Вязь из крови и лунного света

      Возвращение в Облачные Глубины обрушилось на Лань Чжаня, как удар тупым ножом в солнечное сплетение. Воздух, всегда кристально чистый, напоённый легким ароматом сандала, влажного камня и дерева, показался ему вдруг невыносимо плоским. Безвкусным. После удушающей густоты Призрачного Города, пропитанного запахом крови, пепла и граната, здешняя абсолютная чистота резала лёгкие, как ледяная стружка. Он шёл по отполированным до зеркального блеска ступеням, и его собственные белые одежды, всегда бывшие символом чистоты и порядка, сегодня казались ему вуалью забвения. Невыносимо тяжёлой и безжизненной. Каждый звук — отдалённый перезвон колокольчиков, шелест листьев на ветру — отдавался в его ушах приглушённо, будто доносился сквозь толщу воды. А в висках всё ещё стучал навязчивый, чужой ритм. Ритм, исходящий от метки на его запястье. Он невольно, но почти навязчиво, провёл пальцами под широким рукавом, ощущая под подушечками гладкую, прохладную кожу. И там — едва уловимое возвышение, идеальный, изящный узор, который пульсировал тихим, неумолимым теплом. Серебристая бабочка. Его печать. Она не горела, не причиняла боли. Она жила. Чуждой, тихой жизнью, вторившей тому хаосу, что он оставил позади. Пальцы Лань Чжаня сжались в кулак. Он чувствовал себя призраком, заблудившемся в своем же доме. Ноги сами несли его вперёд, но каждая клеточка тела помнила иное: чёрный песок под ногами, багровый свет, лижущий стены, и тот взгляд. Тёмный, полный насмешки и того непереносимого, всепоглощающего голода, что проникал под кожу, в кости, в самую душу. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вобрать в себя покой Гусу, вжать его в себя, как вдавливают бумагу под пресс. Но спокойствие не приходило. Лишь тихий, настойчивый гул в крови, отзывающийся на тихую пульсацию на запястье. Эхо от прикосновения, что обожгло его щёку. Эхо от слов, что прозвучали прямо в его сознании. Впервые за всю жизнь стены Облачных Глубин, его неприступная крепость, чувствовались не защитой, а клеткой. А снаружи, за её пределом, бушевал шторм. И часть его, самая тёмная и запретная, уже рвалась ему навстречу.       Этот гул в крови, это эхо чужого прикосновения стали его единственными спутниками, пока он преодолевал последние метры до своего жилища. Его шаги замедлились, когда впереди, у резной арки, ведущей во внутренний двор, замерла знакомая, беспокойная тень. Сердце Лань Ванцзи, всегда подвластное лишь железной воле, резко и гулко ударило о рёбра. Он уже ждал. Вэй Усянь не бежал к нему с шутками и смехом, как обычно. Он стоял, прислонившись к деревянной колонне. Его поза была расслабленной, но каждый мускул выдавал напряжение дикого зверя, учуявшего беду. Его тёмные глаза, обычно сияющие озорными искорками, сейчас были серьёзными, почти бездонными. Они впились в Лань Чжаня с того момента, как он появился в поле зрения, выискивая малейшую трещину в его безупречном фасаде. — Лань Чжань! Голос Вэй Ина прозвучал громче, чем нужно, пытаясь пробить стену молчания, что окружала Лань Ванцзи плотнее тумана Гусу. Он оттолкнулся от колонны и сделал несколько стремительных шагов вперёд, его взгляд скользнул по лицу, по одежде, выискивая следы борьбы, раны, что-то. — Что случилось? — в его голосе звенела не маска веселья, а голая, неприкрытая тревога. — Ты выглядишь так, будто сражался с армией демонов! Или… он… Он сделал что-то? Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. Лань Ванцзи почувствовал, как метка на запястье вспыхнула коротким, обжигающим пульсом, словно в насмешливом ответе. Его собственное дыхание застряло в горле. Он заставил себя поднять глаза и встретить взгляд Вэй Ина. И в тот же миг отвёл его в сторону, к изящным ветвям сосны за его плечом. Смотреть в эти бездонные глаза, полные искреннего страха за него, было невыносимо. — Всё в порядке, Вэй Ин, — его собственный голос прозвучал плоско и глухо, как удар камня о мёрзлую землю. Слова, отточенные годами молчания, теперь казались ему чужими и неуклюжими. Он чувствовал, как губы едва двигаются, произнося ложь. — Просто… сложные переговоры. Ничего существенного. Губы Вэй Ина сжались в тонкую ниточку. Он не отступал, его тело буквально вибрировало от невысказанных вопросов. — Переговоры? С ним? — он фыркнул, но в этом звуке не было веселья, лишь горькое неверие. — И он просто… отпустил тебя? Без единой царапины? Лань Чжань, я не слепой. Ты будто… будто вернулся не весь. Что произошло? Каждое слово Вэй Ина било точно в цель. Лань Ванцзи почувствовал, как лёд сковывает его изнутри. Он должен был остановить этот разговор. Сейчас же. — Он не представляет опасности для нас в этой ситуации. Это сделал не он, — выдавил Лань Чжань, и фраза прозвучала как заученная сутра, лишённая всякого смысла. Метка на запястье снова пульсировала, будто насмехаясь над этой полуправдой. — Мне нужно уединиться для медитации. Мне необходимо… сосредоточиться. Он сделал шаг в сторону, желая обойти Вэй Ина, прервать этот мучительный допрос. Жест был отстранённым, отрезающим. Последнее, что он увидел, прежде чем отвернуться, — как свет в широко распахнутых глазах Вэй Ина померк, сменившись болью и глубокой, ранящей обидой. Не было гнева. Было молчаливое предательство Лань Чжаня, которое повисло между ними тяжёлым, невидимым покрывалом.       Лань Ванцзи прошёл мимо, не оборачиваясь. Он нёс свою ложь внутри, как осколок льда, вонзившийся ему в самое сердце. А на запястье пылало немое свидетельство того, что истина куда страшнее, куда опаснее и невыразимо соблазнительнее любой лжи. Тяжелые шаги уносили Лань Ванцзи прочь от пронзительного молчания Вэй Ина, к единственному месту, где он мог надеяться найти хоть каплю прежней ясности — к личным покоям старейшины Лань Цижэня. Воздух здесь был прохладным, пропахшим чернилами и неторопливым тлением сандаловой палочки. Он постучал в массивную дверь из тёмного дерева, и тихий, суровый голос изнутри позволил войти. Комната была воплощением аскетизма: голые стены, низкий столик для чаепития, циновка для медитации и свиток с каллиграфией, изображавший иероглиф «Покой». Лань Цижэнь сидел с прямой, как меч, спиной, его лицо, испещрённое морщинами мудрости и непоколебимой строгости, было обращено к вошедшему. В его присутствии всегда чувствовалась тяжесть времён и неумолимость правил. — Хангуан-цзюнь, — произнёс Лань Цижэнь, и его острый взгляд мгновенно оценил состояние племянника. — Твоё возвращение было стремительным. Что стряслось? Лань Ванцзи опустился на колени напротив него, приняв безупречную позу. Его руки, сжатые в кулаки, он спрятал в широких рукавах, чувствуя под тканью тихий, насмешливый пульс серебристой бабочки. — Дядя, — его голос звучал ровно, как отточенный клинок. Он опустил взгляд, фиксируя его на краешке стола. Смотреть в глаза было невозможно, особенно когда скрываешь на теле печать того, кого они все считали отродьем Преисподней. — Подтверждаются худшие опасения. Зараза стремительно распространяется. Но… это не дело рук Хуа Чэна. Он сделал паузу, давая тяжелым словам повиснуть в сандаловом воздухе. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя с усилием, продираясь сквозь чащу собственного смятения. — Я видел его владения. Там та же картина. Он не творец этого безумия. Он — такая же, как и мы, цель. — Лань Ванцзи заставил себя поднять взгляд и встретить ледяные глаза старейшины. — Его знания о мире за гранью, о природе духов… Они беспрецедентны. Без них мы будем сражаться вслепую. Для победы над этим… необходим временный союз с Хуа Чэном. Последние слова упали в гробовую тишину комнаты, как камни в черную воду. Лань Цижэнь не шелохнулся, но атмосфера в комнате сгустилась, стала давящей, словно перед грозой. — Союз? — старейшина произнёс это слово так, словно пробуя на вкус нечто горькое и ядовитое, что вот-вот готово разъесть ему язык. — С этим…? Ты просишь меня заключить союз с тем, кого веками считают олицетворением самого зла? Ты понимаешь, что предлагаешь, Ванцзи? Это не просто риск. Это… кощунство. — Это необходимость, — парировал Лань Ванцзи, не поднимая глаз. Его голос не дрогнул, но внутри всё замерло. — Он не является источником угрозы. Его владения тоже поражены. Его знания и сама его демоническая природа незаменимы. Без этого мы будем слепы и потеряем время. Молчание затянулось. Лань Цижэнь тяжело вздохнул, и звук был похож на скрип старого дерева. — Ты уверен в его… сговорчивости? Это не ловушка? — Я уверен в его заинтересованности в устранении общей угрозы, — ответил Лань Ванцзи, и это была самая чистая правда из всего, что он сказал сегодня. Старейшина долго смотрел на него, его взгляд, казалось, пытался проникнуть сквозь ледяную маску к бушующему внутри смятению. Наконец, он кивнул — одним резким, скупым кивком. — Что ж. Делай, что должен. Но помни: любое пятно на репутации клана ляжет на твои плечи. И на твою совесть. Это было не разрешение. Это было возложение неподъёмного груза. Лань Ванцзи склонился в почтительном поклоне, не в силах больше выносить этот тяжёлый взгляд. Он поднялся и вышел из комнаты, чувствуя, как ледяная тяжесть его решения сковывает плечи. Он не пошёл к себе. Он направился в самую глухую, редко посещаемую часть рощи, к одинокому павильону у обрыва, где его никто не потревожит — ни Вэй Ин, ни ученики, ни чьи-либо вопрошающие взгляды. В руках он сжимал гуцинь — не как оружие, а как последнюю связь с привычным миром, с тем порядком, который он сам для себя выстроил и который теперь давал трещины. Достигнув тихого места, он опустился на циновку, поставив инструмент перед собой. Но пальцы не легли на струны. Они снова, почти против его воли, нашли под рукавом неровный узор на запястье. Он закрыл глаза, пытаясь найти в себе тишину для медитации. Но вместо покоя его ждало лишь вторжение. Оно пришло не звуками и не словами. Оно пришло плотью и памятью кожи. Перед его внутренним взором, ярче любого воспоминания, встал Он. Вспышка алого — шелк, густой, как запекшаяся кровь, пульсирующий сокрытым жаром. Вспышка белизны — не холодной, как его собственная, а почему-то теплой, сияющей, как весенний снег под утренним солнцем. И рост. Лань Ванцзи с болезненной ясностью ощутил, как запрокидывает голову, вынужденный смотреть снизу вверх на того, кто затмевал его своей телесной реальностью. Лицо врезалось в память: острые скулы, линия подбородка, способная резать стекло. И глаз. Тёмный, как бездонный колодец, в котором тонут звёзды. Он чувствовал тяжесть его взгляда на своей коже, его пронзительный, алчный интерес, обжигающий сильнее любого пламени. Разум Лань Чжаня, всегда ясный и упорядоченный, бунтовал. Он пытался загнать эти образы в знакомые рамки — «враг», «необходимость», «временный союз». Но они не подчинялись. Они жили своей собственной, безрассудной жизнью, вызывая трепет под ложечкой, сладковатую тошноту и странное, щемящее чувство глубоко в груди, которого он не мог опознать. Это было похоже на тоску — но тоску по чему-то, чего он никогда не знал. На желание — ослепительное и всепоглощающее, пугающее своей настойчивостью и абсолютной запретностью. Он резко открыл глаза, дыхание его сбилось. Пальцы опять потянулись к запястью, к тому месту, где под тканью пульсировала серебристая бабочка. Это была не просто метка. Это был живой шрам — печать демона. Тончайшие, почти невесомые крылья, казалось, шевелились под его кожей, и с каждым их движением по нему пробегали волны то леденящего холода, то обжигающего жара. Холод был его собственным, знакомым, спасительным. Жар — чужим, яростным, соблазнительным. Они сплетались воедино, тонули друг в друге, рождая на коже мурашки и странную, ноющую пустоту в самом низу живота. Ему казалось, будто он чувствует прикосновение — не воспоминаний, а реального Хуа Чэна, его пальцев, обводящих контур бабочки, заглядывающих под кожу, прямо в кровь, в кости, в плоть, в самую суть. Он сорвался с места, отбросив гуцинь. Медитация была невозможна. Покой был потерян. Внутри него бушевал шторм, принесённый с берегов чужого мира. И имя этому шторму, пению в крови и ноющему желанию в самой глубине его естества — было Хуа Чэн.

***

Ледяная вода источника обожгла кожу Лань Чжаня, но не смогла погасить тот иной огонь, что пульсировал под кожей запястья, живой и назойливый, как чужая страсть, привитая к его крови. Лань Ванцзи стоял по грудь в воде, прозрачные струи омывали его тело, заставляя тонкую белую ткань исподнего просвечивать, обрисовывая каждую линию напряжённых мышц. Он зажмурился, пытаясь дыханием загнать обратно тот хаос, что рвался наружу. Но за веками продолжал стоять тот образ: алое на фоне багрового неба, насмешливый взгляд, обжигающая память прикосновения, что жгло сильнее, чем должно было жечь прикосновение врага. «Коварный демон, — яростно убеждал он себя, сжимая кулаки под водой до хруста костяшек. — Не зря его называют «Непревзойденным» Он играет. Это часть его игры. Возможно, он и есть источник заразы, а всё это — изощрённый спектакль.» Но рациональность рассыпалась в прах перед простым, животным фактом: метка зудела, «чувствовалась». Она отзывалась на его собственное волнение, на быстрый пульс, на вспышки памяти, в которых тот смех звучал не как насмешка, а как вызов. Она была связью. И она… звала. Тихо, настойчиво, на уровне, недоступном для слуха, но ощутимом всем существом. Манила обратно в тот одуряющий сумрак, к тому, чьё присутствие теперь ощущалось как яд в крови, как нарыв, который одновременно мучил и манил. Он резко провёл руками по лицу, сметая воду и, как отчаянно надеялся, наваждение. Но когда Лань Чжань открыл глаза, то увидел на том самом запястье, чуть выше сгиба, чёткий серебристый контур. Бабочка. Она изменила положение и светилась изнутри холодным, призрачным светом, её крылышки казались влажными, будто только что расправлены в предвкушении полёта. Он замер, заворожённый и напуганный. Это было не наблюдение. Это было… ожидание. Приглашение. Шорох шагов по гальке заставил его вздрогнуть. Он инстинктивно опустил руку под воду, пряча пылающую улику. Лань Чжань обернулся, и сердце его упало, а затем болезненно сжалось, смешав вину, тоску и яростное желание убежать. На берегу стоял Вэй Ин. Он не бежал, не звал. Просто стоял, и его лицо, обычно такое живое и ясное, было бледным и замкнутым. Его тёмные глаза, широко раскрытые, впивались в Лань Ванцзи с тихим, непереносимым вопросом, в котором уже читалось знание. Знание того, что что-то сломалось. — Лань Чжань… — его голос был всего лишь шёпотом, едва слышным над журчанием воды. — Я везде искал тебя. Лань Ванцзи не ответил. Он не мог. Он лишь смотрел, чувствуя, как ледяная тяжесть нарастает у него в груди, сковывая горло. Он видел тень его боли, его страх, его непонимание. И видел ту пропасть, что пролегла между ними всего за несколько часов — глубже и страшнее, чем любая пропасть в Призрачном Городе. Вэй Ин сделал шаг в воду, не снимая обуви, не снимая верхней одежды. Он шёл к нему, и вода расступалась тёмными крыльями. — Что он сделал с тобой? — вырвалось у Вэй Ина, и голос его сорвался, став резким, почти грубым от сдерживаемой боли. — За эти несколько часов? Что этот мерзавец сделал, что ты… что ты выглядишь так, будто собрался умереть? Скажи мне. Пожалуйста. Его пальцы, прохладные от воды, дрожа, впились в плечи Лань Ванцзи, не позволяя отступить. В его взгляде читались не только любовь, но и страх. Там же притаилась и ревность, острая, как нож. Лань Ванцзи захотелось закричать. Захотелось схватить его и вжать в себя, впаять в свою плоть, чтобы то чужое, что пульсировало в его крови, утихло перед этим знакомым, единственно верным теплом. Чтобы стереть тот иной след тем, что принадлежало только им двоим. Вместо слов он резко, почти отчаянно, накрывает его губы своими. Это не нежный поцелуй мужа. Это поцелуй-захват, поцелуй-затмение. В нём — вся его ярость, всё его смятение, вся его беспомощность. Он впивается в его губы, как тонущий в соломинку, пытаясь заглушить внутренний вой, выжечь память о багровых солнцах и том единственном, пронзительном глазе. Его руки обвивают Вэй Ина, прижимают его к себе так сильно, что трещат кости, словно он пытается вобрать его в себя, спрятаться внутри него от самого себя. Вэй Ин на мгновение замирает в шоке, а затем отвечает с той же яростной силой. Его пальцы впиваются в мокрые волосы Лань Ванцзи, притягивая его ближе, глубже. Лань Чжань стискивает зубы и глухо стонет, подставляя под его рот все части тела. Их дыхание сплетается, прерывистое, хриплое. Это не ласка. Это битва. Битва за него, за их общую землю, что уходит из-под ног. В этих ласках — все невысказанные слова, все страхи, вся обречённость. Когда они наконец разъединяются, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкасаются. Губы Вэй Ина припухшие, искусанные. — Ладно, — выдыхает он, и в этом слове — сломленная, всепонимающая скорбь. Он видит. Видит борьбу. Видит ту внутреннюю бурю, которую Лань Ванцзи не может выразить словами. И, возможно, чувствует то чуждое присутствие, что витает вокруг него, как запах чужих духов. — Иди. Я всё понимаю. Но… — он поднимает голову, и его глаза блестят мокрым, невысказанным прошлым. Он прижимает ладонь к груди Лань Ванцзи, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Вернись ко мне, Лань Чжань. Обещай. Вернись ко мне! Это не просьба. Это заклинание, высеченное из самой глубины его души. Её вес лег на плечи Лань Ванцзи тяжелее любых доспехов. Он не может ответить. Не может обещать. Он лишь кивает — один раз, коротко и резко. И этот кивок и клятва, и предательство одновременно. Потому что он шёл не только на битву с внешней угрозой. Он шёл навстречу чему-то в себе — тёмному, пугающему, незнакомому и невероятно манящему. Чему-то, что звало его голосом, полным насмешки и обещания, и чей след пылал у него на запястье. Он вышел из воды, не оглядываясь, чувствуя на спине пристальный, полный боли взгляд. Безотчетно оделся: пальцы сами по себе завязали пояс, поправили одежды. Он не смотрел на запястье, но чувствовал пульсацию — настойчивую, зовущую. Когда он вышел за ворота клана, первый луч рассвета упал на его руку. Ему показалось, как сквозь тонкую белую ткань серебристая бабочка на запястье взмахнула тонкими крыльями, и на миг ему почудился тихий, насмешливый шёпот на самой грани слуха, от которого кровь застыла в жилах и одновременно воспламенилась: «До скорой встречи, …партнёр».

Резиденция Хуа Чена

      Воздух в самых сокровенных покоях Загробного Дворца Пугуо был густым и сладким, как забвение. Хуа Чэн сидел на краю ложа, застеленного шёлком, его поза была неестественно напряжённой. Пальцы — те самые, что совсем недавно впивались в запястье заклинателя, оставляя на его безупречной коже метку холодного серебра, — теперь с почти болезненной, невыразимой нежностью касались пряди волос Се Ляня. Его любимый спал. Лицо его было безмятежным, чистейшим полотном. Хуа Чэн застыл в немом созерцании, пытаясь вдохнуть в себя знакомый покой, как делал это веками. Это был его алтарь. Его единственная и непреложная истина. Но сегодня ритуал покоя был осквернён. Сквозь сладкий запах тепла и невинности, что витал вокруг Се Ляня, пробивался иной — призрачный, но навязчивый. Запах снежных вершин и сандала, холодной духовности и дисциплины. Чистый, обжигающе чужой. Запах его — Ледяного Нефрита. Безупречного, холодного, того, кого он сам назвал этим язвительным, но точным именем. Хуа Чэн зажмурился, пытаясь силой воли изгнать наваждение. Но вместо тьмы за веками встал образ: идеально прямая спина, золотистые глаза, полные не праведного гнева, а… сломленного недоумения. И запястье. То самое, на кожу которого он нанёс свою печать. Он помнил её точный изгиб, хрупкость кости под пальцами. Почему? Вопрос предательства ударил изнутри — тихий и ужасный. Тысяча лет. Тысяча лет его мир вращался вокруг одного солнца. И теперь… теперь этот Ледяной Нефрит из Гусу нарушил порядок. Хуа Чэн хотел лишь напугать. Унизить. Поиздеваться — показать этому воплощённому закону, что его контроль ничего не стоит. Всё что угодно, кроме того ответного резонанса, который прозвучал в их сплетённых энергиях, — дикого, запретного, пьянящего. И вместо этого он оставил на нём свою метку. Свою печать. Как на вещи. Как на чём-то… своём. От этой мысли по его спине пробежала волна леденящего ужаса. Его пальцы инстинктивно вцепились в волосы Се Ляня. Тот пошевелился во сне и тихо вздохнул. Хуа Чэн отпрянул, будто обжёгшись. Он смотрел на своего спящего возлюбленного и чувствовал себя самой подлой тварью во всех мирах. Он здесь, в самом святом для себя месте, а его мысли… его мысли там, с тем, чей холодный взгляд и равнодушное принятие его вызова сводили с ума. С тем, кого в самые сокровенные, потаённые моменты вдруг захотелось назвать иначе — мой Ледяной Цветок. Хрупкий, прекрасный и способный выжить лишь в самой суровой стуже. — Любимый, просыпайся, — голос Хуа Чэна прозвучал глухо, сорвавшись с губ помимо воли. Серебристые ресницы дрогнули, и тёмные глаза Се Ляня открылись. В них не было ни страха, ни удивления — лишь бездонная, спокойная ласка. — Сань Лан? — его голос был тихим, как шелест шёлка. — Что случилось? Ты взволнован. Хуа Чэн отвернулся, не в силах вынести этот чистый взгляд. Он отчаянно схватился за резной столбик ложа. — Все хорошо, — бросил он сквозь зубы. Он сделал глубокий вдох. — Я просто думаю о той напасти. Она не щадит никого. Се Лянь нежно коснулся его спины. — Мы справимся, — прошептал Се Лянь. — Нет! — это вырвалось резко, почти яростно. Хуа Чэн обернулся, и его единственный глаз горел мрачным огнём. «Не в этот раз», — чуть не сорвалось с губ. «На этот раз я, возможно, не справляюсь с собой». Но он сказал иное. — Это слишком опасно. Зараза уже поразила мир смертных. Я… я заключил временный союз. С кланом Гусу Лань. Для расследования. Он увидел, как в тёмных глазах Се Ляня мелькнуло удивление, но не осуждение. — Союз? С заклинателями? Это… очень неожиданно. Но если ты считаешь нужным… — Я считаю нужным, чтобы ты пожил немного у себя, — перебил его Хуа Чэн сдавленным голосом. — Хочу, чтобы ты уехал. Сейчас же. Пока всё это не кончилось. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Се Лянь смотрел на него с недоумением, лёгкой обидой и, прежде всего, заботой. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Но… я могу помочь. Я… — Нет! — в голосе Хуа Чэна прозвучала паническая нота. Он схватил руку Се Ляня, прижимая её к своей груди. — Ты не должен здесь находиться. Если с тобой что-то случится… если эта дрянь коснётся тебя… — он не мог договорить. Сама мысль заставляла его внутренности сжиматься от леденящего ужаса. Ужаса, который лишь подстёгивало смутное, невыносимое чувство вины. Се Лянь молча смотрел на него несколько долгих мгновений. Он видел бурю и неподдельную панику. — Хорошо, — тихо согласился он, и его пальцы сжали руку Хуа Чэна в ответ. — Я уйду. Но ты пообещаешь мне быть осторожным. И… вернуться ко мне.       Эти слова прозвучали для Хуа Чэна как удар кинжалом. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и притянул Се Ляня к себе, спрятав лицо в ямке его шеи, впитывая знакомый запах ванили, пытаясь утопить в нём чуждый холод и призрачный аромат снежных вершин. Но даже когда он держал его в объятиях, в глубине его сознания, словно насмешка, пульсировал серебристый след на запястье того, от кого пахло снежным туманом и духовной чистотой. Пахло напоминанием о двойной измене.