в темп тому, как в него входит, но всё равно рукой получается чуть медленнее. Глазами он прикипает к тому, как Макс запрокидывает голову, будто со всей силы впираясь в подушку, как закусывает свою нижнюю губу до крови между стонами, как, в целом, искривляется его рот в немых криках и мычании и как влага покрывает любимые голубые глаза. Этот вид истинного лишь больше подпитывает его нутро. Это чёткое осознание, что Макс лишь его. Всегда был, есть и будет. Его истинный омега.       Ферстаппен чувствует, как больше сдерживаться не может. Оргазм накрывает ожидаемо, но всё же внезапно. Прогибается в спине с хриплым: «Джордж», и почти что хнычет, когда Расселл отпускает его член, при этом на пару мгновений замедляясь, словно забирая у него эти ощущения. Это вызывает недоумение, но буквально через секунду британец с новым ритмом начинает в него вбиваться, сильно сжимая за бёдра.       Расселл, ощущая, как нутро вновь неприятно напирает, желая получить больше власти при виде этого размазанного истинного, всё же поддаётся. Понимание того, что он в который раз втрахивает Макса в их гнездо лишь больше распыляет, и он уже больше не понимает, где та грань предела, которую он постоянно пересекает. Этап окончательно отступает. А ещё ему нужно признание. Полноценное признание.       — Скажи это, — подаваясь вперёд, рычит Максу в губы Расселл, рассматривая слёзную пелену на глазах. Не перестаёт вбиваться, с каждым движением лишь наращивая темп и глубину проникновения. — Скажи, кто твой альфа…       — Ты… — давясь стонами, хрипло выдавливает он, не прерывая зрительного контакта. Чувствует, как член истинного заполняет его полностью и до упора, как невольно массажируется его простата и как британская ладонь вновь берётся за его член, надрачивая в темп того, как Джордж в него вбивается. Это вновь пробивает потолок возможностей нервных окончаний. Новая волна оргазма в этот раз стремительно накатывает, собираясь клубком в паху. — Блядь, ты мой альфа, Джордж…       Расселл на это одобрительно рычит, чувствуя необычный экстаз от этих слов. От этого признания в их гнезде. От того, как ощущается Макс в его руках, и как он ощущается в Максе. Слишком правильно. Слишком гармонично. Слишком прекрасно.       — Мой…       В этот раз разрядка накрывает их одновременно. Джордж тянет левой рукой Макса на себя, пытаясь как можно глубже раскрыть узел, пока правой помогает сперме Макса вновь залить их животы и постель рядом. Ферстаппен, который чувствует себя настолько разбито, лишь судорожно дышит, пытаясь уловить все салюты перед глазами. В ушах — только фоновый шум и то самое родное и милое рычание Джорджа. Он медленно переводит взгляд на лицо британца, искривлённое, словно болью и чувствует, как узел давит на стенки всё ещё на грани боли и приятного наслаждения.       За полминуты выражение лица Расселла расслабляется, и он аккуратно опускается на тело под собой. Ложится щекой на левую руку Макса и пытается восстановить дыхание, прислушиваясь к тому, как быстро бьётся сердце в груди под ним.       За несколько следующих минут тишину прерывают лишь рванные вздохи и сдавленные глотки. Баланс аур слишком отчётливо ощущается в воздухе, а гнездо, в котором они лежат, вызывает крайне умиротворённые чувства правильности внутри каждого.       — Полегчало? — в полтона мягко интересуется Макс, шмыгая носом. Джордж, уткнувшийся в его плечо, всё ещё тяжело дышит и может лишь едва заметно и согласно покачать головой. — Это хорошо, — добавляет он и ласково целует темноволосую макушку у шва. Расселл от этого как-то нервно шевелится, но позу не меняет, помня об узле.       — Спасибо.       — Бля, это странные чувства, когда тебя благодарят за секс. Я ещё в тот раз задумался, но там мысль была перебита тем, что ты хуйню думал, а сейчас… — начинает негромко размышлять в голос Макс, в момент как-то серьёзно хмуря брови. — Бля, реально странно.       — Я скорее поблагодарил тебя за помощь.       — Интересная, однако, помощь.       — Ну, какая уж есть, — чувствуя неприятный упадок сил, отзывается Джордж.       Ферстаппен всё равно задумчиво хмыкает. Машинально поглаживает истинного по затылку, перебивая волосы, и раздумывает над происходящим. Хотя, в целом, над природой. Может быть, и странно, но над некоторыми аспектами и механизмами мира он никогда до этого не задумывался. В целом, насколько это удивительно, что природа заставляет заниматься сексом, чтобы не чувствовать боль? Увлекательная, конечно, вещь. Эволюция или же скорее обратный естественный отбор?       Вздыхает и аккуратно встряхивает головой, понимая, что не хочет себя этим сейчас загружать. В момент прокручивает последние двадцать минут и негромко издаёт сквозь небольшую, лукавую улыбку:       — Ну?       — Что «ну»?       — Как я теперь пахну?       — Ты сейчас серьёзно?       — Это ты на меня наехал за примесь других аур в моей, — спокойно парирует он, ведя плечом. Расселл вновь нервно шевелиться, пытаясь сильно не думать о глупостях о сожалении, интересе и изменах, которые преследуют его с четверга. Втягивает носом воздух, а рецепторами — ауру.       — Ты пахнешь вишней, сексом и мной, — наконец-то сдаётся он. — Но всё равно эта странная нота герани присутствует.       — Я даже не могу припомнить кого-то на площадке с такой аурой, — задумчиво отзывается Макс, слегка хмуря брови.       — Ладно, может, действительно, рецепторы подводят, потому что гормоны скачут, — отмахивается Расселл, решая попытаться откинуть этот неприятный нюанс. — Главное, что ты мой.       — А где эта твоя утр-р-робная интонация на этом слове? — со смешком как бы между прочим интересуется голландец, рассматривая потолок. Невольно перебирает пальцами в волосах истинного.       — Бля, Макс, мне неловко.       — Зато я тащусь от своего альфы, — спокойно парирует Ферстаппен, слегка склоняя к нему голову. — Это сексуально. Честно.       — Это приятно, но всё равно странно слышать, — негромко бубнит парню в ключицу Джордж. — Я буквально борюсь с собой в этом состоянии, чтобы не сделать какой-нибудь херни.       — Я тебе уже говорил, чтобы ты не боролся, а просто принял свою животную половину, — мягкий голос истинного отдаётся вибрацией в щеку. — И вообще, не принимать себя — это моя фишка.       — Господи, Макс, ты идиот.       — Возможно, — лениво соглашается голландец, слегка почёсывая кожу головы парня ногтями. — А вот ты слишком унылый после секса. Это не нормально.       — Я не унылый. Я просто…       — …загоняешься, — понимающе заканчивает вместо него Макс, вздыхая. — Schatje, если ты сейчас не откинешь эти мысли, я обижусь и мне будет плевать на твой период. Ты буквально только что второй раз трахнул меня в нашем гнезде и заставил почти что в момент оргазма простонать, что ты мой альфа. По-моему этот момент должен стать одним из лучших в твоей жизни.       — Заставил?       — Попросил. Не придирайся к словам, — с заметными нотками раздражения цокает языком Макс, искренне не понимая, что находит на Джорджа. — И вообще ты меня перебил. Этот момент должен занять почётное пятое место в твоём личном топе лучших в жизни.       — А какие первые четыре? — с ощутимой насмешливой заинтересованностью в момент спрашивает Джордж, поднимая голову и смотря на светящееся лицо.       — В смысле, какие первые четыре? — искреннее изумляясь этому вопросу, на который у Джорджа давно должны быть ответы, фыркает Макс. — Пятое — вот это. Четвёртое — проявление нашей истинности, третье — наш первый поцелуй, второе — когда я скажу тебе «да» — к слову, ты должен расплакаться, мне всё равно. Ну и рождение ребёнка. Это на первом месте без вариантов.       — Я вижу, — пытаясь скрыть смех в голосе, начинает Джордж, чувствуя невероятное тепло в груди от этого. — Ты всё уже распланировал и решил за меня.       — А разве можно строить отношения, не зная, каким видишь будущее? — с неким вызовом вскидывает бровью Ферстаппен, давя эту искреннюю весёлость от шутливого (или нет), разговора. Облизывает свои губы и ощущает необычно приятное умиротворение момента.       — Нельзя, — тихонько отвечает Джордж, а после подаётся вперёд, чтобы нежно поцеловать в уголок губ. — Мне нравится, что у нас виденье сходится.       — И даже твои слёзы, когда я скажу: «да»?       — Мг, — с мягкой улыбкой кивает Расселл, — и даже когда родишь ребёнка — тоже.       Макс молчит, рассматривая эту непоколебимую уверенность в любимых глазах, и чувствует, как в очередной раз что-то завязывается внизу живота. У сердца обдаёт любовью и теплотой. В момент, как Джордж вновь хочет податься и затянуть его в поцелуй, он глупо издаёт сквозь ребяческую улыбку:       — Значит, я зря выпил противозачаточные?       — Бля, Ма-а-акс…       И смех: тихий, мягкий и в унисон.

***

      Понедельник. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       23:16       — Ты куда? — недовольно спрашивает, хотя можно сказать, рычит Джордж, когда Макс требовательно шевелится и пытается выпутаться из его объятий.       — Блин, да воды попить.       — Точно?       — Нет, блядь, пойду с другим альфой за углом зажиматься, — фыркает Макс, закатывая глаза. — Да точно, Джордж, что я могу ещё делать? Ты меня только попить и поссать отпускаешь, — это Расселла не убеждает. Он как-то сильнее сжимает кольцо рук, прижимая парня обратно к себе. — Если ты меня сейчас не отпустишь — я умру от обезвоживания.       Джордж молчит. Обдумывает сказанное и чувствует, как нутро, почему-то в момент слишком остро ощущающее то, что Макс — его истинный омега, не хочет отпускать хоть на секунду. Это странное чувство возникло ещё после возвращения Ферстаппена домой с фотосессии. Немного перебилось сексом и балансом аур. Но, сейчас, после очередного недолгого сна, вновь начало с новой силой пульсировать внутри. Видимо, сам факт того, что Йоса отпустили под залог, накладывается на то, что в ауре Макса он до сих пор чувствует чужие непонятные нотки холода. Да и наличие самого гнезда, которое инстинкты считают не только безопасным местом, но и своей территорией, которую он должен защищать, не помогает, лишь больше триггеря внутреннего альфу в период.       — Ты точно вернёшься? — как-то в момент ранимо, насупив брови, спрашивает Расселл. — В наше гнездо?       — Господи, Джордж, да вернусь, — стараясь не выказывать своё раздражение, с мягким давлением отвечает Макс, всё же аккуратно приподнимая левую руку Джорджа, огибающего его плечи. — Хочешь — пошли вместе.       — Нет, я… я подожду тебя здесь, — хрипит британец, в момент подпирая спиной спинку кровати, наблюдая за тем, как истинный обувает тапочки, сидя на краю постели. — Ты быстро?       — Пару минут, — так же терпеливо отвечает Ферстаппен, поднимаясь на ноги.       Джорджу не остаётся ничего, кроме как послушно кивнуть. Невольно, но он прислушивается, как шаги Макса удаляются вглубь дома. В целом, его животный слух фоном слушает то, как ходит по кухне истинный, делая все нужные дела.       Неприятное чувство брошенности, которое мелькает лишь на несколько секунд, сменяется природным инстинктом защищать. И Джордж, быть честным, уже и не рад, что попросил Макса сделать гнездо, ибо само его наличие будто бы будоражит и заставляет проснуться в нём что-то крайне глубокое, но природное и естественное. Ироничную мысль, что это связь с предками, он не оценивает.       Его, в целом, бесит то, как его шатает в этот период. То он загоняется, что всё портит; то он ощущает себя брошенным щенком только из-за того, что Максу нужно отойди на кухню; то нутро слишком много себе позволяет в сексе; то он слишком остро реагирует на новость о Йосе и вновь оказывается в этом предприпадочном состоянии. Невероятно много всего, что выбивает его из колеи и не даёт трезво мыслить. Блядские гормоны, блядское уставшее нутро, блядский период.       Когда Макс спустя несколько минут вновь появляется в спальне, Джорджу трудно сдержать порыв и взбудоражено не подпрыгнуть на месте. Это заставляет голландца глупо хохотнуть, ибо сразу же проходит ассоциация с ребёнком в садике, который дождался свою маму с работы. Встряхивает рукой со спортивным шейкером и бросает истинному, который ловко ловит. Брови Расселла ползут вверх в вопросительном жесте.       — Не думай, что я сегодня забуду про таблетки. Пей давай, — кивая на порцию лекарств, приказывает Макс, направляясь к кровати. — Твой план не отпускать меня — провалился.       — Я и не думал об этом, — как-то обиженно издаёт Джордж, нехотя вздыхая. Открывает крышечку и всё же прикладывается губами к горлышку. — Теперь понятно, почему ты так долго.       — Долго? Бля, Джордж, меня не было шесть минут, — бросая взгляд на экран телефона, с каким-то недоверчивым смешком отвечает Макс. — Да и котов нужно было покормить. А то от них ни слуху, ни духу уже почти три дня.       Джордж принимает это на свой счёт, поэтому ничего и не говорит. Лишь вновь пьёт разведённые таблетки, чувствуя, как недовольно нудит животная половина, подпитываемая пониманием завтрашнего дня рождения истинного и тем, что он ничего нормального сделать не может. Только заставляет Макса с ним возиться и нянчиться.       Постель под Ферстаппеном прогибается, и это заставляет Джорджа вынырнуть из своих неприятных раздумий. Косится взглядом на Макса, который утыкается в телефон и очередная мысль, что он его заебал, появляется в голове. Внутренний альфа противно царапается, требуя что-то сделать. И Джордж не понимает что. Ибо его состояние слишком противоречивое и полнится крайне многим, начиная фактом защиты истинного, заканчивая жизнью его котов и днём рождением, которые он очевидно портит. Вздыхает и чувствует, как волна жара, бурлящая сейчас внизу живота, на мгновение поднимается выше, щекоча лёгкие. Это неприятно, но терпимо.       Расселл за несколько глотков допивает лекарства и отставляет шейкер на прикроватную тумбочку, ощущая этот горький привкус в горле. Макс очевидно сделал этот медицинский коктейль на основе воды с мятой. Это не запрещено, но крайне подло. Джордж пару секунд молчит, рассматривая то, как истинный лениво листает тик-ток, а после всё же подаётся вперёд, издавая непроизвольное рычание боли от очередной неприятной волны. Ныряет головой под кольцом рук голландца и захватывает его в крепкие объятия.       — Ты всё ещё мило рычишь мне на ухо, — как-то глупо, но довольно улыбается Макс, когда Джордж удобно устраивается у него на плече и носом тянется вверх, чтобы быть ближе к залозе. Выключает телефон, откладывает его на тумбочку рядом и аккуратно обхватывает парня за плечи, пока сам Расселл кладёт свою ладошку ему на грудь.       — Прости. У меня не получается это контролировать.       — За что? Я же не сказал, что это меня бесит. Я сказал, что это мило, — искренне недоумевая такого раскаяния и некой вины, спрашивает Ферстаппен. Невольно начинает поглаживать пальцами по плечу, чувствуя как то напрягается, то расслабляется тело истинного. — Мне нравится, когда ты рычишь, — внезапно признаётся он. — Знаешь, когда я впервые услышал, как ты это делаешь?       Джордж, мозги которого в тумане, лишь отрицательно мычит, даже не пробуя прикинуть варианты. Хотя в голове проносится первый период. То, что это могло быть раньше — он представить не может: всё же он всегда держал свою животную половину при себе, лишний раз не показывая.       — На картинге. Когда тебе было четырнадцать, а мне пятнадцать, — начинает свой рассказ Макс, вспоминая тот день. Это так глупо, что он его запомнил, и вспомнил лишь недавно, словно память всегда знала, какие моменты нужно собирать на будущее. — Точнее, мне исполнялось пятнадцать на следующий день. Прямо как сейчас.       Голос Макса мягкий и тихий. Отдаёт спокойствием и почти что убаюкивает те неприятные ощущение внутри. Пыл очередного предстоящего этапа словно гаснет, опускается в район низа живота, будто соглашаясь на эти несколько минут умиротворения.       — Я хотел принести торт, — с какой-то приятно-печальной улыбкой продолжает он. Джордж размеренно дышит, пытаясь вспомнить день, который был более десяти лет назад. — Глупо, но мне хотелось порадовать команду и, быть может, попробовать с тобой всё же подружиться, несмотря на отца… ну, привлечь внимание, — с какой-то смешинкой добавляет он искреннюю правду. То, что британец ему нравился, уже полноценный факт, а не спрятанная глубоко тайна. Джордж как-то глупо улыбается и позволяет себе на пару секунд сильнее сжать истинного в объятиях. — Мама даже испекла торт так, как я любил, и я правда был очень счастлив.       Расселл улавливает то, как весёлые нотки в голосе Макса понемногу исчезают. Аура держится в границах успокоения и сладости, но он всё равно замечает то, как она на мгновение пошатывается, практически сменяясь кислотой.       — Но торта ведь не было, — в полтона всё же решает сказать Джордж, наконец-то вспоминая тот день соревнований в юниорской лиге.       — Не было, — тише соглашается Ферстаппен и из его тона окончательно пропадает хоть какая-то радость. Он чувствует, как нервно шевелится в его объятиях истинный и понимает, что начинать эту историю — было глупым решением, взирая на то, что в ней отец вновь сделал хуйню, а у Джорджа период, и он уже раз остро на него среагировал. Но отступать некуда. — В утро моего дня рождения, когда мы уже должны были выезжать, я пошёл, чтобы взять торт для команды. Но у отца не было настроения: мама вновь выиграла суд, который запрещал ему к ней приближаться. Поэтому я тихо сел на заднее сидение, стараясь не отсвечивать, но он, заметив коробку у меня на коленях, — к слову, я вечером сам съездил к маме, чтобы забрать торт, и отец об этом знал — всю дорогу злился и орал.       — Боже, Макс… — с каким-то болезненным рычанием выдыхает в ключицу Джордж, чувствуя, как внутренний альфа, затаившийся в своём напоре, вновь недовольно и обозлёно шипит.       — Всё уже прошло, schatje, — решает напомнить Макс прежде, чем вновь продолжить рассказ. — В какой-то момент моего молчания, он перешёл на меня и вновь начал о том, что я слабый, что я поддаюсь на все эти омежьи штуки и что мама делает из меня себя. Отчего если я не хочу в будущем быть тряпкой, мне нужно поменьше внимания уделять этой «эмоциональной хуйне», — горький смешок вырывается из груди голландца, когда он на пару секунд смолкает, чтобы перевести дыхание. — А потом просто остановил машину где-то посреди дороги… вышел… открыл заднюю дверь и быстрее, чем я успел среагировать, выхватил торт и бросил его на обочину.       Джордж лишь шумно выдыхает, чувствуя, как клыки сами по себе показываются из-под верхней губы. Каждое такое воспоминание и история Макса заставляют чувствовать не только злость, но и искреннее сожаление, что он не узнал раньше о связи. Он бы не хотел, чтобы истинный это проживал.       — Солнце…       — Я целый день был без настроения и лишь загибался в понимании, что уже пятнадцать лет живу лишь так, как хочет отец… — с неким невесёлым осознанием Ферстаппен ловит себя на мысли, что в этот раз и слёз нет. Видимо, это воспоминание не сопоставимо с более ужасной хернёй, которую сделал ему Йос. — Я тогда проиграл гонку, отчего понимал, что отец вновь будет выбивать из меня слабость, но это было бы вечером. После соревнований я хотел недолго прогуляться по трассе наедине со своими мыслями, но, — он делает театральную паузу. — Кто-то такой долговязый, немного несуразный, но крайне милый не дал мне это сделать.       — Меня послали тебя позвать, — понимая, о каком моменте говорит Макс, приподнимает уголки губ Джордж. От этого воспоминания, которое оказывается всё время было похоронено в глубине него, тут же приятная дрожь отдаётся у сердца. — Команда тогда подготовила сюрприз с тортом.       — Мг, — мягко кивает голландец, припоминая то, как его все поздравляли, а отец молча и недовольно стоял у входа в гараж со скрещёнными руками. — А кто-то меня ненавязчиво должен был позвать… Именно тогда я впервые услышал твоё рычание. Это слегка глухое «Фер-р-рстапен» в обращении, — пытаясь повторить рык, тихонько добавляет Макс, вспоминая вид запыхавшегося Джорджа, который нагнал его у третьего поворота на пустыре. — Ты даже не заметил, как добавил этого звука, а я как-то… как-то слишком заострил внимание и немного опешил.       — Почему? — искренне спрашивает Расселл, понимая возможную причину уже после того, как договаривает вопрос.       — Никогда до этого не слышал, чтобы рычали из хороших побуждений, а не в попытках запугать.       — Макс…       — Всё нормально, — спешит заверить Ферстаппен и вновь ласково целует Джорджа в мягкую копну волос, задерживаясь губами немножечко дольше, чем нужно. Чувствует, как тот вновь сильнее сжимает его в объятиях, будто желая никогда больше не отпускать. Это родное ощущение защиты и спокойствия заставляет мягко улыбнуться и в который раз понять, как хорошо, что есть Джордж. — Знаешь, в целом, как будто нутро всегда подсознательно знало, что ты мой истинный, — тише добавляет Макс, склоняя голову к британцу. Обдаёт тёплым воздухом его лоб, покрытый испариной, и улыбается, чувствуя блядских бабочек, когда Расселл пытается придушить недовольное рычание, сменив его на мягкость.       — Я бы хотел знать это раньше, — шепчет Джордж, слушая, как залоза истинного под ухом выбивает сбитый ритм. Ферстаппен лишь тоскливо улыбается.       — Знаю…       — И я бы никогда не хотел, чтобы ты проходил то, что проходил.       — И это я знаю.       — Я бы правда всё отдал, чтобы ты никогда не чувствовал себя как-то неправильно, Макс. Всё, чтобы у тебя была счастливая жизнь.       — Я знаю, — оставляя смазанный, но нежный поцелуй на лбу истинного, отвечает Макс. — Но в любом случае, мы всё равно здесь, schatje, — негромко добавляет он, чувствуя, как тихое рычание Джорджа моментами срывается на нечто озлобленное на его отца. — И я счастлив. С тобой счастлив… А ты всё равно стал моим ручным волком.       — Я люблю тебя, Макс, — игнорируя эту глупую ремарку, болезненно шепчет Расселл.       — И это я тоже знаю, — так же в полтона отзывается голландец. Чувствует эту неприятную тоску от понимания, что они потеряли почти целое десятилетие из-за его подавления природы, но тут же гонит её прочь, сменяя этим чувством наполненности момента и любви. — Я тебя тоже, Джорджи, — всё же добавляет он, выдыхая это куда-то ему в волосы.       Тоскливо улыбается и втягивает этот аромат любимой лаванды, который, не смотря на свой жар, всё ещё заземляет и дарует чувство защиты. Невесомо гладит Джорджа по спине и улавливает каждый его рваный вздох. Он горячий, словно печка. Но всё равно успокаивает. Только одним лишь присутствием. И Максу искренне хочется верить, что в этот раз у него нет слёз из-за истории просто потому, что истинный рядом, а не из-за того, что она не такая ужасная по сравнению с другими. Хотя, она, правда, не такая ужасная. Наоборот с приятным оттенком чего-то большего, о чём юные Макс и Джордж ещё не знали и нашли лишь спустя двенадцать лет. Это воспоминание, несмотря на серый окрас, заставляет улыбнуться. Искренне, мягко, пусть и тенью тоски.       Расселл молчит, слушая как сердце голландца выбивает почти что ровный ритм. Вишня ласково окутывает его, заземляя своими феромонами и сдерживая ту волну в пределах нормы. Если такая, в целом, существует. История, которую вспомнил и рассказал Макс со своей стороны, в который раз заставляет животную и человеческую половины сойтись в балансе. А ещё чувствовать презрение, смешанное с ненавистью к Йосу, который позволял себе это всё. Позволял себе причинять боль Максу. Его Максу.       И Джордж, правда, отдал бы всё — лишь бы у любимого было счастливое и спокойное детство. Даже если бы они из-за этого никогда не встретились. Даже если бы он никогда не узнал, что они истинные. Главное, чтобы Макс не проходил то, что проходил. Чтобы он никогда не чувствовал боль, давление и себя каким-то неправильным. Чтобы он никогда не научился прятать свою настоящесть, свою суть и себя. Он бы отдал всё, лишь бы Макс был счастлив.       — Макс.       — М-м?       — Можешь помурчать, пожалуйста? — внезапно тихо и неуверенно спрашивает Джордж, как-то не решаясь посмотреть на истинного. Раздумья слишком угнетают, и нутро лишь больше распыляется, поэтому нужен якорь. Чёткое, но ненавязчивое понимание, что Макс рядом. И с ним всё хорошо.       — Могу даже колыбельную промурлыкать, — спустя несколько крайне долгих секунд так же в полтона мягко отвечает Ферстаппен. Прижимает подбородок к мокрым от пота передним волосам парня и начинает мурчать. Что-то лёгкое, невесомое и нежное. Будто бы из детства, хотя Джордж уверен, что в меру разного фольклора, он никогда этого не слышал. Но всё же все колыбельные мира имеют что-то общее: как минимум, любовь.       Приятная вибрация заставляет британца закрыть глаза. Мягко обхватывает рукой истинного за талию, но с твёрдым посылом неготовности больше хоть когда-нибудь отпускать Макса хоть куда-то. Отпускать от себя, в целом. Во всех смыслах, которые только есть.       Макс размеренно мурчит мотив любимой голландской колыбельной, которую всегда пела ему мама, и всё так же невесомо ведёт ладонью вдоль хребта истинного. Слышит, как рычание сходит на нет, но эта приятная вибрация, исходящая от груди парня, всё равно мягко распространяется по его телу.       В какой момент Джордж засыпает, он не замечает. Но чёткое понимание того, что ему удаётся заземлить и успокоить истинного в который раз сменяется осознанием этого приятного трепета и нежности по отношению к этому человеку, который всё ещё боится ему навредить, боится потерять и боится сделать что-то не то, часто думая глупости и загоняясь в своих мыслях. Расселл по милому глупый в этих моментах, и всё ещё невероятный. И первый, кто так искренне его любит. Первый, кто полноценно думает о нём в первую очередь.       Макс мягко улыбается и прикрывает глаза, чувствуя, как в груди всё приятно сжимает от очередного неожиданного осознания, как же ему повезло с истинным. Невероятно повезло с его Джорджем.

***

      Вторник. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       11:03       Максу кажется, что он спал вечность. В любом случае силы, которые Джордж невольно высасывает за эти два дня и которые уже находились на грани критического минимума, немного пополняются от настолько долгого и крепкого сна. Почти двенадцать часов, что за последнюю неделю — рекорд. Глупая шутка, что это лучший подарок, который мог Расселл подарить на день рождения, находит свою кульминацию в мягкой неосознанной улыбке. Причмокивает, пытаясь проморгаться ото сна и слегка щурится, когда пытается привыкнуть к свету солнечного дня. Ибо последние два — было пасмурно.       Макс медленно потягивается, ощущая эту приятную ломоту в теле, и тут же косит взгляд влево, замечая бодрствующего истинного, который лежит на спине и рассматривает потолок. Тянет уголки губ вверх в более широкой улыбке и хрипло произносит:       — Утро.       — Утро.       Джордж отвечает скорее машинально, чем осознанно. Как-то запоздало дёргается на пробуждение истинного и тут же чувствует напористую волну желания. Впрочем, как и последние три часа. Вместо мыслей каша, очередной этап неприятно щекочет горячей волной диафрагму, а раздражение то растёт, то опускается, когда он в который раз осознаёт, что портит Максу день рождения.       Попытка сделать хотя бы хоть какой-то завтрак, которую он предпринял два с половиной часа назад, прервалась внезапным напором животной половины. Она, видимо, искренне устав от жара и пика цикла, слишком болезненно начала царапаться, когда парень только спустил ноги с постели. И это настолько было невыносимо терпеть, что Джорджу пришлось быстро, но тихо скрутиться калачиком и уткнуться головой между лопатками Макса, спокойно спящего на правой боку, в попытках заземлиться. Феромоны вишни, которые он жадно втягивал рецепторами, не заглушили боль, но он, осознающий факт дня рождения истинного, не решился его будить, выбирая терпеть и дать ему немного подольше поспать.       — С днём рождения, — поворачивая голову к голландцу, негромко выдавливает из себя Расселл. Пытается прозвучать так, чтобы в тоне не слышалось рычания и боли, но по тому, как тут же обеспокоенно хмурится Макс, приподнимаясь на одном локте, становится понятно, что не получается. Период настолько его истощил, что он уже сам не различает, когда говорит нормально, а когда позволяет нутру добавлять объёма и глубины голоса.       — Тебе больно? — игнорируя поздравление, взволнованно спрашивает Ферстаппен, пытаясь окончательно избавиться от сна.       — Нет, я просто устал, — глупо врёт Джордж, искренне не желая обременять парня в этот день своим состоянием. Нутро вновь с размаха бьёт под дых, и он сглатывает это адское ощущение, практически не выказывая своих мук.       — Тебе больно, — с утверждением произносит Макс, замечая то, как сжимает челюсти Джордж, машинально отворачивая голову в сторону. — Почему ты терпишь? — тут же хмурится он, искренне недоумевая.       — Нет, Макс, всё нормально, я…       — Тебе больно и ты терпишь, — Ферстаппен прерывает попытку истинного что-то наплести и как-то оправдаться. Принимает сидящее положение, оглядывает Джорджа, и чувствует, как его внутренний омега по нарастающей мечется в требовании помочь и заземлить. — Почему?       Джордж ответить не успевает, сжимает челюсти от очередной болезненной волны и шумно выдыхает, пытаясь размеренным ритмом приглушить эти ощущения. Не получается. Альфа-нутро не просто желает своего истинного — оно приказывает вновь его взять. Овладеть. И это нормально, всё же природа. Но, блядь, это не нормально для просто-Джорджа, который вместо подарка на день рождения чего-то от истинного ожидает. Хотя, почему чего-то? Секса.       Макс внимательно изучает то, как морщится лицо британца, как невольно он прижимает руку к низу живота, словно в попытках хоть так придавить боль, и как затуманено выглядит его взгляд.       — Я хотел приготовить тебе завтрак, — внезапно почему-то говорит Джордж, точнее негромко рычит сквозь зубы. — Но не сумел. Из-за последнего этапа, который всегда хуёвее остальных, я тупо не могу покинуть гнездо, ибо чувство территории слишком остро тянет внутри, — Макс впитывает каждое слово, пытаясь понять, как этот ответ связан с его вопросом. — А ещё меня опять тошнит от температуры.       — Ну, это нормально. Ты и в тот раз под конец походил на живого мертвеца, — ровно издаёт на это голландец. — Но я всё ещё не понимаю, почему ты терпишь?       Лицо Джорджа вновь искривляется болью, и Макс машинально и обеспокоенно кладёт свою прохладную ладонь ему на рвано вздымающуюся грудь, растирая.       — Джордж.       — Потому что я не хочу портить твой день рождения, Макс, — наконец-то взвывает, точнее рычит, он, откидывая голову назад. Нутро противно бесится.       Ферстаппен, в голове которого небольшим эхом отбивается ответ истинного, глупо моргает. Осознание слов доходит вместе фактом полного идиотизма Джорджа, который выбирает боль из-за даты в календаре. Впрочем, этого стоило ожидать от человека, который всегда выбирает других и не позволяет о себе заботиться, привыкнув тем самым себя так наказывать за прошлое.       — Боже, какой же ты долбоёб, — как-то недоверчиво вздыхает Макс, покачивая головой. Рецепторы улавливают эти ноты горячей лаванды в воздухе и особенно то, как они отдают тенью боли. Недолго думая, он берётся за резинку своих спальных штанов и, снимая вместе с бельём, отбрасывает их на пуфик.       — Макс? Что ты…       — Раз мой альфа в который раз думает хуйню, то беру всё в свои руки, как умный омега, — уверенно прерывает Джорджа Ферстаппен, который в два движения оказывается сидящим сверху. Быстро приспускает шорты истинного и сразу же обхватывает ладонью его возбуждённый член. Приставляет к своему входу и относительно плавно, но всё же слегка спеша, чтобы обескураженный британец не пришёл в себя, тут же опускается.       Шумный, сдавленный стон срывается с пухлых губ, а приятная волна тока расползается снизу вверх прямо к кончикам ушей. Природная смазка и факт того, что он всё ещё растянут со вчерашнего дня, позволяют практически безболезненно принимать Джорджа, чувствуя невероятно приятное покалывание.       — Бля, Ма-а-акс, — протяжно стонет Джордж, чувствуя, как та блядская горячка, истязающая его внутренности всё утро, от ощущения его в истинном, моментально тупится в своём диапазоне, опускаясь вниз. Он машинально кладёт ладони на талию парня, и, поглаживая вверх-вниз, большими пальцами подхватывает край футболки, слегка приподнимая. Не давит, не направляет, но чувствует Макса в своих руках. И это уже слишком много даёт его нутру.       Ферстаппен двигается спокойно, позволяет себе делать глубокие вздохи между тем, как, приподнявшись, вновь опуститься на член Джорджа. Глухо ударяется своими яйцами о его пах каждый раз ощущая чуткой кожей, насколько горячее тело под ним. Грудь всё равно постепенно начинает дрожать в судорожных, слегка рваных вздохах, и рука машинально обхватывает свой стояк, после чего томительно поглаживает, не давая очевидно быстрой волне оргазма накрыть его. Сейчас слишком остро воспринимаются все чувства и происходящее. Особенно под влиянием природы.       Расселл матерится себе под нос, когда истинный начинает покручивать бёдрами при скольжении вниз. Добавляет этой вибрации и с какой-то выжидающе-лукавой ухмылкой глядит на него сверху, продолжая набирать темп. От этой картины Макса сверху хочется кончить уже. То, как вздымается его грудь, как блестят голубые глаза и как едва заметно показываются кончики клыков из-под пухлых губ. Боже, Джордж всё ещё готов встать на колени перед голландцем и крайне долго молиться. Он чувствует, как сжимается вокруг него Макс и как едва дёргается вперёд, когда его член давит на ту самую точку. Ловит взглядом каждое изменение губ от тихих стонов, которые срываются в тишину спальни с любимых пухлых губ.       Ферстаппен невольно мычит от наслаждения, когда Джордж всё же перехватывает инициативу, начиная насаживать его за бёдра на себя. Вновь с этой животной агрессией, напором и требовательностью на грани. Макс подаётся вперёд и, наклонившись к лицу истинного, упирается левой рукой в спинку кровати, а правую — кладёт на щеку британца. Он выдыхает стоны прямо ему в лицо, и Расселл, околдованный этой картиной, ловит их приоткрытыми губами, продолжая наращивать темп. Он наблюдает за тем, как Макс невольно сводит брови, как время от времени закусывает нижнюю губу и как тень напряжения пролегает на его лице. Сонный румянец трансформируется в румянец от физической активности, а грудь в какой-то момент покрывается красными пятнами, ползущими вверх по шее.       Макс чувствует, как слегка приподняв свои бёдра, Джордж вбивается в него по самые яйца, пытаясь подобрать другой угол уклона. Это ощущается хорошо, даже слишком. И он просто требовательно впивается в любимые мягкие губы, в этот раз забирая эту роль агрессивных покусываний до крови на себя. Расселл от этого рычит и делает слишком глубокий толчок, от которого Макс с глухим вскриком заметно подаётся вперёд, почти что ударяясь головой о спинку кровати. Но он не успевает это осознать, ведь оргазм накрывает его быстрее, нежели ему бы хотелось. Сперма заливает их с Расселлом животы, и он лишь позволяет Джорджу прикусить кожу на подбородке под губой. Выдыхает что-то нечленораздельное, но похожее на: «блядь, Джордж, ты… да!..». Чёртов период, который умножает не только все нервные окончание в стократ, но и время, которое требуется, что достичь пика.       — Мой… — рычит в губы Макса Джордж, чувствуя, как внезапно накрывает разрядка. — Мой… — ещё более агрессивно повторяет он, впитывая эти ощущения, как сжимается вокруг него истинный, и как раскрывается его узел, а семя изливается внутрь. Старается сильно не сжимать ягодицы, но всё равно места под его пальцами белеют, и это уже говорит про будущие отметины. Ферстаппен тяжело дышит ему прямо в рот, а после целует, слегка посасывая левый клык. Это вызывает волну сладкой дрожи в теле Расселла, который старается не двигаться, позволяя узлу принять окончательную форму. — Мой… — тише и более человечным голосом добавляет Джордж, напористо целует, а после откидывает голову назад.       Макс лишь как-то инстинктивно кивает, словно вторя и соглашаясь с этим, и утыкается лбом в плечо британца, давая себе небольшую передышку. Ощущает, как узел привычно давит на стенки, но, в сравнении с предыдущими разами, это уже не так болезненно. Глупая мысль о том, какая бы могла здесь быть шутка Шарля, заставляет кратко хохотнуть, недоверчиво ведя подбородком. Это не нормально, что он об этом думает сразу же после секса.       Втягивает носом воздух, а после вновь поднимает голову, чтобы посмотреть на истинного. Он не такой бледный, как был, а красные глаза — не так болезненно блестят.       — Больше никогда не терпи, — тяжело дыша, с давлением говорит прямо ему в губы. Кратко чмокает, как-то даже агрессивно, словно припечатывая этим решением, а после просто ложится сверху, удобно устраиваясь головой на плече истинного и упираясь в подбородок своим лбом.       — Хорошо, — всё ещё чувствуя волну разрядки, рвано выдыхает Расселл, ослабляя хватку рук. Ласково ведёт здоровой ладонью вверх, устраивая её на пояснице, больную же откидывает в сторону, будто в позе полу звезды. — Спасибо.       — Ага, — с шумным вздохом отзывается голландец.       — Макс?       — М-м?       — С днём рождения, — внезапно издаёт Джордж, чем искренне смешит Макса. Его тело слегка содрогается от смеха, и он машинально шире разводит ноги, чтобы узел не слишком ощущался от этого подрагивающего действия. Благо, всё же лежит на истинном и поза это позволяет.       — Ты такой идиот, schatje.       — Но твой.       — Это уж точно, — успокаиваясь подтверждает Ферстаппен. — Я рад, что мой… — тише добавляет он, тут же краснея. Благо в этой позе Джорджу не видно. — Господи, слишком много нежностей в последнее время — нужно тормознуть.       — А секса?       — Знаешь, маловато, — в момент с лукавой ухмылкой отвечает Макс. — Сам же говорил, что нужно многое наверстать, да и если ты сегодня готов исполнить хоть одно моё желание, то гештальт секса в душе — всё ещё не закрыт. Думаю, если будешь со мной, то гнездо ты сможешь покинуть? Всё же ты меня должен в первую очередь… это… ну, охранять.       — Можно попробовать, — поддерживая и одновременно распыляясь от этой приятной идеи, отзывается Джордж. — Это все твои желания на сегодня?       — А что, ещё принимаются?       — Хочу попробовать по максимуму выдавить из своих возможностей, и постараться ублажить тебя.       — Хм, — наиграно задумчиво тянет Макс, поднимая голову, чтобы видеть ясное лицо Расселла. — Тогда, я хочу немного твоих попыток проявить тупой британский юмор, много целоваться и чтобы ты не думал хуйни. А если уж думал — так сразу же говорил мне. Ибо меня честно бесит, когда нутро понимает, что с тобой что-то не так, а я найти причину не могу. Мысли, к сожалению, я не умею читать, а стараться не беситься на это — сил уже нет, — Джордж внимательно слушает, но как-то неоднозначно ведёт плечами. Это моментально вызывает очередную волну вины. — У меня вообще ломка, я одиннадцать дней запрещаю себе ебать тебе мозги.       — Можешь сег…       — Пока тебе не снимут шов окончательно — этого не будет, — с мягкой уверенностью прерывает это глупое предложение Макс. — Моё нутро меня съест, если я позволю себе это сделать. Всё же, если ты не заметил, я пытаюсь о тебе заботиться последние полторы недели.       — Заметил, — тихо отвечает Джордж, чувствуя приятное тепло у сердца. — Спасибо за это.       — Помнится, ты мне сказал, что за заботу не благодарят, её просто принимают, — слегка сощуривая левый глаз, как-то ровно говорит Ферстаппен то, что в ранее утро второго дня жары слетело с губ истинного. Замечает, как в момент несогласно ведёт подбородком Джордж и ничего не говорит, понимая, что это, действительно, его слова. Только он, видимо, привык говорить их другим, а не по отношению к себе. — Бля, ну не загоняйся, я тебя прошу, — с некой мольбой стонет Макс и, уткнувшись лицом в его грудь, пакостливо и довольно сильно кусает чуть выше правого соска.       — Бля, солнце!..       — О, хоть какая-то эмоция, нежели это уныние, — закатывает глаза Ферстаппен, вновь исподлобья смотря на лицо Джорджа. — Теперь каждый раз буду тебя кусать, когда буду замечать эту эмоцию на твоём лице. И нутро тебя будет лишь больше рвать, ибо это не тот укус, который оно бы хотело, — тише, но с чётким обещанием добавляет Макс, пронзительно глядя в красные глаза. — Договорились?       — Договорились, — сдаваясь, соглашается Расселл, прислушиваясь к своим ощущениям. Этап потух, а нутро, подпитываемое вишней и этой уверенностью истинного, молчит, позволяя просто наслаждаться моментом.       — Вот и хорошо, — в момент довольная улыбка озаряет лицо голландца. — Тогда план такой: сейчас лежим, пока не ослабится узел, потом принимаем вместе душ, вновь ждём… Потом вновь душ, но уже раздельно. Я заказываю что-то поесть… Хм, что-то праздничное. И мы целый день не вылазим из нашего гнезда, потому что обнимаемся, целуемся и смотрим тупые видосы на ютубе, ибо ещё одну документалку про машины или хоррор — я не выдержу. Как тебе этот план?       — Мне нравится, — полноценно расслабляясь, говорит Джордж. — Только ты про котов забыл. Мне кажется, они переворот устроили, ибо, пока ты спал, а я мучался от боли, что-то очень подозрительно шумело за дверьми в коридоре и на кухне.       — Бля, я вчера упаковку с кормом не спрятал…       — Ну, так и замечательно. Кормить уже не нужно.       — Ты идиот, — лишь вздыхает на эту довольную улыбку Макс и вновь утыкается лицом в грудь истинного, понимая, что уборкой кухни он точно сегодня заниматься не будет.

***

      Среда. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       09:02       Звонок в дверь звучит внезапно и заставляет Макса нахмуриться. Косится в сторону сопящего Джорджа, а после тихонько ускользает из его объятий. Набрасывает на себя первые попавшиеся штаны и быстро спешит вниз. По пути к прихожей, цепляется взглядом за зеркало в гостиной, замечая, насколько, действительно, затраханным выглядит. Царапины от клыков и ногтей, фиолетовые и красные засосы, и распухшие губы. Такое чувство, будто он был главным объектом в гэнг-бэнге. Только вместо нескольких партнёров у него был один и слишком напористый в своих желаниях. Но это было неплохо. Даже очень неплохо.       На небольшом экранчике, показывающем обстановку и гостей на подъездной дорожке, показывается курьер. Это заставляет нахмуриться и прокрутить в голове то, что он мог заказать и забыть об этом. Но либо он, действительно, ничего не покупал в последнее время, либо тот удар головой о спинку кровати во время секса был более серьёзным и выбил всю нужную и ненужную информацию.       — Доброе утро, — негромко говорит он в динамик. Ловит тот момент, как парнишка от неожиданности подскакивает на месте и невольно улыбается. — Чем могу помочь?       — Доброе утро. Доставка на имя Макса Ферстаппена.       — Хорошо, проезжайте, — понимание, что, если это всё же не доставка, а что-то другое, точнее, кто-то, то чисто в теории у него наверху альфа после периода, который недавно пережил второй припадок, заставляет как-то неоднозначно хмыкнуть и расслабиться. Но всё же встряхивает головой, отгоняя все мысли о том, как бы горячо смотрелся Джордж в пиздиловке за него. Опять.       Через минуту, когда парень, поднявшись по ступенькам, уже заносит руку для повторного звонка, Макс спокойно открывает дверь и с самым невозмутимым выражением лица смотрит на раннего посетителя. В руках того кроме планшетки находится средних размеров букет тёмно-синих гипсофил, перевязанный лишь бечёвкой из льна в районе стеблей.       — Доброе утро. Доставка на имя Макса Ферстаппена… — чётко повторить сказанное у курьера не получается, ведь его голос под конец предложения становится тише. Парень отчаянно пытается сдерживать своё изумление в границах нормы. Но, несмотря на это, брови всё равно подскакивают немного вверх, и в какой-то момент едва не выпускает цветы из рук.       — Доброе, — словно он не выглядит, как человек после практически трёхдневного секс-марафона, сдержанно улыбается Макс, протягивая руки к планшетке. — Мне нужно расписаться?       — Д-да, — натянуто улыбается паренёк, машинально тыча Ферстаппену накладную.       — А что за доставка? — всё ещё спокойно, как бы между прочим интересуется голландец, игнорируя слишком прямой взгляд на себе.       — Подарок, — тут же выдыхает парень. — От Джорджа Расселла.       — Господи, этот придурок ещё подарок умудрился заказать, — со смешком бубнит себе под нос Макс, суя планшетку обратно. Курьер хочет что-то спросить, но, видимо, замечая идентичное имя отправителя на шее у получателя, смолкает.       — Мне его оставить на пороге или же занести куда-то…       — Думаю, что цветы я смогу сам занести, — со смешком прерывает этот неловкий вопрос Ферстаппен, слишком уверенно протягивая руки за букетом.       — О да-да, конечно, — спохватывается курьер. — Просто это не всё.       — Не всё? — непонятливо улыбается Макс, невольно прижимая к себе подарок. — А что там ещё?       — Эм… — паренёк быстро переворачивает накладную, чтобы посмотреть на описание частей доставки. — Торт и волк.       — Волк?! — брови голландца моментально подпрыгивают вверх. Джордж ёбнулся?       — Да. Точнее, по крайней мере, у меня так написано, — подтверждает парень и вновь встречается взглядом с Максом, с невероятными усилиями игнорируя его вид. — Плюшевый.       — А, — с неким расслаблением выдыхает Ферстаппен, покачивая головой. Хотя от истинного можно было ожидать всё, что угодно. — Давайте всё в дом тогда, — спешит указать он, отступая в сторону.       Курьер кивает и быстро сбегает по ступенькам вниз к машине. Макс, изумление которого проходит, в момент вновь с некой недоверчивостью наблюдает за тем, как паренёк достаёт из багажника небольшую светло-голубую коробочку. Сквозь прозрачную вставку виднеется маленький, но крайне аппетитный торт, украшенный фигурными рюшами из крема и голубикой сверху. Ферстаппен уже хочет спросить, но застывает, видя, как курьер, который, видимо тянулся за третьей частью подарка, отмахивается и возвращается к нему.       — Давайте, я это возьму, — перехватывая одной рукой букет, чтобы второй взять торт, говорит Макс. На самом деле он сгорает от любопытства, что там за плюшевый волк, раз парень не решился взять его сразу. Тот молча кивает и вновь идёт к машине. Нижняя челюсть голландца отваливается, когда он замечает, как слишком огромное, плюшевое нечто едва не приваливает парня, который, обхватив двумя руками за шею, тянет его на себя, в попытках вытащить из багажника. Блядь, да он размером почти как сам Расселл. Джордж точно ёбнулся.       Большой, мультяшный волк в синем комбинезоне на шлейках с округлой мордой, острыми ушками и глазами-пуговицами. Сам светло-серый, но лапы — белые. Он словно улыбается, но, забудь про его существование и увидь ночью — точно можно хорошенечко так обосраться. Макс уверен, что в сумерках его лицо становится зловещим. Он с неким скептицизмом наблюдает за тем, как бедный курьер тащит на себе это почти двухметровое и, очевидно нелёгкое чудо, старясь не волочь по земле.       — Куда мне…       — Положите его у дивана, — быстро проходит внутрь дома Макс, указывая рукой на гостиную. Сам быстро ставит торт на островок и лишь сильнее прижимает цветы к груди, всё ещё с неким изумлением изучая нового волка в своей коллекции. Или же, правильнее будет сказать, нового члена семьи. Нет, Джордж точно поехал крышей за этот период. — Простите за беспорядок, у моего альфы период.       — О… Да-да, я всё понимаю. Всё нормально, не волнуйтесь, — неловко и спешно тараторит паренёк, с большим вздохом расслабления скидывая с плеча игрушку и опирая её о спинку. — Это всё. Хорошего дня.       — И Вам, — насмешливо глядит в затылок курьеру Макс, ощущая этот шлейф смущения, который исходит от его ауры.       Проводит его к выходу. Вновь закрывает дверь на замок и оборачивается, замечая Джорджа на самой верхней ступеньке. Тот сонный, но это не мешает ему смотреть как-то неодобрительно, сверкая всё ещё красными огоньками в глазах. Хотя за этим цветом уже виднеется привычная серость и куда более человечный взгляд.       — Ты предстал перед курьером без футболки?       — Скажу больше: в одних лишь штанах. Когда я говорю одних — я имею ввиду, только в одних.       Джордж шумно втягивает носом воздух и тут же беззастенчиво утыкается взглядом в пах истинного. Серые спортивки прекрасны в одном своём факте существования, но сейчас, подчеркивая выпуклость, заставляют недовольно и тихонечко зарычать.       — Меня радует, что ты насквозь пропитан моими феромонами.       — Ты только меня к курьеру не ревновал. Причем, к курьеру, который доставил подарок от тебя же, — со смешком закатывает глаза Макс, а после подходит к волку, чтобы потрогать и ощутить мягкость. Расселл расслаблено спускается по ступенькам, и сам рассматривая свой подарок, который видел лишь на сайте. Быть честным, он как-то упустил тот момент, чтобы размеры просмотреть, решив заказать самого большого. — К слову, это был парнишка лет девятнадцати-двадцати. Омега, — добавляет последнее уточнение Ферстаппен слишком громко и чётко, чтобы британец не начал про бушующие гормоны у подростков.       — Не предлагал помощь?       — Он был слишком шокирован, чтобы сказать хоть что-то о помощи. Но если сюда завалится полиция, нужно быть готовыми. Хотя я утрирую, — более расслабленно отвечает Макс, всё ещё прижимая к себе букет цветов, лепестки которого щекотно смазывают по его голой груди, — он заметил твоё имя у меня на шее. А я ещё сказал про период своего альфы, поэтому, если у него есть логика и мозги, вопросов возникнуть не должно.       Джордж медленно кивает и втягивает рецепторами феромоны. Среди переплетённого буйства вишни, лаванды, холода, секса и периода, всё равно чувствуется эта странная нотка герани. И это бесит. Конечно, она не такая яркая, как два дня назад, но всё равно. Невольно делает пометку, что на сегодняшнем приёме в доктора Дюваля нужно будет об этом рассказать. Ведь, быть может, из-за припадка у него рецепторы вышли из строя.       — Ну и зачем? — мягко интересуется Макс, рассматривая цветы и подарки. Идёт на кухню, и Джордж, невольно вздрогнув, тут же спешит за ним. Фокусирует свой взгляд на истинном, улыбка которого тёплая и такая правильная, а глаза горят почти детским, неподдельным восторгом, и чувствует, как внезапная волна любви к этому человеку проходится по телу.       — Я не хотел, чтобы твой день рождения был полностью мной испорчен и хотел хотя бы так поднять настроение, — пожимает плечами Джордж, с особой гранью смущённой нежности рассматривая истинного. — Хотя, я заказывал это всё ещё в прошлый четверг, но случайно смазал пальцем и перекрутил бегунок с числами. Одной рукой это было сложно делать. Прости, что с опозданием. Это не я забыл, когда у тебя день рождения, это рука подвела.       Ферстаппен молчит. Осознаёт сказанное и вновь цепляется за тот факт, что Джордж, всё ещё считает, что испортил его день рождения. Господи, этот синдром мученика когда-нибудь сведёт его в могилу, правда. Но то, как Джордж готов бороться с его непринятием себя, он готов бороться с его загонами и этой ужасной привычкой взваливать на себя все беды мира. Макс тянет уголок губ вверх и изучает то, как неловко переступает с ноги на ногу истинный; как прячет виноватый взгляд между ними и как ссутулится, словно желая исчезнуть из этого момента, чтобы не разочаровывать его. Как же глупо, но как же это в стиле Расселла.       — Джордж, ты идиот, — почти что серьёзно выдыхает Макс, и парень в момент напрягается, ловя то, как смеются голубые глаза напротив. — Это самый лучший день рождения, который у меня был. Честно, — Ферстаппен глядит на синие, любимые гипсофилы — господи, он запомнил — в своих руках, а после аккуратно откладывает на столешницу рядом. — В детстве и юности родители никогда не могли договориться, как и с кем я буду отмечать свой этот день, а с Шарлем всё всегда было однообразно. Мы пили в клубе, а после я рыдал у него на плече, что я жалок и вновь ничего не изменил в своей жизни за год, — он делает несколько шагов по направлению к Джорджу, который внимательно слушает каждое слово, впитывая, словно губка. От сказанного вновь жмёт в груди. — И ты точно не испортил мой день рождения, — Макс мягко и плавно обвивает руками истинного за шею, ловя то, как красные зеницы исследуют его лицо. Горячие ладони Джорджа рефлекторно опускаются на его голую талию, слегка сжимая. — Ибо я провёл его с тобой. Ты меня смешил, бесил, развлекал разговорами и тем, что я мог заботиться о тебе. А ещё мы трахались. Мы очень много трахались. И пусть то, что я сейчас выгляжу, словно я прошёл секс-рабство или же меня крайне долго пиздили, мне понравилось.       — Честно не испортил? — всё равно как-то ранимо, с нотками неуверенности спрашивает Джордж, и Макс впервые за эти дни улавливает то, насколько истинный действительно загоняется всем этим. Впрочем, тут есть и его вина, ведь его шутки на грани иронии и сарказма можно было неправильно принять. Хотя в его защиту, он трижды прямым текстом сказал, что всё хорошо.       — Нет, — едва заметно покачивая головой в отрицательном жесте, расплывается в искренней улыбке Ферстаппен. А после невесомо чмокает парня в уголок губ, ощущая клык. — Спасибо. Это был очень классный день рождения.       — Тебе спасибо, — тише говорит Джордж, всё ещё по-глупому высматривая ложь на лице истинного. Но там её нет. Лишь небольшая, искренняя улыбка и правда неподдельная радость момента.       Макс ловит то, как всё же что-то смягчается в глазах любимого, и кивает. Плечи под ладонями медленно расслабляются, а тонкие губы наконец-то изгибаются в мягкой усмешке. Такой Джордж ему нравится больше. Спокойный, уверенный и родной. Господи, он даже в больном состоянии умудрился заказать подарок, а после всё равно загоняться тем, что портит ему двадцативосьмилетие. Ну, придурок, честное слово. Любимый придурок.       — Так! Давай есть торт, — в момент пакостливо улыбаясь, командует Макс и, вырываясь из объятий Джорджа, быстро подлетает обратно к кухонному островку. Вытягивает две десертные ложки и одну суёт истинному.       — Ты будешь есть его ложкой? А отрезать ножом, как все нормальные люди?.. — вопрос Расселл договаривает уже когда первая порция сладости оказывается на языке Макса. Тот, застывая со столовым прибором во рту, исподлобья глядит на него так, будто Джордж спросил откровенную чушь.       — Я никогда этого не делал, но всегда хотел. А в день рождения желания и хотелки должны сбываться, поэтому захлопнись и ешь. И плевать, что сегодня уже не день рождения. Я хочу.       — Но ведь…       Договорить Джорджу не удаётся. Макс, пользуясь моментом, ловко засовывает ложку с очередной порцией торта ему в рот, вызывая очевидное изумление от внезапности. Расширяет глаза и лишь пытается осознать, насколько прекрасен Ферстаппен в этой беззаботности и детской искренности момента — позволяет себе глупости и быть собой. А после, не давая что-то сказать, он, в целом, подаётся вперёд и впечатывается губами в него, томительно и чувственно целуя.       — Я люблю тебя, — с мягкой серьёзностью говорит Макс, отрываясь. — Правда, спасибо за всё.       Расселл ловит этот тёплый, полный ноток нежности и благодарности взгляд, и кивает. Небольшая, но радостная улыбка истинного всё же разбивает всю его неуверенность в себе, заставляя просто отдаться моменту.       Ведь Макс сейчас счастлив — и это важнее всего.