Первый шёпот алых снов
6 сентября 2025 г., 23:12
Рассвет явился не спеша, размывая серебристо-лиловую дымку, окутавшую спящие горы. Первые лучи солнца, робкие и острые, как иглы, прокалывали туман, касались вершин древних кедров и заставляли сверкать мириады капель росы на листьях, словно рассыпанные жемчужины. Воздух был холодным, хрустально-прозрачным и пьянящим, пахнущим влажным камнем, полынью и тишиной.
В этом утреннем безмолвии, нарушаемом лишь далёким перезвоном храмового колокола, цзинши Лань Чжаня, Второго господина клана Лань, казалось воплощением безмятежности. Лёгкий ветерок шевелил полупрозрачные белые занавеси у открытой двери, за которой открывался вид на внутренний дворик с причудливыми валунами, поросшими нежным, изумрудным мхом, и гладью пруда, отражавшего небо.
Внутри царил безупречный порядок. На низком лакированном столе лежали аккуратные стопки свитков, рядом — гусиное перо и тушечница. Стены были голыми, если не считать изысканной каллиграфии с одним из правил клана: «Пребывай в спокойствии». Всё дышало строгостью, чистотой и дисциплиной. Всё, кроме двух фигур на просторном деревянном ложе, застеленном белоснежным бельём.
Лань Чжань по обыкновению проснулся с первым лучом солнца. Сознание вернулось к нему мгновенно, но тело замерло, боясь нарушить хрупкую тишину, потому как его спина, обычно прямая как струна, чувствовала тёплое, расслабленное прикосновение. К ней прижимался Вэй Усянь.
Длинные иссиня-чёрные волосы Лань Чжаня были аккуратно убраны, но несколько прядей выбились на подушку. Его лицо с безупречными, будто выточенными из нефрита чертами, было спокойно в утреннем свете. Глаза, обычно холодные и неприступные, казались тёплыми и нежными, когда он наблюдал, как солнечный зайчик играет на лице спящего Вэй Ина.
Тот спал, нарушая все правила: раскинувшись, забрав себе половину одеяла, одна рука была закинута за голову, а другая — бессознательно сжимала край белоснежного белья Лань Ванцзи. Его собственные чёрные одежды были небрежно сброшены на пол. На его лице, обычно озарённом озорной улыбкой, сейчас лежало выражение безмятежного, глубокого покоя. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы были чуть приоткрыты в беззвучном вздохе. Он что-то бормотал во сне, и Лань Чжань замер, ловля каждый невнятный слог, как драгоценность.
Он не спешил вставать. Вместо этого его рука, двигаясь с непривычной медлительностью, поднялась и осторожно отодвинула со лба Вэй Ина непослушную чёрную прядь. Прикосновение было таким лёгким, что тот даже не дрогнул, лишь глубже ушёл в сон, словно чувствуя этот безмолвный жест заботы.
В этот момент Второй Господин клана Лань позволил себе побыть обычным человеком, наслаждаясь тихим счастьем утренних мгновений.
Владения Непревзойденного Князя Демонов.
Вечный сумрак
Если Облачные Глубины купались в лучах первого света, то владения Непревзойдённого Князя Демонов, Хуа Чэна, существовали в вечном сумраке. Здесь не было восхода. Здесь был лишь разный оттенок тьмы. Эти миры не соседствовали в географическом смысле. Они были разными слоями реальности. Но в определённых аномальных точках — там, где магические пласты истончались, — границы между мирами могли размываться. Одна из таких «ран» и зияла неподалёку от гор Гусу, скрытая мощными иллюзиями. За этой невидимой пеленой открывался пейзаж сюрреалистической, пугающей красоты. Воздух там казался густым и тяжёлым, пропахший кипарисом, тлением и грозой. Два багровых солнца, похожих на раскалённые угли, навечно застыли у горизонта. А вдали, на вершине скалы, парило нечто грандиозное. Это был не просто величественный дворец из камня. Резиденция Хуа Чена была построена из тьмы, серебра и воли его повелителя. Миллионы сверкающих серебряных бабочек создавали его живую, дышащую ткань. Они то складывались в стены и шпили невероятной архитектурной сложности, то рассыпались мерцающим облаком, обнажая на мгновение тёмное ядро из отполированного обсидиана и чёрного базальта. Вся конструкция пульсировала мягким, фосфоресцирующим светом, словно гигантское сердце из призрачного огня и стали. Это был символ абсолютной власти и бесконечной, почти бредовой преданности. Внутри, в самых сокровенных покоях, царила иная атмосфера. Здесь, в комнате, больше похожей на святилище, воздух был чист и прохладен. На стене висела не картина, а бесчисленные, искусно вышитые шелком портреты одного и того же человека — Се Ляня, в разных образах и ситуациях. Сам Хуа Чэн не спал. Он сидел на краю низкого ложа, застеленного тёмно-красным шёлком, и наблюдал. Он был одет в простые, но дорогие алые одежды, а его тёмные волосы были собраны в небрежный хвост. Его лицо, обычно искажённое насмешкой или холодной яростью, сейчас было безмятежным, почти уязвимым. В единственном видимом глазу — тёмном и глубоком — отражался спящий Се Лянь. Бог спал глубоко, его ресницы покоились на щеках, как иней. Его дыхание было ровным и тихим. Одна его рука, тонкая и изящная, лежала поверх одеяла, и Хуа Чэн смотрел на неё с таким благоговением, словно это была величайшая реликвия Поднебесной. Он не смел дышать, боясь нарушить этот идеальный покой. Вся его демоническая мощь, вся его циничная ярость растворялись в тишине этой комнаты. Он был не Князем Демонов, а всего лишь стражем. Хранителем. Верным псом у ног своего божества. Его собственный рай был здесь, в этом хрупком круге света, отвоёванном у окружающего мрака.Где-то на окраинах земель Цзян…
Деревушка Хуашу ранее ничем не отличалась от сотен других. Она приютилась у подножья горы, походившей на спящего льва, и жила сбором трав, охотой, выделкой кож. Утро здесь обычно начиналось с гула голосов, стука топоров и смеха детей, гонявших по пыльным улочкам кур. Но это утро было иным. Тишина. Тишина была первой приметой беды. Не благословенная предрассветная тишина, а гнетущая, мертвая. Не лаяли собаки. Не мычали коровы в загонах. Не пели петухи. Старый Ли, вышедший проверить капканы, так и замер на пороге своей лачуги, выронив потрескавшуюся от времени трубку. Его глаза, выцветшие от возраста, широко раскрылись от ужаса. На улице, на утоптанной земле, лежали тела. Не мёртвые. Спавшие. Мужчины, женщины, дети — все были разбросаны в случайных, неудобных позах, словно живые мертвецы, застигнутые лучом света. Лицо молодой матери было прижато к кадушке с водой, в которой она, видимо, собиралась полоскать бельё. Рядом, обхватив подол ее юбки, замер в странной, изломанной позе мальчуган лет пяти. Его пальцы впились в ткань с такой силой, что это казалось неестественным даже во сне. Но самое жуткое — это были не их позы. Их лица. На лицах не было ни умиротворения, ни ужаса. Они были пусты. Совершенно, абсолютно пусты. Казалось, не только сознание, но и сама душа покинула эти оболочки. Кожа приобрела неприятный восковой оттенок, а из чуть приоткрытых ртов не доносилось ни звука дыхания. И повсюду… цветы. Крошечные, не больше ногтя, цветы цвета запёкшейся крови и ночной синевы. Они прорастали прямо из земли сквозь утрамбованную почву, сквозь щели между камнями мостовой и даже… даже из складок одежды спящих. Их тонкие чёрные стебельки колыхались в такт ветру, которого не было. Они не пахли ничем. От них исходила лишь тихая, леденящая душу пустота. «Что это? Напасть какая? Или мы все чем-то прогневали духов?» — метались в голове старика обрывки мыслей. Старый Ли отшатнулся, побежал и споткнулся о тело молодого кузнеца. Тот лежал на спине, уставившись в небо своими остекленевшими глазами. А на его голой, могучей груди, прямо над сердцем, уже распускался идеальный, жутковатый бутон. Из последней хижины на окраине донёсся короткий, обрывающийся на полуслове крик. А потом раздался глухой звук падающего тела. И вновь тишина. Зараза уже была здесь. Она просто явилась, как восход солнца. И её урожай был тихим, абсолютным и всепоглощающим. Старик, не помня себя, побежал прочь от деревни, к тропе, ведущей в горы. Он не знал, куда идти. Он только знал, что должен кричать, предупредить… кого-то. Но из его горла вырывался лишь беззвучный, сиплый шепот. А за его спиной цветы безмолвного кошмара продолжали распускаться, окутывая спящую деревню ядовитым ковром. Он, спотыкаясь, спешил прочь, к ущелью, где обосновался небольшой, но уважаемый клан «Золотого Лотоса». Их старейшина, пару раз покупавший у него коренья, слыл человеком добрым и сильным в искусствах заклинателя. Надежда, как последняя свеча, теплилась в груди Ли, пока он не попал на их тренировочную площадку. И тут же погасла. Тишина. Та же самая. Молодые ученики в белых одеждах с вышитыми золотыми лотосами застыли в немых позах: один — с мечом, другой — склонившись над свитком. Их взоры были обращены в пустоту. А на груди у самого старейшины прямо поверх шелкового одеяния алел тот самый крошечный дьявольский цветок. Сила, перед которой оказались бессильны даже заклинатели… Мысль об этом повергла старика в бездну отчаяния. «Кто же теперь… Кто сможет помочь?..» Он брёл по пыльной дороге куда глаза глядят. Разум был пуст, лишь в ушах стоял навязчивый шёпот ветра, похожий на вздохи спящих. Скрип колес вывел его из оцепенения. Груженная повозка медленно двигалась по дороге. Старик, собрав последние силы, поспешил навстречу. — Дагэ… почтенный возничий… — голос его сорвался на шепот. — Смилуйся, остановись… Лошадь фыркнула. Возница, дородный молодой мужчина, нахмурился. — Дедуля, глаза-то проглядел? Под колеса кидаешься! Или гуй нашептал тебе дорогу перебегать? — обругал он, но все же придержал поводья. — Не гуй… хуже… — старик, тяжело дыша, оперся о борт. — Беда в нашей округе приключилась. Небывалая… Люди… все попадали, словно сон разом их сморил. Но не добрый сон, а… будто тень на разум пала, вроде не мертвые, но и не живые. Лежат, не встают. И цветы из них растут… повсюду эти цветы… Возница поморщился, явно сомневаясь в здравомыслии собеседника. — Цветы растут из людей? Дедуль, солнце в зените, а ты уже хватил лишку. Может, просто хворь какая приключилась? — Хворь не берет так! — с отчаянием воскликнул Старый Ли. — Я в клан «Золотого Лотоса» ходил! Их постигла та же участь! Все до одного! Их старейшина… заклинатель… и тот лежит, и на груди у него этот… этот дьявольский росток! Теперь возница насторожился. Весть о том, что пал целый клан, пусть и небольшой, уже не казалась бредом. — «Золотой Лотос», говоришь? Все? — переспросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Что же это за напасть такая? — Не знаю… — голос старика дрогнул. — Знаю, что нужно предупредить сильных мира сего. Пока беда не пришла в каждый дом. Отвези меня к заклинателям в Гусу. Они мудрые, могущественные. Должны помочь. Умоляю тебя! Я все, что имею, отдам! Он протянул свой жалкий кошелек. Возница смотрел на него, раздумывая. Наконец, он тяжело вздохнул. — Ладно. Садись. В Гусу мне не по пути, но… раз уж такое дело. Только смотри, буянить начнёшь — враз вылетишь. Старик, чуть не плача от благодарности, взобрался на повозку.***
В «Тихой комнате» царил покой, нарушаемый лишь шелестом страниц и мерным дыханием двух мужчин. Лань Ванцзи сидел за низким столиком, его безупречно прямая спина была обращена к двери, а внимание целиком принадлежало свитку с отчётами о припасах. Но его сосредоточенность была лишь видимостью. К его плечу прижималась тёплая, беспокойная голова. Вэй Усянь, устроившись рядом на циновке, вёл своё собственное, тихое и совершенно недозволенное исследование: его пальцы лениво рисовали невидимые узоры на белоснежном рукаве Лань Ванцзи, то переплетаясь с его прядью чёрных как смоль волос, то задевая мочку уха. — Лань Чжань… — его голос был притворно-скучающим, но в нём звенела томная нежность. — Эти цифры такие скучные. Неужели нельзя отложить? Посмотри, какое солнце сегодня. Пойдём прогуляемся? Или… я могу придумать занятие и поинтереснее… Лань Ванцзи не ответил, но уголок его губ дрогнул, выдавая скрытую улыбку. Он не отстранился. Его молчание было ответом — терпеливым, полным глубочайшего приятия всей суматошной, яркой сущности человека рядом. Вэй Ин фыркнул, но не унимался. Он пристроился поближе, собираясь, по всей видимости, вовсе лишить своего возлюбленного и тени возможности сосредоточиться, как у двери раздался робкий, но настойчивый стук. — Хангуан-цзюнь? — донёсся из-за двери молодой, слегка взорванный голос одного из младших учеников. Лань Ванцзи вздохнул почти неслышно. Вэй Усянь закатил глаза, беззвучно выругавшись. — Войди, — раздался ровный, холодный голос Лань Чжаня, уже лишённый той мягкости, что была секунду назад. Дверь слегка приоткрылась, и в проёме возник юноша в белых клановых одеждах. Сосредоточенный и серьёзный, он склонил голову в уважительном поклоне, опустив взгляд. — Прошу прощения за вторжение, Хангуан-цзюнь. У ворот… появился старик. Он в сильном смятении, говорит о чём-то невероятном. Утверждает, что видел целую спящую деревню и… и спящий клан «Золотого Лотоса». Он умоляет поговорить со старейшинами. Мы не знали, что делать, поэтому… Лань Ванцзи поднял глаза от свитка. Воцарилась пауза. — Спящий клан? — переспросил Вэй Усянь, мгновенно теряя всё своё кокетство и приподнимаясь. Его брови удивлённо поползли вверх. В его глазах вспыхнул нешуточный интерес, как у зверя, почуявшего добычу. — Все до одного? Что значит «спящий»? — Он… он говорит, что они не просыпаются, — юноша смущённо потупился. — И что на них… растут цветы. Лань Ванцзи медленно поднялся. Его движения были выверенными и полными безмолвной власти. — Где он сейчас? — спросил он, голосом низким и ясным, как горный родник. — Его привели в приёмный зал для гостей, Хангуан-цзюнь. Он очень напуган. — Хорошо. Я сейчас буду, — Лань Ванцзи бросил взгляд на Вэй Усяня, и в их глазах встретилось полное понимание. Это было не обычное дело. Это пахло бедой. Старик Ли сидел на краешке деревянной скамьи, его сгорбленная фигура казалась совсем крошечной и потерянной в этом величественном зале. Он ёрзал, теребя грубую ткань своей заношенной рубахи, а его взгляд беспокойно метался по стенам, украшенным изысканной каллиграфией. Когда дверь открылась, и в зал вошли двое мужчин, он вздрогнул, словно ожидая увидеть не людей, а гневных божеств. Впереди шёл тот, от которого, казалось, исходил холодный лунный свет. Высокий, безупречно прямой, в белоснежных одеждах, с лицом, высеченным из нефрита и льда. Его глаза внимательно и без всякого осуждения взглянули на старика, и в них читалась лишь сосредоточенная серьёзность. За ним следовал другой — в чёрных одеждах, с оживлённым, умным лицом и тёплыми, любопытными глазами, в которых тут же вспыхнул искренний интерес и сочувствие. Лань Ванцзи остановился на почтительном расстоянии, давая старику возможность привыкнуть к его присутствию. Вэй Усянь, напротив, мягко и неспешно присел на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне, его поза не была ни угрожающей, ни снисходительной. — Дедушка, — заговорил Вэй Усянь, и его голос, обычно полный озорства, сейчас звучал удивительно мягко и ободряюще. — Не бойся. Ты в безопасности. Это Хангуан-цзюнь из клана Лань, а меня зовут Вэй Усянь. Мы здесь, чтобы помочь. Расскажи нам, что случилось. Что ты видел? Старик Ли сглотнул, и его глаза тут же наполнились слезами. Вид Вэй Усяня, такого открытого и лишённого высокомерия, видимо, немного успокоил его. — Благородные господа… — его голос предательски дрожал. — Я… я не знаю, с чего начать. Это было словно дурной сон… нет, хуже сна… — Начинай с самого начала, — тихо, но чётко произнёс Лань Ванцзи. Его низкий, бархатный голос, лишённый какой-либо резкости, внес каплю порядка в хаос мыслей старика. — Утро… Оно было тихим, — начал старый Ли, уставившись в пол. — Слишком тихим. Ни петухов, ни собак… Я замешкался по хозяйству, а потом вышел и увидел… Увидел их. Всех. Мою невестку у корыта, внучкА моего, малыша Mao, он к юбке её прижался… И все… Все как есть лежат. Не шелохнутся. Глаза открыты, а в них… пустота. Будто внутренний свет погас. Он замолчал, содрогаясь от воспоминаний. Вэй Усянь мягко кивнул, побуждая его продолжать. — И… и эти проклятые цветы… — голос старика сорвался на шёпот, полный суеверного ужаса. — Они повсюду были. Из земли лезут, из щелей между камнями… маленькие, красные, будто капельки крови, да с синим отливом, как синяки. И шевелятся… шевелятся без всякого ветерка! Я к «Золотому Лотосу» побежал, думал, заклинатели помогут… А там… О, господа… Он закрыл лицо руками, а его плечи затряслись. — Они… они все такие же! Молодой господин Чжан, их старейшина… он такой сильный был, добрый… а лежит посреди… и на груди у него… этот мерзкий цветок, будто вырос прямо из сердца… Никто не шелохнётся! Никто не дышит, кажется! Только тишина… такая тишина, что в ушах звенит… Лань Ванцзи и Вэй Усянь обменялись быстрым, многозначительным взглядом. Слова старика рисовали картину яснее и страшнее любого официального донесения. — Цветы… — задумчиво проговорил Вэй Усянь, а в его глазах мелькал неподдельный интерес. — Ты чувствовал от них что-то, дедушка? Запах? Звук? Холод или тепло? Старик отрицательно покачал головой, всё ещё не в силах поднять взгляд. — Ничего, благородный господин. Ни запаха, ни звука. От них… пустота исходит. Холодная, мёртвая пустота. Словно они саму жизнь высасывают вокруг себя. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд. Его тень упала на старика. — Ты молодец, что добрался до нас, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто вежливость, а глубокая благодарность. — Ты поступил правильно. Мы займёмся этим. Он повернулся к ученику, стоявшему у входа. — Отведи почтенного старца в комнаты для гостей. Обеспечь ему горячую еду, питьё и полный покой. Когда старика, всхлипывающего от облегчения, увели, в зале воцарилась тяжёлая тишина. Вэй Усянь выпрямился, его лицо стало серьёзным. — Лань Чжань, это… — Я знаю, — прервал его Лань Ванцзи. Его взгляд был твёрдым. — Это не болезнь. Это проклятие. Или нечто худшее. Лань Ванцзи развернулся и вышел из зала быстрым, решительным шагом, его белоснежные одежды развевались словно крылья. Вэй Усянь последовал за ним, и его обычная легкость сменилась собранностью хищника, учуявшего добычу. — Собирайся, — бросил Лань Ванцзи через плечо, и в его голосе не было места для обсуждений. — Встречаемся у главных ворот через четверть часа. Возьми всё необходимое для анализа тёмной энергии и установки барьеров. — Уже мыслю в этом направлении, Лань Чжань! — отозвался Вэй Усянь, сворачивая в сторону покоев. Его ум лихорадочно работал, перебирая все известные ему проклятия, ритуалы и явления, которые могли бы вызвать нечто подобное. Цветы, поглощающие сознание? …Это что-то древнее. Очень древнее. Через положенное время они уже мчались на мечах в сторону ущелья «Золотого Лотоса», оставив облака позади. Даже ветер не мог заглушить тревожную тишину. Лань Ванцзи летел впереди, его фигура была прямой и незыблемой, как скала. Вэй Усянь следовал за ним, а его обычно улыбчивое лицо было задумчивым. Чем ближе они приближались к месту, тем более неестественной становилась атмосфера. Воздух густел, становился тяжёлым и сладковатым, с едва уловимым привкусом горечи, словно от увядших цветов. Птицы не пели. Не слышно было даже насекомых. Мир будто затаил дыхание. Долина, в которой располагался клан «Золотого Лотоса», была укутана лёгкой, переливающейся дымкой. Она была нежной, почти красивой, отсвечивая на солнце всеми цветами радуги, как мыльный пузырь. Но сквозь неё проступали очертания тел, и от всей этой красоты веяло ледяным, абсолютным злом. Лань Ванцзи резко опустил меч на окраине долины, прежде чем пересечь невидимую границу. Вэй Усянь приземлился рядом с ним, и его лицо побледнело. — Вот же… — выдохнул он, глядя на эту обманчивую пелену. — Лань Чжань, ты это чувствуешь? Лань Ванцзи кивнул. Золотистые глаза горели холодным огнём. — Это не проклятие. Это ловушка. Она не просто усыпляет… она заманивает. Чувствуется принуждение, навязчивый зов. Он сделал шаг вперёд, и его рука инстинктивно сомкнулась на рукояти меча Бичэнь. Вэй Усянь последовал его примеру, доставая из-за пояса свою флейту. Они медленно вошли в зону тумана. Воздух внутри был густым и обволакивающим, как мягкое одеяло. И тут… они услышали это. «Лань Чжань…» «Вэй Ин…» Шёпот. Их имён. Нежный, ласковый, словно дыхание любимого человека прямо у уха. Он исходил отовсюду — из самого тумана, от колышущихся цветов под ногами. Вэй Усянь вздрогнул, глаза его расширились. Он обернулся, но позади него была только мерцающая дымка. — Ты слышал? — тихо спросил он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность. Лань Ванцзи не ответил, но его взгляд стал ещё суровее. Он услышал. Он услышал голос, которого не слышал много лет. Голос матери. Тихий, печальный, зовущий его войти, остаться… Это была не иллюзия. Это была атака на самое сокровенное. Проклятие находило их слабые места, их самые глубокие воспоминания и тоску, и использовало как приманку, пытаясь заманить их глубже, усыпить их волю обещанием того, чего они желали больше всего. Вэй Усянь с силой тряхнул головой, пытаясь очистить разум. — Хитро… — прошипел он. — Очень хитро. Оно играет на наших чувствах. Лань Ванцзи на миг закрыл глаза, его пальцы сжались на рукояти меча так, что костяшки побелели. Когда он открыл их снова, в них горела лишь чистая, холодная решимость. — Никаких чувств, — произнёс он, и его слова прозвучали как приказ им обоим. — Только долг. Но щемящий отголосок того шёпота остался в воздухе, ядовитый и соблазнительный. Он давал понять, что эта угроза была куда страшнее, чем просто физическая опасность. Она атаковала саму душу. И где-то в глубине долины, у самого сердца проклятия, самый большой из кроваво-синих цветов медленно повернулся в их сторону, словно ощутив их присутствие. Его лепестки шевельнулись, и из его сердцевины послышался едва уловимый, похожий на детский смех, тонкий, хрупкий звон колокольчиков. Он ждал. Установка барьера далась им нелегко. Мерцающий туман, напитанный ложным шёпотом, сопротивлялся. Энергия, которую им приходилось вкладывать в защитные заклинания, вытягивала силы, как пиявка. Каждый иероглиф, начертанный Лань Ванцзи в воздухе, вспыхивал холодным синим светом и с трудом вливался в почву, отгораживая жуткую долину от внешнего мира. Вэй Усянь в это время играл на Чэньцине. Его мелодия была низкой, напряжённой, предназначенной не для усмирения, а для сдерживания и подавления той тьмы, что пульсировала внутри. Когда последний символ замкнулся, образовав невидимый купол силы, они оба почти одновременно выдохнули, ощущая, как давящая тяжесть немного отступает. Тишина за барьером теперь казалась не просто пустотой, а запечатанной бурей. — Готово, — произнёс Лань Ванцзи, и его голос звучал приглушённо от усталости. Он не отводил взгляда от переливающейся пелены, за которой угадывались силуэты спящих. Его лицо было бы непроницаемо для любого другого, но Вэй Ин видел лёгкую напряжённость в уголках его губ и едва заметную тень в золотистых глазах. Эхо того шёпота — голоса матери — всё ещё звенело где-то на задворках сознания, холодным напоминанием об уязвимости, которую он так тщательно скрывал. — Ничего подобного я ещё не видел, Лань Чжань, — тихо сказал Вэй Усянь, опуская флейту. Его обычная живость куда-то испарилась, сменившись глубокой, сосредоточенной серьёзностью. — Это не просто проклятие. Оно… живое. И оно голодное. Оно не просто крадёт души… Оно наслаждается процессом, играет с жертвой перед тем, как забрать всё. Лань Ванцзи кивнул. Он повернулся, и его взгляд скользнул по лицу Вэй Ина, задерживаясь на мгновение дольше обычного, словно проверяя, всё ли с ним в порядке. — На сегодня достаточно. Мы возвращаемся. Нужно собрать совет старейшин, — его слова были краткими, но в них не было привычной холодности. Скорее, общая для них обоих тяжесть увиденного. Обратный путь проходил в глубоком, тяжёлом молчании. Даже Вэй Усянь не шутил. Он летел рядом, погружённый в мрачные размышления, время от времени бросая на Лань Ванцзи беспокойные взгляды. Вернувшись в Облачные Глубины, они не пошли докладывать сразу. Было уже поздно, и тень, принесённая из той долины, висела над ними обоими. Они молча направились в свои покои. И здесь, в знакомом безопасном пространстве, напряжение наконец начало понемногу спадать. Лань Ванцзи первым делом зажёг несколько палочек благовоний — густой, древесный аромат сандала, чтобы перебить призрачное сладковато-горькое послевкусие проклятия. Вэй Усянь, не говоря ни слова, подошёл к нему сзади, когда тот стоял у стола, и обнял, прижавшись лбом к его спине, между лопаток. Лань Ванцзи на мгновение замер, ощущая тепло спины сквозь тонкую ткань своего халата, а затем — лёгкий вес, того, что Вэй Ин доверчиво возложил на него. Он расслабился, позволив этому теплу растопить лёд в жилах после встречи с проклятием. Его собственная ладонь, широкая и тёплая, легла поверх рук Вэй Ина, сжавших его ниже пояса, его бедра уже двигались, вталкиваясь в его руки, а пальцы с нежностью, которую он позволял лишь здесь, в их комнате, провели по его костяшкам. — Я здесь, — тихо произнёс он, и это прозвучало не как констатация факта, а как клятва. Как напоминание им обоим, что несмотря на все ужасы мира, у них есть эта тихая гавань — друг в друге. Вэй Усянь выдохнул ему в спину, и хотя его дыхание было сдавленным, но уже более спокойным. — Знаю, — прошептал он в ответ, сжимая руки чуть сильнее. — Всегда знаю. …Они стояли так в тишине несколько долгих минут, слушая ровное дыхание друг друга и отгоняя прочь чужие шёпоты. В этом молчаливом обмене не было нужды в словах. — Завтра будет трудный день, — наконец тихо произнёс Лань Ванцзи, поворачиваясь в его объятиях, чтобы встретиться с ним взглядом. — Думаю, предстоит потребовать ответов от кое-кого. Лишь Хуа Чен обладает силой для чего-то столь масштабного. — А когда бывает легко? — парировал Вэй Усянь, но в его голосе не было издевки, лишь усталое принятие фактов и твёрдая поддержка. Он поднял руку, чтобы поправить прядь, выбившуюся из безупречной причёски Лань Ванцзи. — Но я пойду с тобой. Всегда пойду. Если Хуа Чен действительно за этим стоит, ему не поздоровится. Он потянулся и поцеловал его — не страстно, а глубоко, медленно и обстоятельно, как бы запечатывая их решимость. Это был поцелуй-оберег перед лицом неизвестности. Лань Ванцзи ответил на поцелуй, его руки легли на талию Вэй Ина, притягивая его ближе. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. — Мы найдём способ, как решить это, — твёрдо сказал Лань Ванцзи, и это звучало как приказ вселенной. — Позволь мне, — сказал Вэй Усянь, кладя руки на завязки рубашки Лань Чжаня, и его пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, сейчас двигались намеренно медленно, с почтительной нежностью. Он снял ее с него, аккуратно сложив белоснежную ткань, словно снимал доспехи после долгой битвы. Лань Ванцзи позволил ему это, его взгляд не отрывался от лица Вэй Ина. В ответ его собственные пальцы потянулись к завязкам на облегающей чёрной куртке Вэй Усяня. Он развязал их с привычной методичностью, слой за слоем обнажая кожу, знакомую ему как свои пять пальцев. Это не было прелюдией к страсти; это был молчаливый язык их брака: «Я здесь, ты цел, мы вместе». Когда они легли на постель, уже без лишних слоёв ткани, кожа к коже, Вэй Усянь прижался щекой к его груди, слушая ровный, успокаивающий стук его сердца. — Завтра всё получится, — прошептал он в темноту, больше убеждая себя. — Я люблю тебя. Лань Ванцзи не ответил словами. Он лишь обнял его крепче и положил подбородок ему на макушку, вдыхая знакомый запах грозового облака.***
Зал Совета в Облачных Глубинах, обычно воплощающий безмятежность и порядок, сегодня был наполнен воздухом тревог. За длинным столом из тёмного дерева восседали старейшины трёх великих кланов — Лань, Цзян и Цзинь. Их лица, обычно невозмутимые, были омрачены тревогой и подозрительностью. В воздухе витал цветочный запах чая и невидимого напряжения. В центре зала, с безупречно прямой спиной, стоял Лань Ванцзи. Его белоснежные одежды казались вызовом мрачной атмосфере. Рядом прислонился к колонне Вэй Усянь, его скрещенные руки и нахмуренный лоб выдавали глухое раздражение. — И вы утверждаете, Хангуан-цзюнь, что не нашли ни следов борьбы, ни следов иной магии, кроме этого… искажения? — Лань Цижэнь, мужчина с лицом, изрезанным суровыми морщинами мудрости, смотрел на Лань Ванцзи поверх сложенных домиком пальцев. — Все верно, — голос Лань Ванцзи был чистым и ясным, как удар колокола, рассекающий утреннюю тишину. — Ни насилия, ни повреждений. Только сон, пустота в глазах и эти цветы. Барьер установлен, но его сила не бесконечна против энергии такой природы. — Цветы, пожирающие души… — с отвращением проговорил Цзинь Лин, его напряженные пальцы барабанной дробью выбивали ритм по столу. — Скверная, мерзкая магия. Это наводит на мысли лишь об одном существе во всей Поднебесной, кто способен на столь изощрённую жестокость. В зале повисла пауза, густая и многозначительная. — Непревзойдённый Князь Демонов, Собиратель Цветов под Кровавым Дождём, — кто-то выдохнул почти шёпотом, и это имя прозвучало как приговор. Вэй Усянь резко выпрямился, оттолкнувшись от колонны. — Погодите! — его голос прозвучал резко, привлекая все взгляды. — Рано обвинять, не имея доказательств. Это же… — Вэй Усянь! — старший Лань холодно пресёк его. — Твоё присутствие здесь уже является исключением. Не усугубляй. Вэй Усянь сжал кулаки, но смолчал, поймав сдержанный взгляд Лань Ванцзи, который едва заметно покачал головой. Не сейчас. — Кто ещё, как не он? — подхватил другой старейшина. — Вся его природа — это осквернение смерти и жизни! Он собирает души, как цветы! Кто, как не он, мог породить нечто, что пожирает сами души? — Но зачем ему это? — возразили ему. — Хуа Чэн могущественен. Если бы он желал войны, он начал бы её открыто. Эта скрытность… это не в его стиле. — Разве мы можем судить о стиле безумца? — парировал Цзинь Лин. — Возможно, это новый изощрённый способ ведения войны. Посеять панику, лишить нас поддержки малых кланов и деревень, ослабить перед решающим ударом! Лань Ванцзи наблюдал за обсуждением, его лицо оставалось невозмутимым, но ум работал быстро. Он понимал их логику, но также видел и дыры в ней. Однако сейчас разум старейшин был затуманен страхом и предубеждением. — Спорить бесполезно, — спокойно, но властно заключил старейшина Лань. — Мы не можем игнорировать угрозу и не можем позволить этому расползтись дальше. Нужны действия. Прямые и быстрые. Все взгляды снова устремились на Лань Ванцзи. — Хангуан-цзюнь, — обратился к нему Лань Цижэнь. — Ты видел это своими глазами. Ты единственный здесь, чьей силе и рассудку мы доверяем безраздельно. Ты должен отправиться к нему. К Хуа Чэну. Требовать ответов. И требовать прекратить это немедленно! Если он откажется… — он не договорил, но смысл висел в воздухе: это будет объявлением войны. — Он пойдёт не один, — снова вступил Вэй Усянь, но его тут же осадили. — Нет! — это был уже хор голосов. — Твое присутствие там будет воспринято как провокация! Хангуан-цзюнь должен идти один. Как представитель совета, с нашей волей и нашим требованием. Это еще не карательный поход. Вэй Усянь замер, понимая логику этого решения, но ненавидя его всей душой. Послать Лань Чжаня одного в логово самого могущественного демонического владыки… Лань Ванцзи кивнул. Его золотистые глаза встретились с тревожными глазами Вэй Ина. В них Вэй Ин увидел безмолвное обещание вернуться. — Я отправлюсь на рассвете, — заявил он, и его голос не дрогнул. — И выслушаю, что скажет Князь Демонов. Решение было принято. Судьба сдвинулась с места.***
Переход во владения Собирателя Цветов под Кровавым Дождём, не был похож на простой шаг через порог. Это было падение в иную плоскость бытия. Один миг — Лань Ванцзи стоял на залитой солнцем горной тропе и прохладный ветер трепал его белоснежные одежды. Следующий — багровый свет ударил в глаза, а воздух стал плотным и тяжёлым, словно его легкие наполнились медью, прахом тысячелетий и сладковатым запахом увядших цветов. Его дух, всегда закалённый в безупречном самоконтроле, на мгновение дрогнул, сжимаясь под напором чужеродной, подавляющей энергии этого места. Его вели призраки, отделившиеся от стен пещеры-врат. Они сопроводили его в сад, что был воплощением роскошного кошмара, и исчезли. Лань Ванцзи стоял в саду, и ему казалось, что чёрный песок под ногами не просто шевелится, — он впивается в кожу сквозь тонкую подошву сапог, впрыскивая ледяной яд иллюзий, не принадлежавших ему. Воздух здесь был сладким и густым, им невозможно было надышаться, он обволакивал лёгкие, как облачение последнего пути. Хуа Чэн возник из тени и медленно приблизился к нему. Его алая ткань одежды казалась живой — дышала, пульсировала, как открытая рана. Он поднял руку, и его пальцы, утончённые и смертоносные, застыли в мгновении от щеки Лань Ванцзи, не касаясь её, но оставляя на коже ожог холода. — Ну что ж… — его голос прозвучал томно, словно мурлыканье огромного кота, обволакивая сознание шёлковой петлёй. — Какой неожиданный гость в моих скромных владениях. Сам Второй нефрит клана Лань! Твой безупречный путь совершенствования наконец привёл тебя туда, где царят тени? Лань Ванцзи почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от страха, а от яростного сопротивления этой проникающей, почти осязаемой энергии. Холод от пальцев Хуа Чэна жёг кожу, словно прикосновение лезвия, охлаждённого в водах подземных рек. — Не трепещи, — продолжил Хуа Чэн, и его губы изогнулись в улыбке, лишённой тепла. — Мои врата открыты для всех заблудших душ… даже для тех, кто считает себя чище утреннего инея, — лёгкое дыхание коснулось щеки Лань Ванцзи, оставляя за собой дым погребальных костров и горький миндаль. — Расскажи, что привело тебя в мои скромные чертоги? Или ты просто пришёл полюбоваться на то, как живут те, кого ты презираешь? А может, хочешь острых ощущений? Лань Чжань не отстранился. Каждый его мускул был напряжён до предела, его собственная энергия, холодная и упорядоченная, стеной вставала на пути этого ядовитого, сладкого безумия. — Я пришёл не за ощущениями, — его голос прозвучал тихо, но прорезал густой воздух, как лезвие. — Я пришёл потребовать ответов. Прекрати это! Улыбка на лице Хуа Чэна не дрогнула, но в его единственном глазу что-то метнулось — холодное и стремительное. — Прекратить? — он сделал легкомысленный жест, но его плечи напряглись почти незаметно. — О, я стольким занимаюсь… Назови, что именно оскорбило чувства благородного господина? — Цветы, что воруют души, — Лань Ванцзи не позволил ему закончить. Его слова были выточены из льда. — Целая деревня и клан заклинателей в моем мире погружены в сон, из которого не могут проснуться. Это твоя работа. Твоя подпись! В этот момент маска сладкой учтивости на лице Хуа Чэна треснула. Она не упала, но съехала набок, обнажив звериный оскал ярости под ней. — Моя подпись? — он рассмеялся, и этот звук был похож на лязг стальных когтей по стеклу. — Как мило с твоей стороны думать, что я стал бы так банален. Если бы я захотел устроить резню, разве ты не нашёл бы горы трупов? Разве не увидел бы реки крови? Это… это нечто иное. И оно, — его голос внезапно утратил всю сладость, став тихим и смертельно опасным, — мешает лично мне. Он внезапно оказался на расстоянии вдоха от Лань Чжаня. От него пахло гранатом и пеплом. — Мои люди тоже страдают этим. Мои подданные. Они падают замертво, а в их глазах — та же пустота. — Он говорил теперь тихо, но каждое слово обжигало льдом.— И если эта дрянь посмеет дотянуться до него, до моего бога… — его глаз сузился, и в его глубине вспыхнула такая первобытная, безумная ярость, что даже Лань Ванцзи почувствовал ледяной укол в груди. — …то ваши спящие деревни покажутся тебе райским местом по сравнению с тем, что я учиню с этим миром. Ты ищешь зло, Лань Ванцзи, но смотришь не в ту сторону. Лань Ванцзи не отстранился. Он чувствовал, как энергия Хуа Чэна — дикая, хаотичная, пахнущая грозами и пеплом — сплетается с его собственной, холодной и упорядоченной. Это было невыносимо и пьяняще. Это было похоже на падение в бездну, где на дне ждало нечто ужасное и невероятно желанное. Ощущение было настолько чуждым, что на миг выжгло из него всё — и холодную ярость, и праведный гнев, и саму память о том, что он должен сделать. Он, Лань Ванцзи, чьё душевное спокойствие оттачивалось годами совершенствования, стоял ошеломлённый, с разбитым вдребезги самоконтролем. Никогда — никогда — он не сталкивался с подобным. Сила исходила от демона волнами, она была осязаемой и в то же время проникала глубоко внутрь, найдя щели в его броне, о которых он сам не подозревал. Она была беспорядочной, как лесной пожар, и древней, как скалы в основании мира. Она не пыталась его сломать — она знала его, считывала каждую мысль, каждый скрытый страх, играя на них, как на струнах. Это была не просто мощь. Это была глубина, бездонная и пугающая, и часть его самого, самая запретная, жаждала заглянуть в неё, даже зная, что обратной дороги не будет. Впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя не могущественным заклинателем, а просто человеком — крошечным и потерянным перед лицом чего-то не просто чужого, а бесконечно превосходящего. И в этом осознании была не только жуть, но и пьянящая, запретная горечь признания. Он сделал резкий выдох, и выдох этот застыл в воздухе ледяным кристаллом. Его взгляд, ещё секунду назад затуманенный, пронзил Хуа Чэна — не как взгляд человека, а как удар отполированного до зеркального блеска льда. — Прекрати этот театр, — голос Лань Ванцзи был тихим, но каждый слог обжигал, как касание голой кожи к раскалённой стали на лютом морозе. — Ты играешь с энергией, как ребёнок с огнём, не понимая, что пламя может стать пожаром. Говори. Прямо. Что это за зараза? Или тебе нужен зритель даже для конца света? Хуа Чэн медленно опустил руку. Насмешливый огонёк в его единственном глазу не погас — он вспыхнул, будто в него плеснули масла. Его алая одежда зашевелилась, как живые угли. — О, прямолинейность… — он прошипел, и его голос стал низким, словно шипение горячего железа, опущенного в воду. — Как это по-твоему… по-гусуланьски. Хочешь видеть? Смотри. Он не взмахнул рукой. Он разорвал пространство вокруг них одним яростным желанием. Багровый свет не померк — он взорвался видением. Они оказались на окраинах Призрачного города, но это был не город. Это была гробница. Призрачные фигуры застыли немыми масками, в них прорастали не цветы — это были язвы, сочащиеся чёрно-багровым светом. Воздух выл от беззвучия, а земля под ногами пульсировала, как гниющее сердце. Видение схлопнулось, отбросив их обратно в сад. — Доволен?! — его голос срывался на хрип, в нём не было насмешки, только ненависть. — Видишь? Эта… гадость… жрёт и моих тоже. Так что не читай мне лекции, Ледышка клана Лань. У меня нет на это времени. Молчание повисло между ними: густое, тяжёлое, как предгрозовое небо. И в этой тишине их энергии столкнулись не в борьбе, а в странном, ужасающем танце. Лёд Лань Ванцзи не гасил пламя Хуа Чэна — он заставлял его гореть ровнее, яростнее, ослепительнее. А пламя, в свою очередь, не растапливало лёд — оно заставляло его переливаться изнутри кровавым светом, обнажая трещины и глубины, о которых тот и не подозревал. — Значит, — голос Лань Ванцзи прозвучал тихо, но в нём уже не было обвинения, а лишь холодное, безжалостное утверждение, — ты не творец этого кошмара. Ты — его питание. — Браво, — Хуа Чэн выдохнул с коротким, безрадостным оскалом. — До тебя наконец-то дошло. Тогда пойдём. Увидишь всё своими глазами. Он развернулся, и его алые одежды взметнулись, словно кровавое знамя. Лань Ванцзи последовал за ним, и багровый свет сада сменился оглушительным полотном Призрачного Города. И здесь, на его улочках, Лань Ванцзи наконец увидел разницу их миров во всей её неприкрытой, шокирующей полноте. Если его дом был высечен из безмолвного нефрита и застывшего света, где каждый камень, каждый звук подчинялся строгой гармонии и древним правилам, то этот мир был его полной противоположностью. Он жил по законам хаоса, словно вечный, безумный карнавал на краю пропасти. Воздух вибрировал от визгов, смеха и странной, диссонирующей музыки. Призраки всех мастей — от бледных, полупрозрачных душ до могущественных духов с рогами и когтями — толкались на мостовых, торгуясь за пригоршни костяных монет или кубки с дымящейся жидкостью, пахнущей забвением. Лань Ванцзи шёл по улицам, и его безупречно белые одежды выделялись, как знак чужеродности. На него смотрели с любопытством, со страхом, с голодом. Но один взгляд Хуа Чэна, холодный и предупреждающий, заставлял всех отводить глаза. Здесь он был законом. Не писаным сводом правил, а силой, которой подчинялись безоговорочно. «Два мира, — подумал Лань Ванцзи. — Два берега одной реки, что никогда не сойдутся.» Его мир — мир заклинателей — строился на долге, чистоте и гармонии. Этот мир был порождён болью, страстью и неотпущенными желаниями. Два мира презирали друг друга, боялись друг друга. Заклинатели видели в демонах угрозу, подлежащую уничтожению. Демоны видели в заклинателях надменных тюремщиков, запирающих их в рамках чужих правил. И они с Хуа Чэном были воплощением этого раскола. Он — Лёд. Порядок. Воля. Контроль. Хуа Чэн — Пламя. Хаос. Страсть. Свобода. Их энергии, сплетаясь здесь, в самом сердце царства противника, создавали невыносимое, пьянящее напряжение. Лёд Лань Ванцзи не гасил пламя — он заставлял его гореть ровнее, яростнее. Пламя Хуа Чэна не растапливало лёд — оно заставляло его сиять изнутри, обнажая скрытые трещины и глубины. Хуа Чэн остановился перед зданием, похожим на гигантский череп, из глазниц которого лился зелёный свет. — Ну что, Нефрит клана Лань? — его голос прозвучал язвительно, но в нём сквозило странное любопытство. — Теперь понимаешь? Мы не играем в добро и зло. Мы существуем по разные стороны реальности. Вы — хранители своего порядка. Мы — порождение ваших же грехов, страхов и невыплаканных слёз. И эта штука… — он указал на спящего у его ног призрачного торговца, из груди которого проглядывал болезненный росток язвы, — …ей плевать на все наши распри. Она жрёт и вашу праведность, и нашу боль. Он повернулся к Лань Ванцзи, и его единственный глаз в этот раз был лишён обычной насмешки. — Ваш мир хочет меня уничтожить. Мой мир презирает ваш. Но сегодня… сегодня мы стоим перед лицом чего-то, что сильнее наших старых обид. И у нас есть выбор. Либо мы продолжим смотреть друг на друга через пропасть, пока она не поглотит нас обоих… либо мы построим мост. Лань Ванцзи молчал, впитывая всё это. Он смотрел на безумный, яростный, живой город вокруг и видел не просто скопище чудовищ. Он видел боль. Ту самую боль, которую его мир годами пытался игнорировать, подавить, уничтожить. И сейчас он осознал, что долг — это не только защищать свой мир от другого. Иногда — это защищать всё от чего-то третьего. — Тогда… — его голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая шум города. — …нам нужен союз. Не перемирие. Союз. Я возвращаюсь в Облачные Глубины. Чтобы предупредить их. И вернусь сюда рассвете. И мы начнём охоту. Хуа Чэн замер. Его единственный глаз расширился, в нём мелькнуло нечто неуловимое — не удивление, не злорадство, а… голод? — Союз? — он рассмеялся, и смех его был похож на треск ломающихся костей. — Со мной? Милый Хангуан-цзюнь, твои праведные старейшины сдохнут от одного такого предложения. А твой… возлюбленный Вэй Усянь… он ведь тоже не обрадуется, узнав, что его безупречный Лань Чжань заключил сделку с Князем демонов? Лань Ванцзи не дрогнул, но кожа под взглядом Хуа Чэна заныла, будто обнажённый нерв. — Нам нужно победить эту заразу, — голос Лань Ванцзи был спокоен, как поверхность горного озера, несмотря на то, что внутри бушевал ураган. — Остальное — слова. Что до Вэй Ина… — тончайшая тень чего-то тёплого промелькнула в его ледяных глазах, — …он поймет необходимость. Так же, как твой Се Лянь, я полагаю, поймёт тебя. Предложение было высказано. Лань Ванцзи видел, как мускул на скуле Хуа Чэна дёрнулся, а в единственном глазу, смешались ярость, боль и любовь. Это был рискованный ход — касаться его святого. — Мне нужна помощь, но и тебе тоже, — Лань Ванцзи сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до неприличного минимума. — Ты её получишь. Здесь. Со мной. Это не просьба. Это предложение. Воспользуешься ли ты им? Хуа Чэн замер. Его насмешливый оскал медленно сполз с лица. И тогда его рука молнией метнулась вперёд. Она впилась в запястье Лань Ванцзи. Пальцы были обжигающе горячими, словно раскалённые угли, и впивались в кожу с такой силой, что кости заскрипели. Не больно. Невозможно. Это был не захват. Это было клеймо. Слияние. От его прикосновения по жилам Лань Ванцзи пробежала дрожь — не от страха, а от яростного, всепоглощающего резонанса. Их ауры не вспыхнули — они сцепились, как два зверя, порождая не свет, а глухую, сокрушительную волну давления, от которой задрожала земля под ногами и зазвенели стены сада. — Что ж… — Хуа Чэн выдохнул, и его голос был хриплым, лишённым насмешки, наполненным чем-то новым и опасным. — Когда ты так это преподносишь… Вместо того, чтобы просто разжать пальцы, он провёл большим пальцем по захваченному запястью Лань Ванцзи. На месте, где секунду назад были его обжигающие пальцы, осталось не просто покраснение. На идеально белой коже проступил сложный, изящный узор. Это была серебристая бабочка, отливающая холодным металлическим блеском. Её крылья были такими точными, такими настоящими, что казалось, вот-вот вздрогнут. Она не кровоточила, не жгла — она пульсировала едва уловимым ритмом, чужим, но на удивление не враждебным. Это была метка. Печать. А потом Хуа Чэн сделал нечто совершенно непредсказуемое. Его свободная рука медленно поднялась, и кончики пальцев, всё ещё источающие тепло, легко, почти невесомо провели по щеке Лань Ванцзи — от скулы к линии челюсти. Это прикосновение длилось меньше, чем удар сердца, но оно было шокирующе-интимным, обжигающе-нежным на фоне только что случившегося насилия. Оно не несло вызова. Оно несло… Обещание чего-то, что не поддавалось никаким известным Лань Ванцзи определениям. На лице Хуа Чэна расцвела медленная, опасная, смертоносная улыбка. Он склонился в насмешливом, но на сей раз исполненном странного уважения поклоне. — До скорого, партнёр, — прошептал Хуа Чэн, и его голос прозвучал прямо в уме Лань Ванцзи, обходя уши. — Я с нетерпением жду нашего… свидания. А затем его фигура рассыпалась на мириады сияющих серебряных бабочек, которые взметнулись в багровый воздух, словно живая метель. Они кружились вокруг ошеломлённого Лань Ванцзи, их холодные крылья едва касались его кожи, оставляя за собой лишь ощущение лёгкого, призрачного холода и слабый запах пепла и граната. И так же внезапно, как появились, они исчезли, растворившись в дрожащем мареве. Лань Чжань остался стоять один. В тишине, нарушаемой лишь мерцающим светом сада. Он медленно поднял руку, коснувшись пальцами сначала опаляющего следа бабочки на запястье, а затем — того места на щеке, где ещё витал шлейф прикосновения. На его обычно бесстрастном лице читалось чистейшее, неподдельное ошеломление. В его мире порядка и абсолютного контроля не было места таким вещам. Такой… двусмысленности. Такой неуловимой, опасной поэзии. Союз был скреплён. Не клятвой. Вызовом, брошенным ему в лицо. И молчаливым обещанием, отпечатавшимся у него на коже. И взаимным, ненасытным голодом в глазах.
