Вязь из крови и лунного света

      Лунный свет, бледный и чистый, струился сквозь ветви Облачных Глубин, но сердце Лань Ванцзи было тяжким, словно камень, брошенный на дно глубин. Его белые одежды, как второй лунный диск, тихо скользили по аллеям, минуя спящие павильоны. Переход в Призрачный город получился стремительным и беззвучным. Багровый свет не ударил в глаза — он обволок его, словно плотная пелена. Лань Ванцзи оказался в уже знакомом ему каменном ущелье, что служило преддверием к вратам города.       Вместо призрачных слуг его встретила тишина. Воздух был густым и сладковато-гнилостным, будто испорченный мёд. Лунный свет Облачных Глубин сюда уже не доходил, только багровое свечение, исходящее от стен, отбрасывало мрачные тени. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд, и тут же пространство содрогнулось.       Внезапно его тело сковала тугая, вязкая сила, словно корни тысячелетнего дерева оплели его конечности. Над самой макушкой его безупречной причёски вспыхнул и завис зелёный огонёк. В его мерцающих всполохах угадывалось нечто, напоминающее лицо — скошенные вниз, полные коварства глаза, которые с немым издевательством взирали на него сверху. От него пахло озёрной тиной и гарью. — АХА-ХА-ХА-ХА! — оглушительный, грубый хохот, разорвал тишину. Из тени выступила высокая, худая фигура. — Смотри-ка, какой белый глист заполз в мои владения! Неужели это и есть та шлюха, которую наш достопочтенный Хуа Чэн соблаговолил назначить сюда приказчиком?! Лань Ванцзи нахмурился. «Что за нелепость?» Это был Ци Жун. Его длинные, растрёпанные волосы спадали на тёмно-зелёное ханьфу, перехваченное вычурным медным поясом. Кожа была синюшно-бледной, а на губах играла гримаса идиотской насмешки. — Что, молчишь, нефритовая кукла? — он плюнул на землю. — Или язык отняло от моего великолепия? Думал, тут тебя с конфетами встретят? Что будешь раздавать приказы, а мы все, сраные псы, будем лизать твои безупречные пятки?! Лань Чжань молчал. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но мысли в голове стремительно сменялись. Он не понимал ни смысла этих слов, ни причины этой вспышки. Это что, проверка, исполненная глубочайшего, уродливого неуважения? — Сними с меня это, — голос Лань Ванцзи прозвучал низко и ровно, но в его тоне проскользнул холод клинка. — И отведи к Хуа Чэну. Немедленно! — Ха, как же ты меня смешишь! — воскликнул Ци Жун, закатив глаза с нарочитым драматизмом. — Приказывает он! Слышите?! Приказывает мне! Да я тебя, молокососа, на хуй послал, когда твои предки ещё в пелёнках сопливые сидели! Хочешь к Хуа Чэну? Так доползи на карачках, умоляя о пощаде! Может, я тогда… Он не договорил. У Лань Ванцзи не было ни желания, ни времени слушать этот бред. Его духовная сила, холодная и безжалостная, взметнулась ввысь единым сокрушительным порывом. Зелёное пламя над головой жалобно пискнуло и рассыпалось в искры. Ци Жун резко отпрянул, будто в грудь ему вонзился невидимый клинок. Его дерзкий взгляд дрогнул, сменившись ошеломлением и яростью. — ТЫ… Ты оху… — он начал завывать, но голос его прервался. — Заткнись! — проговорил Лань Ванцзы, применив заклинание безмолвия, и сделал один стремительный шаг вперёд. В его руках появился гуцинь. Пальцы ударили по струнам одним единственным пронзительным, безжалостным аккордом. Серебристая нить, острая, как ледяная игла, опоясала шею Ци Жуна. — Ты зря сотрясаешь воздух, — негромко произнёс Лань Ванцзи. Его голос звучал тихо, почти шёпотом, но от него стыла кровь. — И отнимаешь мое время. Немедленно отведи меня к Хуа Чэну. Он подошёл так близко, что бледное, искажённое яростью лицо Ци Жуна почти коснулось его собственного, бесстрастного. В глазах демона бушевала буря: ненависть, унижение, и, глубоко запрятанный, животный страх перед тем, кто посмел его так просто одолеть. Сдавленный, хриплый звук вырвался из его горла. Лань Ванцзи ослабил хватку ровно настолько, чтобы тот мог двигаться. — Веди, — последовал приказ, не терпящий возражений. И затем, с совершенно невозмутимым видом Лань Ванцзи, нанёс чёткий, унизительно точный пинок ногой в его задницу. Связанный Ци Жун, аж покраснел от ярости и унижения и заковылял вперёд, бросая на Лань Ванцзи взгляд, полный немого возмущения. Лицо Лань Ванцзи оставалось бесстрастным, словно зеркало тёмного озера. Он следовал за ним с безупречной осанкой, как будто направлялся на очередную скучную церемонию.       Ци Жун, про себя изрыгая проклятия, словно выплёскивая помои, повёл Лань Ванцзи сквозь зыбкие тени Дворца Пугуо. Вскоре Лань Ванцзи почувствовал привкус пепла и граната — привкус Хуа Чэна. Наконец они предстали перед дверями из черного дерева, инкрустированными серебряными бабочками — вратами в сокровенные покои. Двери отворились беззвучно. На пороге стоял Хуа Чэн. Его алые одежды, обычно пламенеющие, сейчас казались потускневшими, а поза, всегда полная насмешливого изящества, словно утонула под тяжестью невидимого бремени. В единственном глазу, плескалась бездонная, тихая грусть. — Ты пришёл… — произнёс он, и голос его, обычно острый, как лезвие, прозвучал приглушённо, словно эхо из глубокого колодца. Лань Ванцзи, чьё сердце всё ещё пылало праведным гневом после встречи с Ци Жуном, шагнул вперёд. Белые одежды его, словно воплощение утреннего нетронутого снега, резко выделялись в сумраке комнаты. — Что это значит? — голос его был тих, но каждое слово падало как внезапная сосулька на голову. — Это недоразумение, что ты подослал, изрыгало нечто о каком-то назначении. Твои игры переходят все границы, Хуа Чэн. Тот медленно поднял взгляд. В его глазах не было привычной насмешки, лишь горькая тень усталости. — Способности Лань-цюнчжу и впрямь впечатляют. Я не ошибся в тебе, — произнёс он, и в голосе сквозь усталость пробился знакомый едкий оттенок. — Это Ци Жун. Один из Четырёх Великих Бедствий. Разве в библиотеке Гусу не осталось свитков, повествующих о нём? — Он — великое посмешище, а не Бедствие, — отрезал Лань Чжань, и пальцы его непроизвольно сжались в кулаки. — Пошел отсюда, — он еще раз пнул Ци Жуна, выдворяя за дверь. Но в тот миг взгляд его скользнул за спину Хуа Чэна, вглубь покоев, где за ширмой из ажурного сандалового дерева угадывалось очертание ложа. И на груди лежащей там фигуры, чуть левее сердца, пульсировало знакомое, мерзкое образование — цветок, больше и чернее тех, что он видел прежде. Его лепестки, цвета запёкшейся крови и ночной синевы, медленно раскрывались и сжимались, словно порочное сердце, а чёрные, жилистые стебли впивались в белоснежные одежды, как когти хищной птицы. Дыхание Лань Ванцзи застряло в горле. Вся ярость, все подозрения, все слова — всё это разом утратило смысл перед лицом этого зрелища. Воздух в комнате, и без того густой, наполнился тяжёлым ароматом скорби и смертельной угрозы. Хуа Чэн, заметив его взгляд, медленно обернулся к ложу. Широкие рукава его одеяний безвольно повисли. — Да, — прошептал он, и в голосе его не осталось ни насмешки, ни усталости — лишь голая, всепоглощающая боль, от которой сжималось сердце. — Вот и он. Тихий Морок. Добро пожаловать в самое сердце моего кошмара, Лань Ванцзи.       Прежде чем мысль успела оформиться, тело Лань Ванцзи уже пришло в движение. Это был не стремительный бросок — это был обвал, крушение всей его ледяной крепости под тяжестью немыслимого. Он врезался в Хуа Чэна, вжимая его в стену. — Глупец! — не крик, а сдавленный стон вырвался из его губ, обжигающе горячий на фоне ледяного ужаса. — Я не надену по тебе траурные одежды. Я убью тебя собственными руками! Пальцы его впились в алый шёлк, не ощущая ткани — лишь холодную твёрдость запястий под ней, непроницаемую мощь, которую он одновременно жаждал защитить и уничтожить. В золотистых глазах бушевало море — слепая ярость волной накатывала на берег безумного страха потерять, а под ней клубилась черная бездна стыда. Стыда за то, что он здесь, когда его супруг спит один в их холодной постели. За то, что чужая агония жгла его изнутри больнее собственной. Их ауры столкнулись — не ураган с пожаром, а две бездны, две одинокие пропасти, внезапно узнавшие друг в друге родную пустоту. Воздух взвыл, заплакал, зарябил маревом, и казалось, вот-вот рухнет небесный свод. — Где он? — голос Лань Чжаня был хриплым, ободранным в кровь, каждый слог — пытка. — Где твой прах? У него? — взгляд, полный немого ужаса, скользнул к ложу. — Отвечай! — требование сорвалось в шепот, полный детской беспомощности, которую он ненавидел больше всего на свете. Хуа Чэн не сопротивлялся. Он принял этот удар, как заслуженную кару. Его глаз смотрел сквозь Лань Чжаня, видя лишь кошмар за его спиной — бледное лицо Се Ляня, стоявшего на краю Желтых источников. — А что ты сделаешь, Лань-цюнчжу, если я отвечу? — голос его был тихим, как шелест погребального савана, и таким же безжизненным. — Я убью тебя, развею твой прах по ветру, сожгу землю на которую он упадет! — выдохнул Лань Ванцзи, и в этих словах была не ненависть, а отчаянная, безумная мольба. Отринь это. Докажи, что я ошибаюсь. Заставь меня остановиться. — Я уничтожу всё, даже память о тебе! Будь проклят час, породивший эту связь между нами! Хуа Чэн закрыл глаз. Не от страха, а от невозможности вынести боль в глазах другого — боли, которую он причинил. Его ци, всегда дикая и непокорная, угасла, превратившись в тихий, горький пепел. Он кивнул, едва заметно, в сторону ложа. — Безумец, — прошептал Лань Чжань, и это прозвучало как клятва, как признание в самом немыслимом предательстве — предательстве себя самого. — Ты — величайший глупец из всех, кого я встречал. Он отшатнулся, будто обжегшись о собственную ярость. Взгляд упал на шею Се Ляня. На тонкой, почти невидимой цепочке висел тот самый кусочек вечности — матовый, невзрачный камень, хранящий в себе бессмертие. Рука дрогнула, когда он протянул ее. Не от страха, а от осознания святотатства, которое он совершал. Он сорвал кулон. Холод камня обжег ладонь, сливаясь с огнем его собственной крови.       Он сжал кулак. В этой крошечной твердыне заключена жизнь того, кто стоял перед ним и казался таким сломленным, беззащитным, отдавшим свою жизнь в его руки. И в наступившей тишине, разорванной лишь прерывистыми вздохами, и мерзким шевелением цветка две силы бились в унисон — одна в груди, полной ярости и боли, другая — в сжатой ладони, ставшей и тюрьмой, и последней надеждой. Лань Ванцзи разжал ладонь. Камень лежал на его коже, как осколок далёкой луны. В этот миг время остановилось. В его глазах промелькнуло дикое, почти животное желание прижать — его — эту частицу к губам, вобрать в себя, спрятать ото всех. Пальцы Лань Чжаня, дрогнув, сложились вокруг камня с неожиданной нежностью, будто укрывая хрупкий мотылёк от зимней стужи. Он достал из-за пазухи мешочек цянькунь, вышитый изящным узором. В его движении не было спешки — только тягучая осторожность, будто каждое мгновение имело цену. Камень скрылся в шелковых недрах, и Лань Ванцзи прижал мешочек к груди, туда, где под белым нефритом одежд билось его сердце. Тяжесть была ничтожна, но отозвалась во всем теле щемящей дрожью. — Почему… — голос его сорвался, стал тихим и ломким, как тонкий лед на весеннем ручье. — Почему ты не позвал меня сразу? Разве не для этого ты оставил на мне свою печать? Сам говорил, что это связь… Для чего же она, если не для этого часа? Хуа Чэн молчал, опустив глаза. Гордость и страх переплелись в его душе, словно тугой узел, застрявший в горле. Он не позвал Лань Чжаня, опасаясь, что тот не выдержит еще одно подобное испытание. Он пытался бороться в одиночку, но цветок, питаемый чистой энергией небожителя, лишь буйствовал пышнее, словно насмехаясь над его демонической силой. Лань Ванцзи не стал ждать ответа. Он видел тень в глубине его глаза, читал немое признание в дрожи длинных ресниц. Он отступил на шаг, и в воздухе зазвучала тихая нота — ясный, чистый звук гуциня «Ванцзи», возникшего в его руках. — Используем тот же метод, — сказал Лань Ванцзи твёрдым голосом. — Но теперь действовать нужно осторожнее. Сначала создадим вокруг него пустое пространство, затем опутаем его невидимыми нитями, чтобы не дать рассеяться. После запечатаем и применим «Расспрос». Вдруг что-то узнаем. — Твоя духовная энергия… — начал Хуа Чэн. — После всего… ты не выдержишь… — Замолчи, — сказал Лань Чжань. В его голосе не было холода, только внезапная, горькая нежность, которая обожгла сильнее любого гнева. — Просто давай сделаем, что нужно. Хуа Чэн замер. В его груди поднялся вихрь из обломков чувств: дикая, безрассудная благодарность, щемящая боль, страх и что-то ещё, тёплое и неуместное, обращённое к тому, кто стоял перед ним с видом ледяного божества, готового ради него на всё. Он взглянул на бледное лицо Се Ляня, на цветок, впившийся в его грудь, и на Лань Чжаня, чья решимость пылала ярче любого огня. Две любви, две верности переплелись в нём в тугой, мучительный узел, который невозможно было разорвать. Он молча кивнул, поднимая руки. Его энергия послушно устремилась навстречу чистой силе, что уже лилась из кончиков пальцев Лань Ванцзи, ложась на первые, ноты гуциня. Их силы встретились у самого сердца цветка. И всё завертелось. Паразит вздрогнул, будто живой. Его лепестки сжались в тугой, отвратительный бутон, а затем — рванулись внутрь! Чёрные, жилистые щупальца, невидимые глазу, но ясно ощутимые духом, с силой вонзились глубже в плоть и дух Се Ляня, впиваясь в самые истоки его бессмертной сущности. Его тело выгнулось в немой, ужасающей судороге. Из приоткрытых губ вырвался хриплый, захлёбывающийся звук. Цвет лица из мертвенно-бледного стал землисто-серым. — Держи его! — крикнул Лань Ванцзи, и его обычно бесстрастный голос сорвался на высокую, напряжённую ноту. Его собственная энергия, холодная и упорядоченная, взметнулась, пытаясь зажать и сковать паразита. — Он собирается скрыться внутри! Хуа Чэн! Тот уже не говорил. Он рычал. Звериный, низкий рык вырывался из его груди, а его глаз пылал таким безумным, диким светом, что стало страшно. Его ци обвилась вокруг чёрных щупалец с нечеловеческим усилием вытягивая и отрывая их от сердца Се Ляня. — Невозможно… — сквозь стиснутые зубы прошипел Лань Ванцзи, чувствуя, как его силы иссякают с пугающей скоростью. Ледяной пот выступил на его лбу, в глазах темнело. — Он слишком… глубоко… — НЕТ! — рёв Хуа Чэна сотряс стены. Он рванул на себя с силой, способной переломить хребет дракону. —Тварь, отпусти его! ОТДАЙ! В этот миг Лань Ванцзи увидел это. Истинное лицо страха в глазах Хуа Чэна. Не за себя. За того, кто был для него всем. И что-то в нём — холодном, праведном Лань Ванцзи — надломилось и перестроилось. Он влил в их сплетённые энергии всё, что у него осталось. Всю свою ясность, всю свою волю, всю свою… странную, необъяснимую боль за этого демона и его возлюбленного. Всю силу, всю свою душу. Это был ослепительный, оглушительный взрыв света и тьмы. Раздался звук — не хруст и не щелчок, а нечто среднее между всхлипом и разрывом плоти. Чудовищный цветок, вырванный с корнями, с мясом, с клочьями ци, завис в воздухе на мгновение, яростно пульсируя, а затем испарился в клубе вонючего чёрного дыма. На груди Се Ляня зияла ужасная, кровоточащая рана. Хуа Чэн склонился к ложу, пальцы его дрожали, но из ладоней вырвался поток силы, и разорванная плоть начала стягиваться под его прикосновением. Лань Ванцзи стоял, с трудом удерживая равновесие. Его взгляд скользил по дрожащей спине Хуа Чэна, по влажному блеску в глазах, что он тщетно пытался скрыть. Он видел, как дыхание Се Ляня ровно и спокойно колышет грудь, будто напев древней колыбельной. Он отступил на шаг, затем ещё. Голова закружилась, мир потёк, словно чернила на мокрой бумаге. Он не чувствовал больше ног. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма накрыла его с головой — как Хуа Чэн обернулся к нему, и в его единственном глазу, полном слёз и немой благодарности, отразилось его собственное, падающее тело. Белоснежные одежды смешались с сумраком пола. В наступившей тишине было слышно лишь ровное дыхание Се Ляня и сдавленный, прерывистый вздох Хуа Чэна. Лань Чжань лежал без чувств, бесконечно хрупкий и бесконечно сильный, отдавший всё, что имел, чтобы спасти любовь другого.

***

      Сознание возвращалось к Лань Ванцзи сквозь пелену полного истощения. Он не ощущал своего тела, только неясное чувство движения и плавного покачивания. Казалось, его несли на руках сквозь потоки тёмного, холодного ветра. Голова его бессильно покоилась на чьём-то плече, в ноздри проникал тягучий, чарующий аромат — пепла, граната и чего-то древнего, древесного, что невозможно было спутать ни с кем иным. Потом его осторожно опустили на нечто мягкое, утопающее в шёлках, что пахло тем же, но приглушённее. Прохладный воздух коснулся кожи — с него сняли испачканные одежды, слой за слоем, с почтительным, бережным бесстыдством, обнажая кожу под пристальным, тяжёлым взглядом. И тогда это случилось. Не просто прикосновение. Не мимолётный поцелуй в лоб. Губы. Твёрдые, но невероятно мягкие в своём прикосновении. Влажные, прохладные, пахнущие диким мёдом, гранатовой сладостью и горькой пылью полыни. Они прижались к его телу, к его губам с такой невыразимой, горькой страстью, что даже в беспамятстве всё его естество содрогнулось. Это было… признание. Отчаянное, безумное, невозможное. В этом поцелуе была вся ярость их столкновений, вся боль от ран, и та тихая, шокирующая близость, что родилась в пламени общего кошмара. Он чувствовал их вкус на своих губах, чувствовал лёгкий, почти неосязаемый вздох, что вырвался между ними, чувствовал, как что-то теплое капнуло на его щёку. Слов не было. Был лишь этот немой, пылающий поцелуй, длившийся целую вечность и мгновение одновременно. Печать, поставленная не на теле, а на самой душе. И лишь когда губы оторвались, оставив после себя жгучее, сладковато-горькое послевкусие, в самой глубине его сознания, словно эхо, прозвучал шёпот, полный сокрушительной боли и страсти: «Спи, мой Ледяной Цветок. Мой прекрасный, невозможный кошмар. Как же мне делить себя между небом и бездной? Вы оба выжгли мне душу дотла». И тьма, накрывшая его, на этот раз не была пустой. Она была полной вкуса граната на губах и огненного отпечатка той любви, что грозила уничтожить их всех.       Лань Ванцзи приходил в себя медленно, словно выныривая из глубокого, тёплого озера. Он вспомнил прохладные и мягкие губы, которые нежно и отчаянно прижались к его губам. Он открыл глаза. Лань Ванцзи лежал на ложе, укрытый тончайшим шёлком, который казался невесомым на его теле. Каждый мускул ныл глухой, отдалённой болью, ци едва теплилась в даньтяне, слабая, как дыхание мотылька. Хуа Чэн сидел на краю кровати, повернувшись спиной. Его плечи были напряжены, а пальцы непроизвольно сжимали и разжимали складки алого халата. — Очнулся? — произнёс он, не поворачивая головы. Голос его был тихим, осипшим, будто он много часов говорил не переставая. — Как ты себя чувствуешь, Лань-цюнчжу? Лань Ванцзи попытался приподняться на локте, но руки предательски задрожали. — Мне нужно вернуться в Облачные Глубины, — прошептал он. Голос звучал тихо и хрипло. Хуа Чэн медленно, будто через силу, обернулся. Его единственный глаз, обычно полный насмешливого огня, теперь был тёмным и бездонным, как глухое ночное озеро. Он окинул взглядом бледное лицо Лань Ванцзи, и тень невыносимой муки скользнула по его собственным чертам. — Да, — согласился он без возражений, и в его голосе прозвучала горькая покорность. — Тебе нужно вернуться к твоим белым стенам, мужу и трем тысячам правил. — Он опустил взгляд на свои руки. — Мне тоже предстоит ненадолго исчезнуть. Укрыть его ото всех. Дать ранам на его душе и теле затянуться. То, что случилось… — его голос дрогнул, — этого не должно было случиться. Никогда. Он замолчал, и тишина повисла между ними, тягостная и неловкая. — Я видел, как ты отдавал последнее, — внезапно вырвалось у Хуа Чэна, слова выплеснулись наружу, обнажая глубокую боль. — Видел, как твоя энергия иссякает, капля за каплей, чтобы спасти его. И это… разрывает моё сердце на части. Горше всего видеть, как я позволил тебе истощить себя ради того, что должен был сделать сам. Лань Ванцзи хотел что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвалась лишь короткая, горькая усмешка — сухой, беззвучный выдох, полный усталости и чего-то ещё, чего он сам боялся назвать. Хуа Чэн услышал этот звук. Услышал — и содрогнулся, будто от пощёчины. В его глазах что-то надломилось, рухнула последняя преграда. Он стремительно поднялся и опустился на колени так, что их лица оказались на одном уровне. Его сильные руки дрожали, когда он схватил руку Лань Ванцзи. — Пока меня не будет, кто-то должен присматривать за Призрачным городом, — его голос дрожал, обнажая чувства. — И я никому не могу это доверить, кроме тебя. Ты — единственный, кто не станет играть в игры. Кто будет честен. Даже в моём безумии ты смог навести покой. Лань Ванцзи недоуменно посмотрел на него. — О чём ты? — прошептал он. — Призрачный город… он твой. Приказ уже отдан. Отныне твоё слово — закон. Твоя воля — моя воля, — выдохнул Хуа Чэн, сжимая его пальцы с такой силой, будто хотел вжать их в свою плоть. Лань Ванцзи охватило невероятное оглушительное потрясение. — Ты… безумец! Я не могу… Ты вообще понимаешь, кто я? — А я говорю — можешь! Моя печать откроет для тебя любые двери Призрачного города. Он прижал руку Лань Ванцзи к своей груди. — Вся моя жизнь — в твоих руках, Лань Чжань. Я доверяю тебе все, — он поднял другую руку и медленно погрузил пальцы в тёмные, шёлковые волосы Лань Ванцзи, заставив того вздрогнуть от неожиданной нежности. — Попробуй нести мою ношу. А я… я побуду слабым, укроюсь в твоей тени, Ледяной Цветок. Их взгляды встретились — золотой и тёмный, полные одинаковой боли, страха и той невыразимой, запретной тяги, что пожирала их изнутри. Признаний не требовалось. Они витали в воздухе, густые и сладкие, как забродивший сок. — Я… — начал Лань Ванцзи, но слова снова застряли в горле. — Молчи, — прошептал Хуа Чэн. И закрыл поцелуем расстояние между ними.       Хуа Чэн целовал его с такой яростной нежностью, будто это был последний танец под светом умирающей луны, где каждый поцелуй — не просто прикосновение, а отчаянная попытка запечатлеть нефритовую чистоту Лань Чжаня в своей душе, словно алый цветок, расцветающий на холодном снегу. Его пальцы, запутавшиеся в волосах, дрожали от волнения, а другая рука крепко прижимала ладонь Лань Чжаня к своему сердцу, словно это была самая важная клятва. Это было похоже на бурю, разрывающую тишину, где его губы скользили по коже Лань Ванцзи, оставляя следы, подобно красным нитям судьбы, а каждый вдох — как мольба о прощении за падение, которое они несли друг в друге, и клятва, что даже в хаосе их души останутся связаны. Лань Ванцзи ответил, без мыслей, без правил, повинуясь лишь тому огню, что пылал в груди. Его рука поднялась и вцепилась в алый шёлк на спине Хуа Чэна, притягивая его ближе, стирая последние хрупкие границы. Их поцелуй оборвался, но Хуа Чэн не отстранился. Его сбивчивое дыхание смешивалось с дыханием Лань Ванцзи. — Я не могу уйти… не попрощавшись как следует, — прошептал он, играя чуть насмешливой улыбкой. — Не оставив на тебе хоть каплю своего огня, чтобы ты помнил меня, пока я не вернусь. Его губы снова нашли его — уже не в яростном, а в медленном, исследующем поцелуе, полном горькой сладости предстоящей разлуки. Они требовали, подчиняли, и Лань Ванзци сдавался. Он пробовал его на вкус, запоминая каждую черту, каждое дыхание. Затем его уста скользнули вниз, к упрямому подбородку, оставляя лёгкие, почти невесомые укусы, от которых по коже Лань Ванцзи бежала крупная дрожь. — Хуа Чэн… — попытался протестовать Лань Ванцзи, но его голос сорвался на низкий стон, когда губы демона нашли чувствительную точку на шее, лаская её языком и слегка покусывая. — Не говори ни слова, — тихо сказал Хуа Чэн. — Позволь мне это. Его путь лежал ниже. Он сбросил тонкое одеяло, и его тёмный, голодный взгляд скользнул по телу Лань Ванцзи — идеальному, как высеченная из нефрита статуя, живому, дышащему, откликающемуся на каждое прикосновение дрожью. Мужественному и в момент своей слабости невероятно прекрасному. — Ты так прекрасен, — выдохнул Хуа Чэн, и его голос дрогнул от неподдельного благоговения, смешанного с болью. — Мой ледяной цветок, распустившийся для меня одного. Он снова захватил его губы в страстный поцелуй, в то время как его рука скользнула вниз, твёрдой, но удивительно нежной ладонью обхватив его возбуждение. Лань Ванцзи ахнул, его тело выгнулось, совершенно непроизвольно, от этого внезапного, огненного прикосновения. Он, как огромный кот, прижался к простыням, разводя ноги, словно женщина в весеннем доме. О, как же понравилось это Хуа Чэну! Этот момент, когда вина, стыд и холодность в Лань Ванцзи крепко заснули. — Вот так, — прошептал Хуа Чэн напротив его губ. — Дай мне услышать тебя. Дай мне запомнить каждый твой звук. Его ласки становились всё увереннее, твёрже, выверяя каждый жест, чтобы доставить наслаждение. Затем он опустился ниже, его губы и язык сменили пальцы, приняв его в тёплую, влажную глубину своего рта. Лань Ванцзи вскрикнул, его пальцы впились в шёлковые простыни. Его голова была запрокинута, глаза закрыты, но через мгновение он заставил себя открыть их, чтобы видеть. Видеть, как тот, кого звали Непревзойдённым, тот, кто тысячу лет любил лишь одного человека — Се Ляня, склоняется перед ним в немом обожании. Видеть, как тёмные волосы Хуа Чэна рассыпались по его бёдрам, а глаз, полный страсти и тоски, был прикован к его лицу. Хуа Чэн ласкал его с почти болезненной нежностью, его язык танцевал вокруг чувствительной головки, порхая, как ночной мотылёк, то усиливая, то замедляя натиск, доводя до исступления. Его рука не оставалась в стороне, лаская его бёдра, низ живота, утопая в его темном, невероятно густом кудрявом руне, снова и снова возвращаясь к основанию, чтобы усилить ощущения. Он поднимался, чтобы поймать его губы в жарком поцелуе, делиться с ним его же вкусом, а его длинные пальцы находили на его груди напряжённые, затвердевшие соски, заставляя Лань Ванцзи снова стонать и извиваться. — Хуа Чэн… я не… — он пытался найти слова, предупредить, но Хуа Чэн лишь прикрыл его рот своим, заглушая сопротивление. — Я знаю, — прошептал он, срываясь на низкий, страстный шёпот. — Я тоже. Я чувствую всё, что чувствуешь ты. Словно мы одно целое. И это была правда. Возбуждение Лань Ванцзи, его учащённый пульс, его прерывистое дыхание — всё это отражалось в Хуа Чэне, заставляя его собственное тело дрожать от напряжения. Алые одежды тесно облегали его, не оставляя сомнений в его состоянии. Лань Ванцзи, захлёбываясь от ощущений, потянулся к нему, коснулся его груди через тонкую ткань, нащупал твёрдый, напряжённый сосок и сжал его пальцами. Хуа Чэн застонал, глубоко и сдавленно, и его движения стали ещё отчаяннее, ещё быстрее. Он чувствовал, как тело под ним напрягается до предела, как пульсация становится всё чаще, всё неистовее. — Со мной, — выдохнул он хрипло, прибавляя ритм, захлёбываясь им, желая поглотить его целиком. — Улети со мной. Взрыв был ослепительным и сокрушительным. Лань Ванцзи закричал, его тело выгнулось в наслаждении, а Хуа Чэн принял всё, что он мог дать, каждый спазм, каждую каплю, с жадностью и благоговением. И даже когда волна схлынула, пальцы Лань Ванцзи, продолжали ласкать его через ткань, и этого, смешанного с видом его потерянного, покорённого лица, оказалось достаточно. Хуа Чэн с тихим, сдавленным стоном обрёл своё собственное освобождение, его тело содрогнулось, и он упал на него, прижимаясь к его груди, пряча лицо в его шее. Они лежали так еще долго, сплетённые, дыша в унисон. — Дождись меня. И… оставайся жив. Ради того, что во мне есть живого, — выдохнул Хуа Чэн прямо в его запёкшиеся губы. — А сейчас отдыхай, Лань-цюнчжу, сколько потребуется. Он поднялся с ложа, поправил одежды. Его взгляд, тёмный и невыразимо печальный, скользнул по лежащему Лань Ванцзи — прекрасному, растрепанному, полностью «разобранному», его собственному. Любимому.

***

      Прошло несколько дней. Хуа Чэн отбыл в неизвестном направлении, забрав так и не пришедшего в себя Се Ляня. Лань Ванцзи провёл их в глубокой медитации, восстанавливая силы в тишине своих новых покоев Призрачного города. Когда ци достаточно окрепла, первой мыслью стала проверка границ города. «Тихий Морок» мог вернуться, и Призрачный город, теперь его город, должен быть хоть чем-то защищен. Первой мыслью было послать весть Вэй Ину. Его муж, с его блестящим, острым умом, был бы незаменим… Но он отбросил эту мысль — разговор требовал времени и сил, которых не было. Что он скажет? «Прости, что пропал. Я трахался с Хуа Чэном, а теперь правлю его городом»? Довериться кому-то еще из Гусу? Невозможно. Оставался один… вариант. — Ци Жун, — голос Лань Ванцзи прозвучал ровно, разрезая тягучий воздух зала. Из-за колонны раздался дикий, непристойный вопль, больше похожий на визг раненого кабана. Оттуда вывалился Ци Жун, зелёное ханьфу на нём было распахнуто, а волосы всклокочены. — Блять! Ты чё, подкрадываешься, слизняк бледный?! — заорал он, отскакивая и судорожно отряхиваясь, будто на него пролили помои. — Испугать нас хочешь до усрачки?! Ну получил, доволен?! Сердце сейчас из жопы выпрыгнет и убежит, блять! Он тяжело дышал, выкатив глаза, но в его взгляде, помимо привычной злобы, читался неприкрытый страх. — Ты проведешь меня по границам города, — произнёс Лань Ванцзи, совершенно игнорируя его истерику. — Перед тем, как я отправлюсь в Облачные Глубины, нужно проверить барьеры. Ци Жун замер, его лицо исказилось в гримасе крайнего изумления. — Чё?! — он взревел так, что с потолка посыпалась пыль. — Я?! Великий Ци Жун, один из Четырёх Великих Бедствий, буду тебе, молокососу, по пыльным хуям бегать и пальцем тыкать?! Да ты охуел, блять! У Хуа Чэна спиздил власть и возомнил себя богом?! Пошёл на хуй! Он развернулся, чтобы уйти, но Лань Ванцзи не двинулся с места. — Или ты проведешь меня, — его голос остался спокойным, но в воздухе запахло грозой, — или я найду тебе занятие. Например, заткнуться и вычищать зубами щели в мостовой. Ци Жун застыл, как вкопанный. Его бледное лицо и вовсе позеленело. Он медленно, очень медленно обернулся. Его взгляд метнулся по сторонам, ища спасения, но не найдя его, упёрся в безупречно белые одежды Лань Ванцзи. — Ах ты ж сука… — прошипел он, но уже без прежней ярости, с ноткой сдавленной паники. — Ладно, блять! Пошли, хер с тобой! Только смотри, не отставай, а то в какую-нибудь хуеву дыру провалишься, а мне потом отвечай! Их «обход» начался. Лань Ванцзи шёл впереди с безупречной осанкой. Ци Жун плелся сзади, бормоча под нос непрерывный поток матерных проклятий. — Вон там, видишь эту хуйню? — он ядовито ткнул пальцем в ничем не примечательную стену. — Там сто лет назад один долбоёб решил, что он умный, и полез. Теперь его призрак по ночам орет матом на луну. Веселуха, блять! — Он дико захихикал, но тут же замолк, получив ледяной взгляд Лань Ванцзи. Но самое интересное начиналось при встрече с другими обитателями. Вид Ци Жуна преображался. Он выпрямлялся, надувал щёки и выскакивал вперёд, размахивая руками, как ветряная мельница. — Шакалы! — орал он на толпу, которые шарахались от него в ужасе. — Расхуярьтесь по сторонам! Видите, кто идёт?! Самый главный заклинатель Гусу Лань — Лань Ванцзи теперь тут за главного! И лично я, великий Ци Жун, ему помогаю! Так что все на хуй отсюда, не мешайте нам, а то сейчас начнётся пиздец, я вас предупредил! Он поворачивался к Лань Ванцзи, и его наглое выражение лица мгновенно сменялось подобострастной ухмылкой, полной страха. — Всё под контролем, о великий градоначальник, — и совсем шёпотом, чтобы не получить под зад, — Хуачэновский хуесос! — он кланялся, почти касаясь лбом земли. — Эти мрази всё поняли! Продолжаем? Покажу сейчас ещё одну дыру, там вообще ахуенно! Лань Ванцзи, сохраняя невозмутимость, лишь кивал, отмечая нужные места печатями. Работа, несмотря на словесный поток Ци Жуна, спорилась. Он знал каждый закоулок, каждую слабину в обороне. К концу дня Ци Жун, уже охрипший от крика и мата, смотрел на размеченные барьеры с диким, неверующим выражением лица. — Ну блять… — выдохнул он, почёсывая затылок. — Получилось же, сука. А я-то думал, ты просто красиво отсвечивать будешь. Лань Ванцзи повернулся к нему. — Завтра начнём устанавливать защитные барьеры в тех местах, что я отметил, — сказал он просто. — Ты будешь помогать. Лицо Ци Жуна исказилось. Сначала в нем вспыхнула ярость, потом ужас, а затем — странная, неловкая гордость. — Помогать?! — взревел он. — Да кто, блять, ты такой, чтобы мне приказывать… а… то есть… — он запнулся, увидев, как пальцы Лань Ванцзи легли на рукоять Бичэня. — …ладно, хрен с тобой, помогу! Только, чтоб никто не видел, а то засмеют, блять! И чтоб потом налили и накормили, а то я не согласен! Он повернулся и побрёл прочь, продолжая бормотать матерные угрозы в пустоту, но теперь в его походке читалась странная, пружинистая важность. Лань Ванцзи смотрел ему вслед. Возможно, с таким «помощником» управление городом будет… своеобразным.

***

      Где-то далеко, в сокрытом от всех глаз месте, куда не доносился шум Призрачного города, Хуа Чэн сидел у низкого ложа. Воздух здесь был чист и прохладен, пах целебными травами и слабым, едва уловимым ароматом ванили — знакомым и самым дорогим в мире. Его пальцы, обычно такие сильные и уверенные, теперь с невыразимой нежностью поправляли одеяло на спящем Се Ляне. Движения были полными той многовековой преданности, что стала его второй кожей. Но взгляд его был устремлён внутрь себя. Перед его внутренним взором стояло другое лицо. Бледное, с влажными от пота тёмными волосами, прилипшими ко лбу. С полуоткрытыми губами, на которых он совсем недавно оставлял свои отчаянные поцелуи. С золотистыми глазами, затуманенными страстью и болью, доверчиво закрывшимися перед ним. Любимому. Слово обожгло его изнутри, тихое и безжалостное, как удар отточенного клинка. Оно пришло не как озарение, а как приговор. Окончательный и бесповоротный. Столетиями он создавал свой мир, вращающийся вокруг одного-единственного солнца. Вся его мощь, вся его ярость, вся его преданность — всё было отдано одному-единственному божеству, что сияло для него сквозь пелену тьмы и крови. Он был готов перевернуть небеса, лишь бы защитить этот свет. А теперь… теперь в его душе проросло что-то иное. Что-то колкое, ледяное и бесконечно прекрасное. Нефритовая стена, о которую он разбивался снова и снова. Ледяной цветок, раскрывшийся в самом сердце его разорванного неба. И этот цветок он назвал тем самым словом. Любимый. Предательство. Самое горькое и самое тихое. Не по отношению к Се Ляню — нет. К самому себе. К той тысячелетней верности, что определяла его. Как он мог? Как он посмел позволить другому занять хотя бы крупицу того мира, что целиком принадлежал Се Ляню? Он провёл рукой по лицу, чувствуя невыносимую усталость, тяжелее любой раны. Он отдал Лань Чжаню свой город, свою власть, свою уязвимость. И теперь сидел здесь, с самым дорогим человеком в мире, и чувствовал себя величайшим обманщиком. Его пальцы непроизвольно сжали край одеяла. Где-то там, в багровом сумраке его царства, Лань Чжань сейчас нёс его ношу. И мысль об этом заставляла сердце сжиматься от странной, щемящей гордости и всепоглощающей тоски. Он наклонился и прижался лбом к краю ложа рядом с рукой Се Ляня. — Прости, — беззвучно прошептал он в шёлк. — Я не хотел предавать. Я просто… не смог устоять. Тишина в ответ была ему и укором, и единственным утешением. А в груди, разорванной надвое, пылали два солнца — одно, давшее ему жизнь, и другое, обрекающее его на вечную раздвоенность. И он не знал, какое из них светило ярче.

***

      Работа по укреплению барьеров была завершена. Лань Чжань с безразличным видом наблюдал, как последние серебристо-багровые всполохи энергии — его заклинания и отголоски силы Хуа Чэна — растаяли в защитной завесе города. Он отметил про себя, что их объединённая ци создаёт прочный щит и вполне может задержать распространение «Тихого Морока». Мысль о том, чтобы предложить Хуа Чэну усилить подобным образом Облачные Глубины, мелькнула и затаилась в глубине сознания. Эту тихую удовлетворённость тревожил лишь один занозистый шип. Ци Жун. — …И вот эта блядская перемычка, я ей хером по морде треснул, она сразу на место встала! — неслось рядом, сопровождаемое диким хохотом. — А помнишь того урода торговца? Я всю его лавку… Лань Чжань медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и суровый, упал на Ци Жуна. Тот сразу же замолк, сглотнул и отступил на шаг. — Чё? — спросил он, пытаясь выглядеть нагло, но по дрожи в руках было видно, что он уже готов к пинку. Лань Ванцзи не ответил. Он вздохнул, развернулся и направился в сторону своих покоев, ясно давая понять, что за ним нужно следовать. Ци Жун, бормоча что-то невнятное про «нефритовых засранцев», поплёлся следом. Войдя в комнату, Лань Чжань указал на циновку на полу. Ци Жун раздражённо плюхнулся на неё. — А теперь пожрать принесут? — уточнил он с призрачной надеждой. В ответ Лань Ванцзи молча протянул ему несколько листов бумаги, исписанных ровным, безупречным почерком. Ци Жун взял их с подозрением. — Чего это? Донесение на кого? Я, блять, неграмотный! — Это правила, — голос Лань Ванцзи был ровным, как поверхность горного озера. — Правила клана Гусу Лань. Ты будешь их читать. Вслух. Лицо Ци Жуна вытянулось, приобретя выражение самого глубокого и искреннего страдания, какое только можно себе представить. — Ты охуел?! — взревел он, швыряя свиток на пол. — Я не буду эту праведную хуйню читать! Лучше убей! Лань Чжань не шелохнулся. Его холодный, бесстрастный взгляд оказался страшнее любой угрозы. Он медленно поднял руку — и воздух наполнился дрожью сгущающейся силы. Ци Жун замер, его глаза расширились от ужаса. — Ладно! Ладно, блять! — он схватил свиток с пола и сжал его так, что бумага смялась. — Читаю, сука, читаю! Успокой свой ебаный гудок! Он угрюмо уставился на текст, водя пальцем по строчкам. — «Пребывай… в спо-кой…ствии»… — он выговорил это с таким отвращением, будто глотнул ведро помоев. — «Не… со-вер-шай… излишних… действий»… Да ты издеваешься?! Какие, нахуй, действия?! — он взвыл, но, получив очередной ледяной взгляд, сдавленно прошипел: — …«не произноси… лишних… слов»… О, блять, вот это да! Прямо про меня! Лань Ванцзи следил за ним с невозмутимым видом. — За каждое слово, режущее слух, — сказал он спокойно, — будешь перечитывать этот свиток с начала. До тех пор, пока не научишься следить за языком. Ци Жун посмотрел на него с немым ужасом, затем на свиток, затем снова на него. На его лице отразилась глубокая борьба. — Но… как же я тогда… — он безнадежно махнул рукой. — …общаться-то буду? — Вежливо, — был лаконичный ответ. Ци Жун простонал и снова уткнулся в свиток, его плечи сгорбились под тяжестью невыносимой участи. И в багровых покоях Призрачного города, впервые за всю его историю, зазвучали неторопливые, полные страдания слова: «Не проявляй неумеренных эмоций… Не смейся без причины… Не имей дурных помыслов…» Лань Чжань слушал, прикрыв глаза. Возможно, это был не самый верный способ. Но, несомненно, самый целительный для духа. Для них обоих.

***

      Тишина в покоях Хуа Чэна, а теперь и Лань Чжаня, была удушающей, как плотный полог. Дела были улажены, барьеры возведены, Ци Жун временно усмирён и перевоспитан чтением правил. Наступал час расплаты. Час возвращения в Облачные Глубины, к мужу, к дяде, к трём тысячам правил, которые он преступил самым диким, немыслимым образом. Но прежде — последнее, самое сокровенное дело. Лань Ванцзи замер в центре комнаты, и холодный пот выступил на его лбу, но не от ран, а от бури внутри. В его руке лежал тот самый матовый, невзрачный камень в оправе — бессмертие Хуа Чэна. Тяжесть его была ничтожна, но он жёг ладонь, подобно раскалённому углю. Его жизнь. Его доверие. Мысль о том, чтобы оставить кулон здесь, спрятать в потаённом месте, была невыносима. Мысль о том, чтобы носить с собой, — безумием. Его могли найти. Отнять. Внезапно его охватила жгучая ревность, едкая, как уксус, и острая, как яд, растекающийся по жилам. Глухой, звериный рёв внутри. Это была его, Лань Чжаня, награда. Трофей, принадлежавший лишь ему… Хладнокровный и осторожный Лань Ванцзи в этот миг оказался во власти слепой, всепоглощающей силы. Он медленно снял с себя одежду, обнажив гладкую кожу груди. Сердце билось часто и громко, отдаваясь в ушах навязчивым гулом. Воздух застыл, будто затаив дыхание.       Лезвие Бичэня блеснуло в багровом свете, холодное и безжалостное. Он не колебался и не сомневался. Одно точное, резкое движение — и острая, жгучая боль рассекла плоть. Тёплая кровь мгновенно потекла алым ручьём по безупречной коже. Лань Ванцзи не издал ни звука. Лишь губы его плотно сжались, а в золотистых глазах вспыхнул дикий, одержимый огонь. Он отложил меч и взял ожерелье. Лань Чжань сжал его в кулаке, чувствуя глубокую прохладу, и затем — прижал к зияющей ране. Боль усилилась, стала пронзительной, почти невыносимой, но он лишь сильнее вдавил камень в тело, запечатывая самое сокровенное. Кровь окрасила его пальцы, камень и растеклась алыми дорожками по полу. Дыхание Лань Ванцзи стало прерывистым, глаза помутнели от шока, но он не останавливался. Он прижался к ране рукой, ощущая, как под кожей пульсирует чужая жизнь, теперь ставшая частью его самого. Его ци, послушная и точная, хлынула к ране, сплетая ткани и запечатывая реликвию во плоти, словно в самой надёжной из сокровищниц. Когда он убрал руку, на груди остался лишь тонкий, аккуратный шрам, уже начинавший светлеть по краям — свидетельство его безумия и верности Хуа Чэну. Никто и никогда не найдёт этого. Никто не отнимет. Это было его. Только его.       Силы окончательно оставили Лань Ванцзи. Он накинул халат, скрыв следы своего поступка, и опустился на циновку в позу для медитации. Лицо его было мертвенно-бледным, но непоколебимым. Он закрыл глаза, погружаясь вглубь себя, направляя энергию на то, чтобы окончательно срастить плоть и камень, и закрыть его защитными заклинаниями. Внутри него теперь билось два сердца. Его собственное. И тихое, глухое эхо от сердца того, кого он назвал... любимым. И пока он медитировал, готовясь к возвращению в мир, который он предал, на его губах застыла тонкая, почти невидимая улыбка — горькая, одержимая и бесконечно печальная.