Идеальный шиноби

Котоамацуками (/ˌkəʊtəʊˌɑːmətsʊˈkɑːmi/): «Котоамацуками позволяет пользователю проникать в сознание другого человека и манипулировать его мыслями, решениями или воспоминаниями, не давая цели осознать это. При этом эффективно контролируя цель, сохраняя при этом ощущение свободы воли.» Холодный, стерильный воздух подземного помещения прилипал к моей коже, как вторая оболочка. Киётака стоял передо мной, неподвижный, как всегда нечитаемый. Операционная была тускло освещена, и мягкий гул медицинских инструментов заполнял пустоту между нами. Я изучал его в тишине, позволяя мыслям вернуться ко дню его рождения. Он пришёл в этот мир в полной тишине — никаких криков, никаких протестующих воплей, ничего. Женщина, которую я выбрал в качестве его матери, смотрела на меня в замешательстве, а затем на младенца в своих руках, ожидая какой-либо запоздалой реакции. Но её не было. Только два карих, пустых глаза смотрели на неё в ответ. Даже тогда я знал, что он другой. Новорождённый должен кричать, объявлять о своём приходе, требовать внимания. Слабость, замаскированная под необходимость. Но он… он не просил воздуха. Он просто взял его. Первый и единственный раз, когда я видел истинную неподвижность у младенца. В три месяца он произнёс своё первое слово — не мне, а ирьенину, ухаживавшему за ним. Полное, осмысленное слово. Не простое лепетание, а вопрос: — Почему? Ирьенин отшатнулась, сбитая с толку. Позже она сообщила мне, запинаясь, что ни один ребёнок не должен быть способен на такую артикуляцию в этом возрасте. Я отмахнулся от её беспокойства. Мой сын не был обычным ребёнком. В шесть месяцев он пошёл. Никаких колебаний, никакого спотыкания. Как будто его тело просто решило, что ползание неэффективно, и отбросило его как ненужный шаг. К тому времени, когда ему исполнился год, я уже начал его тренировки. Он приспосабливался к боли с жуткой эффективностью. Не было ни криков, ни слёз — только тихое терпение, разум, обрабатывающий боль как ещё одну переменную в его развитии. Когда другие дети «Корня» испытывали трудности, он процветал. Когда они колебались, он действовал. К тому времени, когда ему исполнилось три года, мне пришлось перестроить весь режим тренировок. Он уже превзошёл базовые упражнения, разработанные для шестилетних. Какой смысл в обычном обучении для такого разума, как у него? Мне пришлось создавать новые, беспощадные испытания — такие, которые никакой другой ребёнок не смог бы выдержать. Он был единственным, кто мог хотя бы попытаться их пройти. И он не просто пытался. Он преуспел. Я показал ему Коноху в первый раз. Не позволив ему пройтись по её улицам, как обычному ребёнку, а открыв дверь комплекса ровно настолько, чтобы он мог её увидеть. Один-единственный взгляд. Его реакция? Он не восхищался открытым пространством. Он не размышлял о людях, идущих по улицам, и не задавался вопросом, почему они были свободны, а он — нет. Его взгляд не колебался, не искал тривиальных отвлечений. Нет — его глаза устремились на Памятник Хокаге. Ни мгновения колебания. Его разум уже осознал, что имело наибольшее значение. Тогда я понял, что его не нужно будет вести. Он проложит свой собственный путь. Я отправил его в деревню под бдительным оком оперативника «Корня». Это был простой тест. Я хотел посмотреть, как он будет взаимодействовать с миром за этими стенами. Он исчез через несколько минут. Позор для бойца "Корня". Мой сын использовал всего лишь небольшой листок дымовой бумаги — нечто, что любой обученный ниндзя должен был бы счесть детской хитростью — чтобы избежать захвата. И куда он пошёл? Не на рынки. Не в парки. Не к другим детям. Он пошёл прямо в библиотеку. В три года он уже понял, что знание — это сила. В тот день на улицах был Джинчурики Девятихвостого. Мой сын почувствовал это, прежде чем кто-либо ему сказал. Он слегка повернул голову, его взгляд сместился в сторону мальчика с точностью до точки. Ребёнок не должен был быть в состоянии распознать такое огромное присутствие чакры без тренировки. И всё же он смог. Я дал ему его первое настоящее испытание. Пленник. Человек, который предал деревню, ожидающий казни. Я сказал ему убить. Ребёнок, впервые лишая жизни, должен испытать что-то — колебание, страх, тошноту, сожаление. Некоторые отступают в тот момент, когда их клинок пронзает плоть. Другие колеблются, прежде чем нанести последний удар. Некоторые замирают полностью. Он не сделал ничего из этого. Не было размышлений. Никакой задержки. Никаких колебаний. Он не видел перед собой человека. Он видел препятствие. А препятствия предназначены для устранения. Его клинок вошёл в горло пленника с идеальной точностью, перерезав сонную артерию одним, чистым движением. Никаких лишних усилий. Никакой излишней жестокости. Смерть была мгновенной. Я видел, как даже опытным убийцам требовалось больше времени. После этого инструкторы «Корня» шептались о нём. Они называли его Демоном «Корня». Они боялись его — не потому, что он был жесток, не потому, что он был чудовищен, а потому, что он был пуст. Не было ничего, что можно было бы лепить, никаких эмоций, которые можно было бы подавить, никакой человечности, которую можно было бы искоренить. Мне не нужно было превращать его в оружие. Он родился таковым. В настоящее время он овладел каждой стихией чакры. Невозможное достижение, нечто, что должно было занять десятилетия изучения, годы проб и ошибок. И всё же, для него это был просто ещё один шаг. Одно лишь его тайдзюцу превзошло каждого оперативника «Корня», которого я когда-либо тренировал. Его удары не несли лишних движений, чрезмерной силы, только холодную эффективность. Один удар. Одно убийство. Он не сражался в битвах. Он заканчивал их до того, как они начинались. Я даже не могу представить, насколько сильным он будет, когда станет взрослым. В моём сознании не было сомнений. Шедевр. Это единственное слово, которое ему подходит. Я смотрел на него сейчас, стоящего передо мной в операционной. Его выражение лица нечитаемое, его осанка идеально сдержанная. У него не было вопросов о том, что должно было произойти. Ни страха. Ни предвкушения. Мне не нужно было говорить ему, что повлечёт за собой эта операция. Он уже знал. И он принял это без колебаний. Потому что таков он. Он, в этот момент времени, мой лучший и единственный шанс изменить Коноху раз и навсегда. Из-за этого я должен убедиться, что он навсегда будет на моей стороне. Даже если он идеальное оружие, если кто-то или что-то сможет когда-либо изменить его разум, тогда вся моя работа будет напрасной. Хокаге видит во мне врага. Я потерял свой Фонд и «Корень». У меня всё ещё есть небольшое их количество, но без дальнейшей тренировки сирот, скоро я останусь без оружия. Однако, это не тот случай с Киётакой. Он незаменим. Если я смогу убедиться, что мои идеалы будут жить через него, что бы ни случилось, тогда у меня всё ещё есть шанс на победу. Котоамацуками — дзюцу Мангекё Шарингана Шисуи Учихи. Поистине опасная способность. Она позволяет пользователю незаметно манипулировать мыслями и действиями цели, не давая им осознать, что они находятся в гэндзюцу. Я получил один из глаз Шисуи во время его нейтрализации. К сожалению, техника настолько мощная, что может быть использована только раз в 10 лет. Даже с клетками Хаширамы, имплантированными в моё тело, я, вероятно, смогу использовать её только несколько раз за свою жизнь. После получения я должен был глубоко обдумать, как я буду её использовать. Я мог бы использовать её прямо на Хокаге, но всё не так просто, я, вероятно, мог бы вернуть свои операции «Корня», но использование такой опасной техники только для того, чтобы вернуть то, что я потерял, — пустая трата. Нет. Мне нужно использовать её так, чтобы она дала мне наивысшие шансы на победу. И у меня есть моя выигрышная карта прямо передо мной. Я использую Котоамацуками на Киётаке, и я заставлю его разделять мои идеалы и заставлю его подчиняться моей воле и мне самому до последнего дня его жизни. Таким образом, что бы со мной ни случилось. Мой дух не умрёт. Даже после смерти, мои идеалы будут жить. Я выиграю. *** Точка зрения Киётаки: Комната холодная. Не так, как зимний воздух проникает в твои кости, а так, что это говорит о стерильности, контроле и отсутствии жизни. Я стою на коленях в её центре, моя осанка прямая, моё дыхание ровное. Пол подо мной — полированный металл, отполированный до гладкости ботинками бесчисленных оперативников «Корня» до меня, солдат, которые живут с целью служения человеку передо мной. Данзо Шимура. Он стар. Старше, чем должен быть, чтобы обладать таким количеством власти. Его кожа иссохла, натянута на его кости, как пергамент, оставленный слишком долго на солнце. Его одежды, всегда безупречные, висят жёстко вокруг его тела. Одна рука забинтована — обман. Другая, видимая, остаётся на его боку, пальцы неподвижны. Его лицо вырезано из камня, выражение нечитаемо, как будто годы безжалостности превратили его в нечто бесчеловечное. И затем есть его глаз. Правая сторона его лица скрыта под повязкой, скрывая то, что я уже знаю, что там. Украденная сила. Запрещённая техника. Я оглядываюсь по операционной. Металлический стол лежит в центре, его поверхность отражающая и абсолютно чистая. Слишком чистая. Даже в тусклом свете он сияет с отвратительной искусственностью, напоминая мне о хирургическом театре. На подносе рядом с ним лежат в идеальном порядке набор скальпелей, шприцев и медицинских инструментов — инструменты точности, предназначенные для целей, далёких от исцеления. Пожертвовать своей свободой, чтобы защитить свою свободу. Мысль оседает в моём разуме, как простая истина, которую я давно принял. Я был в такой ситуации раньше. В мой первый год в старшей школе — Чабашира Саэ стояла передо мной в театре на круизном лайнере посреди океана, её голос был пропитан тихой злобой, когда она излагала условия моего дальнейшего существования в Старшей школе продвинутого воспитания. — Помоги Классу D стать достичь класса A… в противном же случае, тебя исключат. Это была грубая попытка манипуляции. Угроза владела не силой, а неизбежностью. В тот момент она прикрылась моим отцом передо мной, используя его как оружие. Не физически, а как концепцию — силу вне моего контроля, уверенность, против которой сопротивление было бессмысленным. Появился единственный выбор: подчиниться или быть стёртым. И теперь, здесь я стою на коленях, столкнувшись с тем же уравнением, но в более грандиозном масштабе. В тот момент, когда я увидел, как он забрал глаз Шисуи Учиха, я понял что-то важное: С этим человеком будет трудно иметь дело. Нет, не трудно — почти невозможно. Было только два способа предотвратить его восхождение к власти. Либо я должен был вмешаться немедленно, помочь Шисуи устранить его, прежде чем глаз мог быть взят… Либо я должен был украсть его сам, прежде чем он был имплантирован. Тем не менее, я не выбрал ни один из них. Я позволил ему взять его. И теперь я наблюдаю, как его рука тянется вверх, пальцы методично развязывают повязку, медленно отслаивая ткань слой за слоем. Единственный Шаринган смотрит на меня, его багровое свечение яркое даже в тусклом освещении операционной. Томое вращаются один раз, прежде чем зафиксироваться в своих позициях. Три томое. Нет. Рисунок начинает меняться. Он вращается. Эволюционирует. Четырёхконечный сюрикен расцветает из красной радужки. Новый глаз Данзо больше не является обычным Шаринганом. Это Мангекё. Я не реагирую. Я не вздрагиваю. Я не двигаюсь. Моё тело остаётся таким же неподвижным, каким оно было в тот момент, когда я встал на колени. Я понимаю ситуацию. В этот самый момент я мог бы убежать. Побег не был бы невозможен. Объект «Корня» сильно охраняется, но не является непроницаемым. Я изучил планировку, наметил слепые зоны, рассчитал минимальную силу, необходимую для прорыва мер безопасности. Если бы я действовал сейчас, я мог бы исчезнуть в ночи. Так почему же я остаюсь? Почему я преклоняю колени перед этим жалким стариком и позволяю ему пытаться промыть мне мозги? Потому что я хочу посмотреть, смогу ли я быть сломлен? Чтобы проверить, может ли тренировка моего отца — первоначального, быть отменена чужой рукой? Или это что-то большее? Сознательный акт неповиновения, не через сопротивление, а через подчинение. Выверенное издевательство над самим контролем. Считал бы меня Шибай — предполагаемый «бог», который перевоплотил меня, неудачником за это? Ответ не имеет значения. Я уже знаю, что должно быть сделано. Я не убегу. Я не буду сопротивляться. Я не буду двигаться. Нет. Я буду смотреть прямо в его глаза. Я поднимаю свой взгляд, фиксируя его на багровом свечении Мангекё Шарингана. Ни единое мерцание эмоций не пересекает моё лицо. Ничего. Секунды тянутся. Воздух становится тяжелее. Операционная остаётся безмолвной, за исключением отдалённого гула вентиляции. Рисунок внутри глаза Данзо снова меняется. Последняя мысль закрепляется в моём сознании. Сегодня один из моих отцов победит. Единственный вопрос — какой. Глаз Данзо мерцает. На долю секунды томое внутри его Мангекё Шарингана вращается, и реальность раскалывается. Я не вижу, как активируется техника. Я чувствую это. Импульс разносится по комнате, не в виде звука, а как искажение — сдвиг в самой структуре восприятия. Моё зрение искажается, края смешиваются друг с другом, как будто мир погружён в вязкую, невидимую жидкость. Воздух становится густым. Слишком густым. Каждый вдох требует обдуманного усилия, но я не чувствую удушья. Вместо этого я испытываю неестественное ощущение невесомости, как будто моё тело теряет свой гравитационный якорь с реальностью. Затем наступает мир, окрашенный кровью. Цвета вытекают. Не в монохром, а в нечто гораздо худшее. Глубокий багровый оттенок охватывает пространство, окрашивая всю комнату в цвет старой крови, состаренной и окисленной. Металлический пол темнеет, его отражающая поверхность становится пульсирующей мембраной, слабо движущейся, как будто живая. Тени неестественно вытягиваются по стенам, их края извиваются, как отрубленные щупальца, пытающиеся сшить себя обратно. Я поднимаю взгляд. Данзо больше не стоит передо мной. Он надо мной. Его фигура подвешена в воздухе, возвышаясь над пространством, как божество неизбежности. Его единственный видимый глаз светится, проецируя всю комнату вокруг себя. Рисунок Шарингана повсюду. Он существует в стенах, потолке, полу — бесконечная сеть вращающихся томоэ, внедряющихся в каждую поверхность, как гротескная органическая решётка. Символы пульсируют в унисон, синхронизируясь с моим собственным сердцебиением, создавая гнетущий резонанс между моим телом и созданной реальностью. Первое ощущение ударяет. Это не боль. Боль — это что-то внешнее, что-то навязанное. Это другое. Это внутреннее перезаписывание. Сырой поток нейротрансмиссии, насыщенной чакрой, проносится через мою систему. Мои синапсы срабатывают не синхронно, принудительно перезаписанные инородным образцом. Это похоже на приступ — но, в отличии от хаотичного сбоя, это намеренные действия. Четко выверенные. Атака начинается в префронтальной коре. Это ядро моей исполнительной функции — принятия решений, рационального анализа и долгосрочного планирования. Быстрый всплеск нейротрансмиттеров заполняет синаптические пути, вызывая искусственное дофаминергическое возбуждение. Начинает нарастать чувство покорности. Моё тело не двигается, но неоспоримая уверенность оседает в моих мыслях. Концепция послушания не кажется навязанной мне. Появляется ворон и начинает кружить вокруг меня. Мгновение спустя, начинаются голоса. — Помни, Киётака… тот, кто обладает силой, но отказывается её использовать — дурак. Гиппокамп — мой центр для консолидации памяти — скомпрометирован. Это чувствуется точно так же, как тогда. Воспоминания не заменяются и не искажаются. Вместо этого они переписываются с абсолютной бесшовностью. Имплантированные команды не кажутся внешними. Они становятся неотличимыми от моих собственных подлинных мыслей. Затем следует ещё один голос. — Неважно, чем нужно пожертвовать. В этом мире победа — это всё. Пока я побеждаю в конце… это всё, что имеет значение. Передняя поясная кора, отвечающая за обнаружение ошибок и разрешение конфликтов, начинает бороться с директивой. Она регистрирует имплантированную команду как чужеродную, вызывая подсознательное сопротивление. Больше голосов. — Прошу прощения. Вы наблюдали за мной в автобусе. Почему? — Хочешь попробовать кофе? Предупреждаю, он довольно крепкий. — Аянокоджи. — Аянокоджи-кун. — Киёпон. — Неважно, чем нужно пожертвовать. В этом мире победа — это всё. Пока я побеждаю в конце… это всё, что имеет значение. Вентромедиальная префронтальная кора, где хранятся личные ценности и долгосрочное мышление, теперь затронута. Это место, где формируются фундаментальные убеждения — ядро морали и самосознания личности. Искусственное чувство спокойного принятия овладевает мной. Победа — это всё. Это всё, что имеет значение. Реакция, которую я не приказывал. — А-а-а-а? Ты только что улыбнулся? — …НО ЧТО НАСЧЁТ ЗАВТРА, А ЧТО НАСЧЁТ ПОСЛЕЗАВТРА… Я одновременно и наблюдатель, и невольный участник внутри своего собственного разума. Миндалевидное тело, центр эмоциональной реакции, было искусственно заглушено. Глаз ворона открывается. — Неважно, чем нужно пожертвовать. В этом мире победа — это всё. Пока я побеждаю в конце… это всё, что имеет значение. Мир разбивается. И перестраивает себя. Тишина. — Встань, Киётака. — Да, отец.