Вязь из крови и лунного света

      Воздух Облачных Глубин встретил его, как забытое дыхание первой любви: чистым, холодным и до боли знакомым. Он вошёл под сень древних кедров, и сердце его сжалось от щемящей, сладкой муки. Здесь каждый камень, каждый шепот ветра в листве пел песнь его былого покоя. Он шёл по дорожкам, вымощенным гладким камнем, где ноги сами помнили каждый поворот. Белые одежды, пропахшие чужим запахом, здесь казались пятном на безупречном снегу. Он вдыхал аромат влажного камня, сандала и хвои — и ему хотелось упасть на колени и прижаться щекой к прохладной земле. Вернуться. Вычеркнуть всё, что случилось. Обернуть вспять реку времени. Но в груди, под белым шёлком, хранилась чужая жизнь — тёмная и тихая. Она жгла его изнутри, напоминая, что обратного пути нет. Он был похож на лепесток лотоса, оторванный от родного стебля и унесённый бурными водами. Можно тосковать по тихой заводи, но течение уже не повернуть вспять.       Комната встретила его безмолвным упрёком. Всё было на своих местах: циновка для медитации, низкий столик, тушечница, курильница для благовоний. Воздух был чист, пуст и неподвижен. Лишь луч мягкого солнца золотил пылинки, танцующие в безмолвии. Лань Ванцзи провёл пальцами по струнам гуциня, но не извлёк ни звука. Грусть, тихая, как вода, наполняющая лодку, подступала к горлу. Он стоял посреди комнаты, одинокий, словно луна в пустом небе, и чувствовал, как стены его дома становятся стенами узилища. Тихая грусть накатила тяжёлой, беззвучной волной. Он не позволил себе думать о будущем, хотя оно уже стучалось в его душу, холодное и неумолимое. Он не знал как теперь здесь жить. Эти стены, эти правила, этот воздух — всё это больше не могло быть его домом. Он медленно выдохнул, и в комнате повисло напряженное осознание: ему надлежит явиться к дяде. Не ждать призыва, как провинившийся ученик. Пойти самому. Предстать перед судом безупречного Лань Цижэня, неся на себе несмываемую печать Хуа Чэна.       Его шаги по гладким доскам отзывались гулко, словно траурный барабан в храме. Каждый мускул был напряжён, спина — идеально прямая, но внутри всё звенело от предчувствия встречи. Лань Ванцзи остановился на почтительном расстоянии и склонился в безупречном, почтительном поклоне. — Дядя. Лань Цижэнь не сразу ответил. Он закончил выводить иероглиф на лежащем перед ним свитке, положил кисть на подставку и лишь затем медленно поднял взгляд. Его глаза, холодные и ясные, как вода в высокогорном озере, устремились на племянника. — Неужели ты почтил нас своим возвращением? — произнёс он. Голос его был ровным, лишённым всяких эмоций. — Где ты был, Ванцзи? Вэй Усянь сказал, ты ускользнул из дома среди ночи. Две декады уже перешагнули в третью. Потрудись объяснить своё отсутствие. Лань Чжань встретил его взгляд без вызова, но и без покорности. Его осанка оставалась безупречно прямой. — Необходимость позвала меня к Хуа Чэну, — произнёс он ровно, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — Угроза распространения этой напасти оказалась глубже, чем мы предполагали. — Необходимость? — повторил Лань Цижэнь, и в его голосе заплескалась тонкая, ядовитая струйка. — Хуа Чэн имеет ранг «непревзойденного». Что он не смог сделать без твоей помощи? Говорят, даже луна, отражаясь в мутных водах, теряет свою чистоту. Что же тогда говорить о душе, добровольно ступившей в его владения? Его взгляд стал пристальным, почти пронзительным. — Скажи мне… эта «необходимость»… не взяла ли она что-то в уплату, а может наоборот — одарила тебя? — Я сделал то, что должен был, — голос Лань Ванцзи был низким и ясным, без тени вины или оправдания. — Морок поражает не только смертных. Для его сдерживания потребовалась моя помощь. — И как же ты помог? — спросил Лань Цижэнь, и воздух в зале стал ещё холоднее. Его взгляд, острый как отточенный клинок, скользнул по фигуре племянника, будто ощупывая невидимые изменения. — Твоя энергия несёт на себе отпечаток чуждой скверны, Ванцзи. Ты полагаешь, что держишь в руках нити, но сам стал узником этой паутины. — Я помог тем, что было необходимо, — голос Лань Ванцзи оставался ровным, но в нём зазвучала новая, отточенная сталь. — Порой, чтобы сохранить корень, приходится пачкать руки о землю. Даже самую грязную. Лань Цижэнь медленно поднялся. Его тень, длинная и безжалостная, легла на Лань Ванцзи. — Однажды ты уже поставил чувства выше долга, последовав за тем… За Вэй Усянем, — произнёс он, и каждое слово было обледеневшим камнем. — Куда это завело? Теперь ты снова передо мной, пропитанный тьмой и чужими обещаниями. Не дай этому ослепить тебя вновь. Лань Ванцзи не отвёл взгляда. В его золотистых глазах отражалась не ярость, но бездонная, холодная уверенность. — Это не о слепоте. Это о зрении, которое видит дальше стен Гусу. Его способности… — Они отравлены самой его сутью! — Голос Лань Цижэня не повысился, но приобрёл опасную, режущую остроту. — Порядок не вырастает на гнилом корне, Ванцзи. Он возникает из его уничтожения. Призрачный город — червь, пожирающий плоть. И его нужно выжечь. Без промедления. А не заключать с ним союзы! — Его способности — могут стать ключом к спасению тех, кого эта напасть уже коснулась, — Голос Лань Ванцзи не изменился, но в нём появилась твёрдость, способная поражать без повышения тона. — Даже если этот ключ отлит в тёмной кузнице. Лань Цижэнь замер. Его пальцы слегка сжались. — О ком ты говоришь с такой… отеческой заботой, Ванцзи? — его голос приобрёл опасную, ядовитую мягкость. — О тех, чьи души уже поглощены? Или о ком-то… конкретном? Возможно, о том, чью любовь ты теперь защищаешь с таким пылом? О том, кто уже связан узами верности с другим? Чьё сердце и преданность давно принадлежат не тебе? Слово «любовь» прозвучало как пощёчина. «Связан узами верности» — как удар ниже пояса. Лань Ванцзи не дрогнул, но воздух вокруг него стал гуще, холоднее. — Я говорю о долге заклинателя перед всеми, чьи жизни под угрозой, — отрезал он, но в его глазах мелькнула тень — быстрая, как вспышка молнии, — прежде чем он снова наложил на них ледяную маску. — Независимо от их происхождения или… личных связей. — Личных связей? — Лань Цижэнь мягко усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме горькой горечи. — Ты называешь это так? Я называю это слепотой. Ты метишь выше себя, племянник. Ты рвешься туда, где тебе никогда не быть первым. Туда, где другой уже давно занял место в сердце того, кого ты, видимо, вознамерился спасти. Он сделал паузу, позволив ядовитым словам просочиться в воздух, словно отрава. — Разве не его возлюбленный сейчас страдает больше всех? Разве не ради него «Непревзойденный» готов на всё? А ты, глупец… ты всего лишь удобный инструмент в его руках. Острое лезвие, которое он направил на свою проблему. Не обманывай себя. Лань Ванцзи замер. Всё его существо напряглось. Он не говорил дяде о состоянии Се Ляня. Не произносил ни слова. Откуда он знает, что тот «страдает»? Откуда это ядовитый точный укол о том, кто для Хуа Чэна дороже всего? Лицо его оставалось невозмутимым. Только на идеально гладкой щеке дрогнула мышца — едва заметная судорога, выдававшая его чувства. — Мои мотивы чисты, — произнёс он, и каждый слог был отточен, как лезвие Бичэня. — В отличие от твоих намёков. Если в твоих глазах помощь невинным — это слепота, то я предпочитаю оставаться слепым. Позволь откланяться. Он склонился в безупречном, холодном поклоне, развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Его шаги были твёрдыми и беззвучными, но внутри всё горело. Сомнение, маленькое и ядовитое, уже пустило корни в его душе. Откуда он знает? Этот вопрос звенел в нём громче любых обвинений. Он шёл по знакомым дорожкам, но не видел их. Перед его внутренним взором стояло лицо дяди — перекошенное отнюдь не гневом, не страхом за клан, а чем-то иным… каким-то странным, почти личным знанием. И впервые за всю жизнь Лань Ванцзи позволил себе задаться вопросом: что на самом деле скрывается за ледяной маской долга и правил его дяди?       В груди заныло — тупой, глубокой болью, как отзвук далекого грома. Не прах напоминал о себе, но сама плоть, преданная рукой хозяина, роптала на вмешательство. Артефакт, спрятанный в недрах груди, отзывался глухим пульсом, словно тёмное сердце, впаянное в его собственное. Лань Ванцзи не замедлил шаг, лишь его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была опорой, возвращающей его в настоящее, в стены, что стали внезапно тесны и враждебны. Он достиг своих покоев. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Но тишина внутри не принесла покоя. Она была густой, наполненной эхом только что отгремевших слов. «Ты всего лишь удобный инструмент…» … «где другой уже давно занял место в сердце…» … «разве не его возлюбленный сейчас страдает?..» Слова дяди, острые и отравленные, как клинки, смазанные ядом, вонзались в сознание, находили щели в его защите. Лань Ванцзи опустился на циновку для медитации, но поза его была не безупречно прямой, а сгорбленной, будто под невидимым грузом. Он закрыл глаза, пытаясь обрести привычную ясность, но вместо безмолвия его поглотил внутренний разлад, словно поломанная мелодия. Прав ли дядя? Мысль, крадущаяся и подлая, прозвучала в тишине его разума. Ведь и впрямь — тысяча лет. Тысяча лет безумной, всепоглощающей преданности одному-единственному божеству. Можно ли за несколько дней, за несколько встреч, перечеркнуть это? Или… или это всего лишь новая, изощрённая игра Хуа Чэна? Использовать праведного заклинателя, его силу, его связи, чтобы спасти того, кто был для него всем? Быть может, вся эта страсть, вся эта боль, вся эта жгучая близость — лишь искусная ложь, узор, сплетённый ради собственных замыслов. Лань Ванцзи вспомнил взгляд Хуа Чэна — тот самый, полный боли и страсти, когда он целовал его. Вспомнил его дрожь, его ломаный шёпот. Это было похоже на правду. Но разве тот, кто владеет ложью, не может создать тень, обманчиво сияющую как свет? В его груди снова болезненно дрогнуло — на этот раз не только от артефакта, но и от щемящего укола ревности и горького разочарования. Он, Лань Ванцзи, всегда сторонившийся чужих чувств, позволил себе быть ослеплённым. Позволил впустить в себя не только чуждую энергию, но и надежду. Глупую, наивную надежду. Он провёл рукой по лицу, чувствуя усталость во всём теле. Сомнения, как ядовитые плющи, оплетали его душу, душили своей тяжестью. С одной стороны — хладный рассудок дяди, видевшего лишь тьму и свет. С другой — Хуа Чэн, чьи мотивы скрывались в тумане, чьи поцелуи были одновременно спасением и погибелью. И где-то в самой глубине, под всеми этими слоями боли и недоверия, теплился крошечный, упрямый огонёк. Огонёк памяти о том, как их ци сплелись воедино в странном, мучительном танце. Как в глазах Хуа Чэна, помимо страсти, читалась всепоглощающая боль. Но сейчас этот огонёк был слишком слаб, чтобы разогнать тьму сомнений. Лань Ванцзи глубоко вдохнул, стремясь наполнить себя тишиной, но почувствовал лишь запах собственного смятения. Медитация не удалась, покой ускользнул. Осталась лишь звенящая тишина, да колючее семя подозрения, что его дядя, возможно, знает о «Тихом Мороке» куда больше, чем показывает. И что Хуа Чэн, каким бы искренним он ни казался, может вести свою собственную, тёмную игру. И он, Лань Ванцзи, застрял между ними — с камнем в груди и трещиной в душе.

***

      Вечер опустился на Облачные Глубины, окрашивая стены в пепельно-синие тона. Лань Чжань стоял в центре цзинши, но не находил покоя. Воздух, обычно наполненный лёгким шумом Вэй Ина, казался пустым и слишком тихим. Лань Чжань рассматривал его вещи: разбросанные по столу чертежи, забытую на циновке флейту, пояс, брошенный у стола. Он ощущал себя вором в собственном доме, чужим среди этих стен. Он услышал его шаги задолго до того, как дверь отворилась. Лёгкие, быстрые, знакомые до боли. Сердце Лань Чжаня сжалось, предвосхищая разговор. Тёмные глаза Вэй Ина, обычно сияющие озорными искорками, сейчас были серьёзными, почти бездонными. Он остановился на пороге, окидывая взглядом Лань Чжаня — его безупречно прямую спину, его лицо, высеченное изо льда, но с тенью усталости в уголках губ. — Лань Чжань, — его голос прозвучал тише обычного, без привычной весёлой нотки. — Время в полмесяца давно исчерпано, я хочу объяснений. Лань Чжань не ответил. Он лишь смотрел на него, чувствуя, как предательская теплота разливается по груди — то ли от боли, то ли от невысказанной тоски. — Что именно ты хочешь от меня услышать, Вэй Ин? — наконец произнёс он, и его голос прозвучал чужим и далеким. — Может, я должен посыпать голову пеплом из-за того, что помог тому, кто в этом нуждался? Разве не долг каждого из клана Гусу Лань — протянуть руку помощи? Вэй Ин фыркнул, но в звуке не было веселья. — Помощь? — он сделал шаг вперёд. — Это та помощь, которая пахнет чужими руками? Та помощь, что оставила в твоих глазах тень, которой там никогда не было? Ты просто ушёл, Лань Чжань. Не сказав ни слова. Он подошёл совсем близко. Его пальцы дрогнули, словно хотели коснуться, но не осмелились. — Я чувствую это. Здесь, — он ткнул себя в грудь. — Что-то сломалось между нами. Скажи мне что-нибудь. Обмани, если нужно. Но не молчи. Их взгляды встретились — золотой, полный неизбывной боли и принятия своей новой сути, и тёмный, полный страха и ревнивой догадки. Вэй Ин медленно опустился перед ним на колени. В его руках появилась шёлковая верёвка — тёмная, как ночь. Его ханьфу распахнулось, обнажив линию шеи, ключиц, и Лань Чжань, даже через слои своей одежды, ощутил исходящее от него тепло — знакомое, родное, и оттого ещё более разрывающее душу. — Как раньше, — прошептал Вэй Ин, и в его голосе прозвучала мольба, смешанная с вызовом. — Каждый день, помнишь? Лань Чжань смотрел на него, и в его груди бушевала война. Любовь к этому человеку. И та новая, тёмная, всепоглощающая страсть к другому, что жгла его изнутри. Сомнения в искренности Хуа Чэна. И мучительное знание, что он, Лань Чжань, уже никогда не будет прежним. Он молча кивнул. Его холодные пальцы взяли верёвку. Он наклонился, и их дыхание смешалось — прерывистое, напряжённое. Он видел, как дрожат ресницы Вэй Ина, как бьётся жилка на его шее. Это была не игра. Это была попытка найти друг друга в руинах того, что они когда-то имели. Лань Чжань начал завязывать узлы. Медленно, неспешно, аккуратно. Верёвка легла на запястья, стянула их, подчёркивая и хрупкость, и вызов, и то странное доверие, с которым Вэй Ин отдавался в его руки. Черный шелк впивался в кожу, вызывая почти болезненное удовольствие — от близости, от власти, от осознания, что он может причинить боль тому, кого любил. Он протянул нить выше, к плечам, проводя её по коже, и шёлк скользил, впиваясь, как ядовитая змея, оставляя красные следы. Каждый узел был меткой — узор боли и принадлежности. Вэй Ин дёрнулся, вдохнув сквозь зубы, но не отстранился. Верёвка легла на грудь, спускаясь по телу, подчёркивая изгибы, делая каждый вдох затруднённым, превращая сам процесс дыхания в признание — я принадлежу тебе. Он закрепил последний узел у бёдер, потянул, проверяя прочность. Вэй Ин резко вдохнул, закрыл глаза, будто на мгновение потерял опору. — Лань Чжань… — имя сорвалось с губ Вэй Ина сдавленным стоном. И тогда Лань Ванцзи не выдержал. Ответом был толчок — не словом, а телом. Сила, от которой верёвки натянулись, впились в кожу, оставляя тёмные борозды. Всё напряжение, вся боль, все невысказанные слова выплеснулись наружу в яростном, почти животном порыве. Его руки крепко сжали бёдра Вэй Ина — пальцы вонзились в плоть, оставляя мгновенные, жгучие синяки. Рывок, толчок — и острейшая боль разорвала тишину тела. Головка вошла в него, грубо, без уступок, и дыхание Вэй Ина сорвалось на хриплый стон. Внутри всё сжалось, как пламя, захваченное в ладонях. Лань Чжань, не давая ни мгновения привыкнуть, вогнал себя глубже — сильным, резким движением, будто стремясь выжечь в нём остатки гордости. Верёвки натянулись, врезаясь в кожу. Каждый толчок раскачивал их, заставлял узлы впиваться сильнее, жечь, как каленое железо. Вэй Ин выгибался, тело его билось в узлах, но чем больше он рвался — тем крепче становились путы, превращая его борьбу в новый крик, новый стон. Железные пальцы Лань Чжаня держали его, не давая уйти. Его толчки были стремительными, тяжёлыми — как удары молота, каждый раз глубже, сильнее, раздвигая его шире, разрывая, причиняя жгучую боль его входу, пока эта пытка и жар не переплелись в одно невыносимое, сладостное чувство. Это была не любовь. Это была битва за прошлое, которое ускользало, как песок сквозь пальцы. Битва против тени другого, что встала между ними. Каждое движение Лань Чжаня было отточенным, яростным, будто он пытался вбить себя в него, стереть память о других прикосновениях, других губах. Повторить то же самое, что было с ним. Циновка под ними скрипела, дрожала, готовая вот-вот разорваться. Вэй Ин хватал воздух рваными глотками, но каждый новый толчок вырывал из него голос, срывал дыхание. Его тело горело — в расправах узлов, в глубине, куда неумолимо проникал Лань Чжань. Он двигался всё быстрее, всё глубже, пока каждое столкновение их тел не отозвалось гулом в висках, будто удары барабанов на войне. Тело Вэй Ина рвалось, извивалось в путах, но сопротивление только разжигало ярость, заставляло Лань Чжаня входить сильнее, рвать, прожигать его изнутри. Верёвки натянулись до предела. Узлы впивались в кожу, оставляя багровые следы — словно метки принадлежности. Каждое движение сотрясало их обоих, и в этом безжалостном ритме не было ни капли пощады. — Вэй Ин… — глухо сорвалось с его губ, и это имя прозвучало как заклинание, как приговор. И с последним рывком, глубоким, беспощадным, Лань Чжань вогнал себя до конца. Мир ослепительно вспыхнул в груди, внизу живота, по всему телу — и всё слилось в белый огонь, разрывающий плоть и душу. Вэй Ин вскрикнул, почти завыл, когда его собственная разрядка вырвалась наружу — горячая, судорожная, неконтролируемая. Узлы врезались в его тело, удерживая, пока волны наслаждения и боли трясли его изнутри. Лань Чжань стиснул его бёдра ещё крепче, вонзаясь, пока сам не содрогнулся, пока огонь не прорвался наружу, переполняя, запечатывая их в один, общий, разрушительный миг. Блаженства не было. Было стремительное, оглушительное падение. Он рухнул на него, и на мгновение всё исчезло — и боль, и ревность, и тяжёлые мысли. Остались лишь всепоглощающая пустота и тихий, прерывистый стон Вэй Ина, вырывающийся где-то под ним. И в этой тишине после бури не осталось ничего, кроме ломающей, неотвратимой истины — они не были свободны. Ни один из них. Тяжёлое дыхание Лань Чжаня постепенно выровнялось, но взгляд его был пустым, словно он всё ещё слышал чьи-то шаги за спиной, чьё-то имя внутри груди. Вэй Ин чувствовал это без слов. Чувствовал в том, как руки Лан Чжаня держали его крепко, но не с той одержимой нежностью, что когда-то. Там было что-то иное — распятое, раздвоенное. Ревность обожгла Вэй Ина внезапно, как вино, ударившее в голову. Ему показалось, что даже сейчас, даже в эту близость, Лань Чжань приносил с собой чужую тень. Чужую вину. Чужой образ. — Ты думаешь о нём? — вырвалось у него сипло, прежде чем он успел остановить себя. Ответа не последовало. Только тишина, и пальцы, чуть дрожащие на его коже. Это молчание было хуже любых слов. Вэй Ин отвёл взгляд, закусил губу до крови. Он хотел крикнуть, разорвать путы, бежать — но тело, измученное и опустошённое, предательски не слушалось. А душа… душа тоже была связана. Теснее, чем любые верёвки. Лань Чжань склонился, прижался лбом к его плечу. Его дыхание было горячим, но чужим. И Вэй Ин понял: да, он всё ещё любим. Но, быть может, уже не единственный. И это знание жгло сильнее, чем боль узлов на его коже. Лань Чжань медленно поднялся, его пальцы дрожали, развязывая узлы на запястьях Вэй Ина с неожиданной, почти болезненной нежностью. Кожа под верёвками была воспалённой, горячей. Они не смотрели друг другу в глаза.

***

      Первые лучи утра, бледные и острые, как лезвия, пронзили прохладный воздух Облачных Глубин, окрашивая павильоны в цвет жидкого серебра. Лань Ванцзи сидел за низким столиком, его неподвижная фигура казалась высеченной из раннего света. Перед ним стояли две пиалы с простой, но безупречно приготовленной едой — отварной рис, тонко нарезанные овощи, прозрачный суп. Порядок, знакомый до боли. Попытка вернуть хоть крупицу былого в мир, что раскололся на «до» и «после». Внутри него царила тихая, ледяная смута. Он не понимал уже, где предательство, а где верность. Изменил ли он Хуа Чэну? Или же изменил Вэй Ину? Он был подобен человеку, разорванному меж двух бурных рек, и каждая грозила унести его в своём течении. Решение пришло внезапно, холодное и беспощадное, как удар цзяня. Если Хуа Чэн играет — я найду способ воздать ему сторицей. Если Вэй Ин уйдёт — я не буду держать. В этой простоте была горькая ясность. Шаги, лёгкие и неуверенные, нарушили утреннюю тишину. Вэй Ин стоял на пороге павильона, его тёмные глаза были припухшими, с тенью смущения и недосказанности. Он медленно приблизился. Лань Ванцзи поднял на него взгляд. Его золотистые глаза были спокойны, но в их глубине плескалась бездна усталости. — Прости, — его собственный голос прозвучал непривычно хрипло, едва слышно. — Вчера… я переступил границы. Если причинил тебе боль… Вэй Ин замер, его глаза расширились от неожиданности. Лань Ванцзи видел, как сжались пальцы Вэй Ина, как дрогнули его губы. Вэй Ин опустился на циновку напротив. Его пальцы бесцельно поводили по краю пиалы. — Может… — он начал, и голос его дрогнул, — может, тебя привлекает тьма, Лань Чжань? А я… я стал уже не тем, кого бы ты хотел видеть рядом с собой. Недостаточно сильным… недостаточно тёмным для тебя теперь? Слова повисли в воздухе. Лань Ванцзи тихо вздохнул, и звук этот был похож на шелест опадающих листьев. — Не стоит задавать вопросы, на которые ты не захочешь услышать ответ, Вэй Ин, — его голос прозвучал мягко, но непререкаемо. Он отодвинул свою пиалу, сложив руки на столе. — Лучше расскажи мне, что произошло здесь, пока меня не было. Любые мелочи. Любые слухи. Мне нужно знать всё. Его тон был ясен: разговор о вчерашнем и об их чувствах окончен. Осталось только дело. Единственное, что ещё могло удержать их вместе — общая угроза и необходимость действовать. Вэй Ин замер, на его лице мелькнула тень обиды и понимания. Он откинулся назад, и его взгляд стал чуть более отстранённым, чуть более привычно-озорным, будто он надевал старую, удобную маску. — Что сказать? Я скучал по тебе, — начал он с нарочитой лёгкостью, играя концом шёлкового шнура на своём запястье. — От нечего делать даже с младшими учениками объездил окрестности. Ещё один малый клан заклинателей, что за горой, хворь поразила. — Его голос потерял игривость, стал собранным. — Ни следов борьбы, ни заклинаний. Словно туман накрыл и всё выжег изнутри. Думаю, зараза распространяется спорами. Можно распылить их с ветром, подмешать в воду… Поставить заражённый кувшин в деревне — и никто и не узнает, откуда эта дрянь пришла. Поэтому даже если вытащить цветок из тела и попытаться его «расспросить», мы ничего не узнаем. Ни от человека, ни от паразита. Лань Чжань не шелохнулся, однако его мысли текли с ледяной ясностью и беспощадной быстротой. Значит, ещё один клан. — Гусу Лань? — спросил он так мягко, что слова резанули острее клинка. — Неужели наши старейшины бездействуют? Вэй Ин бессильно махнул свободной рукой, и на его лицо вернулась привычная гримаса лёгкого презрения. — Мне-то уж точно ничего не говорят, позорному Вэй Усяню. Но шепчутся… — он понизил голос, хотя вокруг никого не было, — …что все шишки валят на Хуа Чэна. Говорят, готовят карательный поход. Чтобы раз и навсегда выжечь заразу вместе с Призрачным городом. Лань Чжань замер. В павильоне повисла звенящая тишина. Он ощутил, как глубоко внутри, там, где нашел свой дом артефакт, вспыхнула острая, обжигающая боль. Он непроизвольно прижал ладонь к груди, пальцы впились в ткань. — Я этого не позволю, — вырвалось у него шёпотом, сдавленно и яростно. Глаза Вэй Ина расширились от удивления. Маска беззаботности спала, обнажив чистое недоумение. — Чего не позволишь? — Напасть на Призрачный город, — голос Лань Чжаня окреп, в нём зазвенела непоколебимая уверенность. — Это не их вина. Они такие же жертвы. Я не допущу гибели невинных, кем бы они ни были. — Откуда такая уверенность? — Вэй Ин уставился на него, и в его взгляде заплясали тревожные искры. Ревность, подозрение, — все эмоции и чувства смешалось воедино. Боль в груди Лань Чжаня усилилась, стала мучительной, почти зовущей. Артефакт еще не до конца слился с телом Лань Чжаня, поэтому его дань-тянь был не в гармонии. Он медленно, превозмогая её, поднялся. Его фигура, высокая и прямая, отбрасывала на стену длинную, несгибаемую тень. — Потому что, — произнёс он, и каждое слово падало, как приговор, — Призрачный город сейчас находится под моим управлением. Не дав Вэй Ину опомниться, выдохнуть, издать хоть звук, Лань Чжань развернулся и вышел. И в тот момент, когда его силуэт растворился в утреннем свете, Вэй Ин остался один — с разбитым сердцем и тяжестью неизбежности, которую невозможно было повернуть вспять.