Our love

Сечень, некогда сияющий город, теперь был лишь тенью самого себя. Его улицы пустовали, стены тонули в мёртвой тишине, а за пределами стояли ряды безмолвных мертвецов — чёрным кольцом, сжимавшим город в мрачные объятия. И всё же под покровом Мораны эта мёртвая пустыня оставалась недосягаемой для нечисти, словно холод её силы держал Сечень в хрупком коконе. Дни сливались в серую, вязкую череду. Они ждали. Ждали Видящего, охраняли Ену и Рокеля, спящих в оковах магии. Каждый рассвет приносил одно и то же: Алай уходил на разведку, шагал по вымершим улицам, прислушиваясь к любому шороху, проверяя, не пробилась ли сквозь защиту чужая тварь. Он возвращался усталый, но всегда с тем же упрямым блеском в глазах — как будто хотел доказать: их надежда всё ещё жива. Морана же слабела. Вне её сезона сила угасала, словно искры, засыпающие под снегом. Весна и лето жгли её, как чуждые прикосновения, осень казалась слишком тёплой и мягкой. Она чувствовала, как силы покидают её, и всё же упрямо держалась. Богиня не могла позволить себе слабость. Но, странное дело… именно в эти тягостные дни, когда сама вечность казалась пустой и безнадёжной, рядом с Алаем её сердце уже не было камнем. Несносный мальчишка — он сумел растопить её лёд, проникнуть туда, куда никто прежде не смел. Его взгляд, его улыбка, его забота дарили ей то, чего она не знала за все века: тепло. Он забрал её сердце и в переносном, и в самом буквальном смысле. И теперь Морана ловила себя на мысли, что даже среди руин и мрака она не одна.

***

В этот день в Сечне чувствовалось что-то иное, едва заметное, но ощутимое, словно тонкий перелом в привычной однообразной тишине. Ночь опускалась медленно, и улицы тонули в сгущающемся мраке, но Алай всё не возвращался с разведки. Морaна пыталась сидеть спокойно, но каждая минута тянулась нестерпимой петлёй. — Пойду его найду, — коротко бросила она. Мокошь подняла взгляд, лениво хмыкнула и пробормотала: — Слишком уж ты утонула в чувствах, богиня… Морана лишь сжала губы и не ответила. Слова богини праха задели, но не настолько, чтобы остановить её. Она вышла из покоев и задержалась на пороге, прислушиваясь к собственным мыслям. Может, Мокошь и права? Может, она действительно позволила себе слишком многое рядом с этим упрямым мальчишкой? Но эти мысли она оттолкнула — позже. Сейчас её тревожило только одно: Алай. За окнами стекали тонкие нити дождя. Лёгкие капли мерно ударялись о карнизы, и Морана с тоской подумала: лучше бы это был снег. Снег был её стихией, её дыханием. Дождь же казался чужим, влажным и холодным. Она вышла на крыльцо, оглядываясь в пустоту. Сердце сжалось — хотелось позвать Алая, но голос застрял в горле. И именно в этот миг тьма словно ожила — он возник рядом, будто из воздуха. — Нашла меня, прекрасная, — улыбнулся Алай, легко притянув её к себе. — Дождь хорош… но ты всё равно прекраснее. Морана фыркнула, пытаясь спрятать внезапное тепло в груди: — Ты льстец. И всё же её внимание вернулось к дождю. Тонкая завеса капель колыхалась в темноте, и в этом было что-то странное. Она тихо произнесла, будто самой себе: — Я никогда не была под дождём. Не понимала, за что его любят. Морана протянула ладонь, позволяя каплям коснуться кожи. Холодные, скользкие, они упали на её руку. Она едва заметно вздрогнула — от неожиданности, от ощущения чего-то нового, незнакомого, но… удивительно живого. Алай заметил её дрожь, едва уловимую, словно мороз прошёл по коже. Он не стал раздумывать ни мгновения. Мягко, почти осторожно, он взял её ладонь в свою и потянул вперёд. — Куда? — настороженно спросила она, вскинув на него взгляд. — Никуда, — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, тёплая, как сам он. — Хочу, чтобы ты просто побыла под дождём. И прежде чем Морана успела возразить, они шагнули в открытое пространство. Небо будто услышало их — дождь зашумел сильнее, плотнее, обрушился серебряными струями. Влажные капли стекали по её волосам, по щекам, скользили холодными дорожками по шее. Морана сначала нахмурилась, но уже через миг, не удержавшись, прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Нечто странное, новое и неясное трепетало в груди — и она впервые рассмеялась, сама не понимая, почему. Смех вырвался легко, искренне, как давно забытое чувство. Алай только улыбнулся, крепче обнимая её, будто запоминая этот миг. Наконец Морана отстранилась. Капли стекали по её ресницам, блестели на коже, и она подняла лицо к небу, подставляя себя целиком этому непривычному, но странно живому прикосновению. — Это… — она выдохнула вслух, — чужое. И странное. Но мне нравится. Она вздрогнула — то ли от холода, то ли от эмоций, сама не понимая. Алай всмотрелся в неё и с мягкой улыбкой произнёс: — Рад, что тебе нравится. Но, знаешь… — он шагнул ближе, наклоняясь так, чтобы его слова коснулись её почти шёпотом, — я хочу, чтобы ты ощутила это чудо до конца. Морана нахмурилась, пытаясь разгадать, что же пришло в голову этому несносному мальчишке. Но времени на догадки не осталось: в следующее мгновение она тихо вскрикнула — Алай неожиданно подхватил её за талию и легко, почти играючи, закружил в стремительном движении. Воздух вокруг смешался с шумом дождя, с его смехом, с её сбивчивым дыханием. Морана инстинктивно прижалась к нему, обвив руками его шею, и на миг ей показалось, что если он отпустит — мир рухнет. Но вместо страха пришло другое понимание: он вовсе не хотел её удивить или испугать. Он хотел, чтобы она прочувствовала дождь целиком — его влажное дыхание, его свободу, его живую силу. Она закрыла глаза, позволяя каплям безжалостно хлестать по лицу и волосам, стекать по шее, пропитывать её насквозь. Волосы уже тяжело прилипли к вискам, платье облепило тело и ноги, но это было неважно. Всё это ощущалось странно, непривычно, и именно поэтому — прекрасно. В душе поднималась лёгкость, которую она давно забыла. Словно в этой мокрой пляске, в этом хаосе капель растворялись её сомнения, усталость и вечная холодная строгость. Она чувствовала, как внутри рождается что-то новое, хрупкое, как тонкая искра радости — и это ощущение заставило её тихо смеяться вместе с ним. Смех был непривычным, немного неловким, но искренним — и от этого ещё более ценным. Алай кружил её всё быстрее, сам смеясь так, словно в его руках было не только её тело, но и весь её мир. Его глаза сияли, губы растягивались в широкой улыбке, и он не выпускал её, словно боялся, что реальность отнимет этот миг. И в самом деле, это были минуты их маленького, упрямого счастья. Среди мёртвого города, среди вечного страха и ожидания — только они двое, кружившие под дождём, словно не было ни войн, ни проклятий, ни боли. Только она и он. Лёд и тьма, обнятые звоном дождя. Алай замедлил шаги, и их вихрь наконец растворился в шуме дождя. Он мягко, осторожно опустил её на землю, словно боялся спугнуть хрупкую лёгкость момента. Его губы коснулись её — не страстно, не жадно, а так нежно, будто этот поцелуй был обещанием. Обещанием тишины, покоя и того, что они всё ещё живы — несмотря ни на что. И, кажется, именно этого им не хватало. Уединённости. Простого шороха дождя, укрывающего их от мира. И собственных чувств, которые не позволяли утонуть в страхе перед завтрашним днём, в буре сомнений и боли. В этом поцелуе было всё, что нужно, — поддержка, забота, тепло, ощущение важности. Их чувства переплетались, создавая что-то большее, чем они сами. Когда их губы разомкнулись, Алай не отпустил её. Его руки обвили её талию, прижимая к себе, а она и не пыталась вырваться. Морана позволила себе расслабиться, позволила чужому теплу растопить её холод. Может, Мокошь и правда права — она размякла, утонула в чувствах. — Мокошь думает, что я утонула в чувствах и размякла, — вслух сказала она, не открывая глаз. Алай чуть нахмурился, наклонил голову ближе, заглядывая в её лицо: — Но?.. Морана сделала короткую паузу, и уголки её губ дрогнули, выдавая лёгкую, редкую улыбку. — Но, похоже, она права. Я и правда утонула в чувствах. — Она приоткрыла глаза, глядя прямо в него. — Но если эти чувства даришь ты… я и не против. Он рассмеялся тихо, легко, как будто её слова были для него лучшим признанием. Его губы коснулись её виска, задержались там на миг, а затем он погладил её по щеке и запечатлел на её губах короткий, ласковый поцелуй. — Тогда я готов быть для тебя океаном, — сказал он мягким голосом, низким и серьёзным. — Океаном тёплых чувств, в которых ты сможешь тонуть, сколько пожелаешь. И в этот миг дождь уже не казался ей чужим. Он просто был частью их — шумным аккомпанементом к двум сердцам, которые, несмотря на мрак вокруг, нашли друг друга.