Идеальный шиноби

Пыль и обломки посыпались с потолка пещеры, когда кристаллическая структура отрезала Киётаку и Сакуру от основного места сражения. В тот момент, когда Цунаде обратила свои янтарные глаза на женщину, управляющую кристаллами, она поняла, что этот бой не будет обычным. — Кристаллы? — пробормотала Цунаде себе под нос. За свою жизнь она видела почти каждый улучшенный геном, но это... это было чем-то иным. Текстура, плотность — это не было похоже на стихию земли. Шизуне шагнула вперед, между её пальцев блестели иглы. Она приняла низкую стойку. — Госпожа Цунаде, её контроль чакры колоссален. Она создает структуры без печатей. — Плевать, — Цунаде хрустнула костяшками пальцев, заставляя уверенность подняться на поверхность. — Это значит лишь то, что я буду бить сильнее. Битва разразилась ослепительной вспышкой. Гурен резко взмахнула запястьем, и град кристаллических осколков взорвался из её ладони. Они с воем прорезали воздух, словно шрапнель, преломляя тусклый свет в десятки мерцающих лезвий. Цунаде без колебаний прыгнула вперед, наполняя ноги чакрой, и с силой впечатала кулак в землю. БУМ. Сама почва содрогнулась от её удара, огромные куски камня вырвались наружу, перехватывая шторм осколков. Каждый удар отзывался звоном бьющегося стекла, заставляя искры розового света танцевать в пыли. Но Гурен уже была в движении, её тело легко скользило между обломками. Хлопнув в ладоши, она заставила зеркала из безупречного кристалла расцвести на стенах пещеры, поймав отражение Цунаде десятки раз. Цунаде затормозила, сузив глаза. — Гендзюцу? — Нет! — выкрикнула Шизуне, сканируя зеркала; её дыхание стало прерывистым. — Они настоящие — материализованные конструкции из чакры! Словно в ответ, десятки кристаллических копий Гурен вышли из зеркал, каждая с бритвенно-острыми клинками из кристалла. — Черт, — сплюнула Цунаде. Она бросилась на ближайшего клона, с каждым шагом дробя землю. Её удар достиг цели, разбивая конструкцию на сверкающие осколки, рассыпавшиеся подобно снегу. Но не успела она торжествовать, как еще трое полоснули её сбоку. Цунаде увернулась, но одно лезвие задело плечо, прорезав кожу с шокирующей остротой. Кровь брызнула на камни. Её глаза слегка расширились. «Оно пробило мое усиление чакрой?» — Госпожа Цунаде! — раздался голос Шизуне. Она прыгнула вперед, выпуская залп отравленных сенбонов; каждая игла со свистом прорезала воздух с летальной точностью. Они поразили двух кристаллических клонов прямо в суставы, разъедая связывающую их чакру. Конструкции мгновенно растворились. Настоящая Гурен раздраженно зашипела. — Яд. Гнусный трюк. По щелчку её пальцев кристальный купол вырвался из земли вокруг неё, защищая от новых снарядов. Сенбоны с безвредным звоном отскочили от его поверхности. Глаза Шизуне сузились. — Это не земля. Плотность слишком высока. Это почти... как алмаз. — Тогда я просто ударю сильнее, — снова прорычала Цунаде, обрушивая кулак на купол. Пещера содрогнулась от удара. Трещины паутиной поползли по кристаллической поверхности, но она выстояла. Гурен внутри ухмыльнулась, её силуэт был искажен полупрозрачным барьером. — Ты слишком полагаешься на грубую силу, Саннин, — насмехалась она. — Кристаллы не так легко разбить. — Не недооценивай меня. Второй удар Цунаде разнес купол в щепки, осколки разлетелись во все стороны. Она рванула сквозь обломки, метя ногой в ребра Гурен. Но Гурен скрестила руки, сформировав вокруг них кристаллические рукавицы, и приняла удар. Сама сила столкновения заставила обеих отлететь назад, сминая камень под ногами. Цунаде прорывалась сквозь кристальные копья, крушила клонов и пробивала стены из кристалла грубой силой. Но каждый раз, когда она разрушала одну структуру, Гурен создавала новую, её чакра казалась бездонной. И выносливость Гурен ужасала. Даже когда удары Цунаде ложились точно в цель, кристальная броня вокруг её тела поглощала большую часть удара, лишь слегка трескаясь перед тем, как восстановиться. «Тч, — подумала Цунаде, — её тело укреплено изнутри. Она покрывает кристаллом даже внутренние органы. Проклятье». Шизуне заходила сбоку, поддерживая давление ударами сенбонов. Удачно пущенный залп вонзился в бедро Гурен, яд начал просачиваться в кровоток. Гурен впервые пошатнулась, её глаза вспыхнули яростью. — Назойливое насекомое! Яростным движением Гурен вытянула руку, и кристальная пика вырвалась из земли, вонзаясь вверх. — Шизуне, уходи! — рявкнула Цунаде. Но было слишком поздно. Пика пробила бок Шизуне, выйдя из спины с фонтаном багрянца. Её крик прорезал пещеру, пронзительный и полный боли. Кровь залила кристальный пол, пятная его идеальную поверхность. — Шизуне! Цунаде застыла. Дыхание перехватило. Сердцебиение громом отозвалось в ушах. Зрелище — запах — цвет крови, расплывающейся по бледной коже Шизуне — это поглотило её целиком. Колени задрожали. Сила покинула кулаки. Грудь болезненно сдавило, словно ребра сами начали сжиматься. «Нет... не сейчас... только не снова...» Зрение поплыло, воспоминания когтями рвались на поверхность. Изувеченное тело Наваки. Бездыханный Дан. Атака Епископа. Та же беспомощность. Та же сокрушительная вина. Руки Цунаде начали неистово трястись. «Не снова. Я не могу. Я не могу пошевелиться». Губы Гурен изогнулись в улыбке, она почувствовала перемену. — Что это? Легендарная Неудачница пасует при виде крови? Жалкое зрелище. Женщина, управляющая кристаллами, подняла руку, розовый свет заполнил пещеру. Кристальные осколки закружились вокруг неё, превращаясь в десятки копий, нацеленных на Цунаде и раненую Шизуне. — Вы обе умрете здесь. Господин Орочимару будет доволен. Тело Цунаде отказывалось повиноваться. Она хотела двигаться, сражаться, но её мышцы сковал ужас, парализованный проклятием гемофобии. Ногти впились в ладони, зубы сжались, но страх был сильнее. Шизуне, истекая кровью, выплюнула сгусток, но всё еще пыталась встать перед своей наставницей. Её ноги дрожали, дыхание было поверхностным, но она подняла руку, чтобы бросить еще один сенбон. — Госпожа... Цунаде... — слабо прошептала она, её глаза затуманились. . . Точка Зрения Киётаки: В пещере воцарилась тишина. Последний из врагов лежал у моих ног, его шея была вывернута под неестественным углом, глаза выпучены, а рот всё еще приоткрыт, словно последний вздох был украден прямо посреди крика. Однако я не оставлю его смерть такой «чистой». Я присел, кончики моих пальцев коснулись еще теплой плоти его горла. Мягким, расчетливым толчком я провернул его сломанную шею обратно, придавая ей вид, который можно было бы принять за последствие долгой и яростной борьбы. Затем я достал кунай и принялся за работу. Один неглубокий порез на груди. Другой — по ребрам. Я добавил колотую рану чуть ниже ключицы — под таким углом, чтобы это выглядело как отчаянный выпад во время боя. Я разорвал его рукав, провел лезвием по предплечью, затем с силой ударил ногой в бок, чтобы на коже расцвел кровоподтек. К тому времени, как я закончил, он больше не выглядел как человек, казненный в мгновение ока. Он выглядел как шиноби, который сражался, проиграл и пал, оказывая сопротивление. Я повторил этот процесс с каждым телом. Порезы на предплечьях, сломанная голень, пробитый живот. Даже следы ожогов от аккуратно размещенных взрывных печатей на их жилетах, чтобы намекнуть на безрассудные контратаки. Каждый труп рассказывал историю — сфабрикованную историю о том, как одинокий генин был подавлен числом, и где само выживание казалось чудом. Когда последние штрихи были завершены, пришло время вписать в эту картину самого себя. Я расстегнул рубашку, обнажая торс. Мои глаза проследили по собственной коже... я поднял кунай, развернул его к себе и без колебаний вонзил острие в нижний квадрант живота. Боль пришла мгновенно, резкая, распространяющаяся подобно пожару по мышцам пресса. Лезвие пробило правую подвздошную ямку, чуть выше паховой связки — достаточно близко, чтобы кровотечение выглядело убедительно, но достаточно далеко от артерий или жизненно важных органов, чтобы гарантировать выживание. Я вытащил лезвие и ударил снова, на этот раз проведя неглубокую борозду по левой прямой мышце бедра. Кровь тут же запульсировала. Еще один удар в дельтовидную мышцу левой руки. Еще один по плечелучевой мышце правого предплечья. Мое отражение в стене кристалла всё еще меня не устраивало. Слишком... собранное. Поэтому я сжал кулак и с силой ударил себя в щеку. Удар отозвался звоном в зубах, в глазах посыпались искры, и тепло разлилось, когда кровь потекла из разбитой губы. Я ударил себя снова, на этот раз в область глазничной кости, гарантируя, что глаз заплывет и превратится в синяк. Еще несколько ударов, и я наконец-то стал соответствовать образу — сломленный, отчаявшийся, избитый до полусмерти. Я стоял перед стеной кристалла, глядя на фигуру, которая смотрела на меня в ответ. Лицо в разводах крови, волосы всклокочены, дыхание рваное. Порезы, синяки и отеки превратили меня в нечто хрупкое, во что-то, во что можно было поверить. Мальчик, выживший в аду лишь чудом. — Достаточно, — прошептал я своему отражению. Я достал несколько взрывных печатей из подсумка и прижал их к одной точке на кристаллической стене. Одной печати было бы мало, но несколько вместе могли имитировать безрассудную попытку загнанного в угол генина вырваться на волю. Я сложил печать. Мир содрогнулся. Взрыв громом отозвался в пещере, осколки разбитого кристалла разлетелись во всех направлениях. В стене образовалась зияющая дыра с оплавленными краями, от которых всё еще исходил жар. Дым заполнил мои легкие, когда я шагнул вперед, спотыкаясь. Мои руки вцепились в зазубренные края пролома, кровь из моих собственных ран смешивалась с розовой пылью, покрывавшей кожу. Колени подогнулись, и я едва успел поймать себя, прежде чем рухнуть лицом вниз. Голова поникла, затем я поднял её, и пряди волос прилипли к моему залитому кровью лицу. Сквозь полуприкрытые веки я увидел их. Цунаде — её тело дрожит, зрачки расширены от шока. Шизуне — пронзенная, истекающая кровью, всё еще цепляющаяся за сознание. И Гурен — её кристальная броня слабо светится, пока она готовится нанести финальный удар. Их глаза расширились, когда они увидели меня. Взрыв заставил Гурен замереть посреди атаки, её внимание переключилось на пришельца, посмевшего прервать её. Я позволил своему дыханию с хрипом вырываться изо рта, грудь тяжело вздымалась. Голос звучал хрипло, слабо, каждое слово было пропитано изнеможением. — ...Сенсей... нет... Я поплелся вперед, волоча свое израненное тело сквозь пролом. Мой взгляд впился в Гурен. На её губах промелькнула ухмылка — издевательская, пренебрежительная. Без колебаний я бросился в атаку. — Отойди от них! — взревел я, срывая голос, и бросился прямо на её кристаллическую фигуру. Гурен наклонила голову, не впечатленная. — Как трогательно. Она подняла руку, и осколок кристалла превратился в лезвие, поймав свет жестоким мерцанием. С почти небрежной легкостью она полоснула по мне. Лезвие рассекло мое и без того окровавленное плечо, добавив еще один крик боли в симфонию, которую я срежиссировал. Я всё равно пошатнулся вперед, слабо замахиваясь кунаем в сторону её груди. Она даже не потрудилась заблокировать удар. Клинок с безвредным звоном отскочил от её кристальной брони. Её рука метнулась вперед и сомкнулась на моем горле. Давление было мгновенным, перекрывая кислород. Она подняла меня в воздух, как куклу, мои ноги беспомощно заболтались. — Ты правда думаешь, что такой сломленный мальчишка, как ты, может противостоять мне? — её голос был подобен бархату, обернутому вокруг колючей проволоки. Она сжала сильнее, и края моего зрения уже начали темнеть. Мои пальцы впились в её кристаллическое запястье, ногти скребли по гладкой поверхности. Я заставил свои глаза расшириться, позволил им замерцать отчаянием, позволил телу биться, словно я тонул в ужасе. Хватка на моем горле усилилась, кристальные пальцы давили на трахею подобно железным обручам. Каждый вдох давался с трудом, вырываясь из меня короткими хрипами. Мое тело слабо дергалось и извивалось, разыгрывая идеальный спектакль отчаяния. Гурен наклонила голову, в её кристальных глазах промелькнуло холодное любопытство. — Зачем рисковать жизнью, малыш? — спросила она насмешливым, но в то же время почти искренне озадаченным тоном. — Ты ведь знаешь, что умрешь здесь. Так зачем бросаться под удар? Её слова скользнули в звенящую тишину зала. Позади неё я видел Цунаде: парализованную, дрожащую, её золотистые глаза были широко распахнуты, но затуманены страхом. Шизуне лежала на земле, истекая кровью, из последних сил борясь за то, чтобы не провалиться в небытие. Я втянул ту крупицу воздуха, которую мог протолкнуть сквозь раздавленное горло. Мои губы двигались медленно, мучительно, каждое слово вырывалось из меня, как признание под пытками. — Я... не... умру... — я закашлялся, кровь пятнала мои губы. — ...пока не увижу... как Наруто... станет Хокаге... Моё горло свело судорогой, когда её хватка еще больше усилилась, но я заставил себя вытолкнуть последние слова — рваным, дрожащим голосом. — ...Я... обещал... На секунду в пещере повисла тишина, более тяжелая, чем любой удар. Глаза Цунаде расширились, словно мои слова вонзились ей прямо в сердце. Я почти слышал, как резонируют её мысли — хотя они и не были произнесены, они были отчетливо написаны на её лице. То же самое обещание. Тот же безнадежный, безрассудный обет. Тот, что она уже слышала когда-то от другого. Вот как работает гемофобия. Условный рефлекс, выкованный в травме, срабатывающий при виде крови. Цунаде была сильной — даже выдающейся — но сила ничего не значит, когда сам мозг предает тебя. Её тело дрожало, потому что каждый нерв вопил об опасности, каждый синапс прокручивал воспоминание о потере. Мне нужно, чтобы она преодолела это. Чтобы излечить такой страх, логика бесполезна. С инстинктом нельзя договориться. Его можно только переписать чем-то более сильным — эмоциональным весом, способным раздавить паралич. Для Цунаде этот вес мог прийти только от семьи. От лиц тех, кого она потеряла. Её взгляд впился в меня, но я знал — она видит не меня. Она видит Наваки, своего младшего брата, хрупкого и упрямого, улыбающегося даже тогда, когда мир пытался отнять его. Её губы приоткрылись и задрожали. Кулаки сжались по бокам. И тут что-то изменилось. Дрожь прекратилась. Дыхание выровнялось, глаза стали острыми, как заново выкованный клинок. Впервые с начала боя её воля одолела фобию. Я почувствовал, как рука Гурен дрогнула у моего горла. Она готовилась сломать мне шею и выбросить как мусор. Но прежде чем она успела пошевелиться, она застыла. Её глаза метнулись в сторону, в них промелькнуло замешательство. Тело не слушалось. — Ч-что? — прошипела она, борясь так, словно невидимые цепи сковали её конечности. Этой заминки было достаточно для Цунаде. Воздух взорвался. Цунаде рванула вперед, её тело было смазанным пятном чистой мощи и точности. Менее чем за мгновение она преодолела расстояние. Её кулак слабо светился чакрой, а жажда убийства была настолько плотной, что пещера завибрировала. И затем её удар достиг цели. Это не было элегантно. Это не было расчетливо. Это был шторм, сконденсированный в одном ударе. Её кулак впечатался прямо в лицо Гурен, и кристаллическая броня разлетелась в щепки, как хрупкое стекло под кувалдой. Звук отозвался эхом — треск кристалла, хруст костей, сам воздух раскололся под давлением силы. Удар отбросил Гурен назад. Её хватка на моем горле исчезла, пока её тело летело через весь зал, пробивая её собственные кристаллические конструкции. Осколки посыпались дождем, сверкая в тусклом свету, пока её тело скользило по каменному полу. Я упал на колени, неистово кашляя и хватаясь за ушибленное горло, словно был в шаге от обморока. Кровь пятнала мои губы и подбородок. Я посмотрел вверх сквозь полуприкрытые веки на Цунаде. Её плечи вздымались, грудь тяжело ходила ходуном, но взгляд горел ясностью. Дрожь ушла. . . Земля снова вздрогнула, глухой удар эхом разнесся по кристаллическому залу, когда нога Цунаде опустилась на потрескавшуюся поверхность. Моя голова слегка наклонилась, зрение плыло из-за крови, стекающей по лбу. Лицо Гурен было изувечено и залито кровью после удара Цунаде, её челюсть была испещрена красными трещинами там, где кристаллические осколки не смогли её защитить. Она с трудом поднялась, покачиваясь, как марионетка на подрезанных нитях, но всё еще оставаясь опасной. Её тело пульсировало этим слабым мерцанием кристальной чакры, формируя еще одно зазубренное лезвие на запястье. Цунаде рванула вперед, земля взорвалась под её пяткой. Её кулак со свистом прорезал воздух, врезаясь в кристальную защиту Гурен. Осколки брызнули, словно стеклянный дождь, оставляя неглубокие порезы на щеке Цунаде. Она даже не вздрогнула. Еще один удар, еще одна вспышка — Цунаде теснила её назад, шаг за шагом, одним лишь физическим превосходством. Гурен закричала — гортанный, надрывный крик — выбрасывая руку вперед. Десятки кристальных пик вырвались из пола, словно зазубренные копья — мгновенная клетка, призванная пронзить врага. Цунаде взревела в ответ, впечатывая кулак в землю. Почва разошлась с гулким треском, выворачивая пики раньше, чем они успели проткнуть её, и разбрасывая обломки подобно шрапнели. Кровь размазалась по губам Гурен, её нос был сломан, один глаз заплыл. Наступившая тишина была оглушительной. Я выдохнул, мои плечи слегка поникли. Бой был окончен. Но я не мог отдыхать. Мой взгляд мгновенно переместился на Шизуне. Она всё еще была там, осев на землю в луже собственной крови; её дыхание было прерывистым, слабым, почти угасшим. Я оттолкнулся от стены и поплелся к ней, каждый шаг был выверенным. Её грудь слабо вздымалась, губы побледнели. Рана от кристальной пики — глубокая и рваная — обильно кровоточила. Она была в таком состоянии слишком долго. Если Цунаде скоро не займется ею, Шизуне не станет. Я присел рядом, глядя на рану, прослеживая взглядом разрез, глубину и масштабы кровопотери. Моя рука зависла над её животом. «Стоит ли мне спасать её?» Слабое зеленое свечение заструилось из ладони Киётаки, чакра мягко пульсировала, просачиваясь в рану Шизуне. Он удерживал поток, ограничивал его — ровно столько, чтобы закрыть критический разрыв, но недостаточно, чтобы исцелить её полностью. Шизуне слабо зашевелилась, её веки дрогнули. Она не пришла в себя окончательно, но её взгляд — полубессознательный, туманный — остановился на нем. На краткий миг она увидела его лицо: окровавленное, усталое, склонившееся над ней. Она попыталась подобрать слова, но губы двигались беззвучно. И тогда... Зрение подвело её. В этом мареве между сознанием и забвением разум предал её. На долю секунды его залитые кровью черты исказились, превращаясь в иной образ — образ, выжженный в её памяти. Маска. Белая. С крестом. Улыбающаяся. Епископ. Её сердце екнуло. Замешательство и страх вспыхнули даже сквозь туман. Но она не смогла удержать эту мысль. Тело сдалось, веки опустились, и она окончательно провалилась в беспамятство, а воспоминание отступило в бездну угасающего сознания. Я убрал руку, глядя на слегка затянувшуюся рану. Её пульс стал сильнее, ровнее. Она будет жить — достаточно долго, чтобы Цунаде заметила и завершила работу. Наконец, кулак Цунаде нанес сокрушительный удар — точно в челюсть Гурен. На этот раз кристальная броня разлетелась окончательно. Женщина перевернулась в воздухе, с силой врезалась в зазубренную колонну и сползла на пол, наконец-то потеряв сознание. . . — Тч... безрассудный малец! Цунаде уже двигалась ко мне, её глаза были широко распахнуты от смеси ярости и облегчения. Её кулаки были сжаты, но вместо того, чтобы ударить меня, как того заслуживала моя «слабость», она упала на колени передо мной. Зеленое свечение медицинской чакры мгновенно вспыхнуло и на мне, и на Шизуне. Тепло запульсировало в моем израненном теле. Мои раны обожгло жаром, когда ткани начали срастаться. Она работала быстро, эффективно, крепко прижимая ладони к моей груди. — Ты почти истек кровью, идиот, — пробормотала она, её голос дрожал. — Ты мог погибнуть... о чем ты думал, бросаясь на неё вот так? Я слегка повернул голову, заставляя глаза приоткрыться. — ...Сакура. Её руки замерли, взгляд метнулся ко мне. — Где она?! — Она... в порядке, — сказал я тихим голосом, словно каждое слово стоило мне огромных усилий. — Без сознания, но не пострадала. — Я позволил своим губам дернуться в подобии слабой, усталой улыбки. — Я позаботился об этом. Её плечи опустились от облегчения, но гнев вернулся так же быстро. — Ты думаешь, роль героя поможет, если ты сдохнешь? Черт побери, Киётака. Ты должен жить, а не... — её голос сорвался. — ...не разбрасываться собой. Свечение её чакры стало ровнее, и я почувствовал, как мои раны затягиваются плотнее. Но тепло её рук было не просто лечением. Оно было материнским, защищающим, отчаянным. Она опустила голову. — ...Мне тоже стоит извиниться. С самого начала я была недостаточно сильной. Если бы я была другой, Шизуне не оказалась бы в таком состоянии, а тебе не пришлось бы... — она взглянула на мой окровавленный вид, — ...делать всё это. Её вина была осязаемой, тяжелой, как якорь. Я сделал поверхностный вдох, стараясь выровнять голос, хотя легкие ныли. — Не вините себя. Я сам выбрал это. Я обещал. Её глаза резко метнулись вверх. — ...Это обещание. Ты сказал это, когда Гурен душила тебя. Что ты имел в виду? Я позволил своему взгляду устремиться к потрескавшемуся потолку, словно обращаясь к кому-то, кого здесь не было. — Еще когда мы были детьми... Наруто и я дали обещание. Он сказал мне, что однажды станет Хокаге. А я ответил ему... что позабочусь о том, чтобы это случилось. Чего бы это ни стоило. Обещания. Верность. Воля Огня. Убежденность. Это именно то, что Цунаде нужно было услышать от своего ученика, чтобы привязаться. Я почувствовал, как её руки замерли. Тишина затянулась, но она не была пустой — она была наэлектризована, дрожала от старых воспоминаний, которые она никогда не могла отпустить. — ...Наваки, — прошептала она, её губы задрожали. Для неё грань между прошлым и настоящим стерлась. Я больше не был просто её учеником — я был им. Я был её братом, возродившимся перед её глазами. Её руки на мгновение перестали лечить. Она потянулась к груди, её пальцы коснулись ожерелья, которое она носила десятилетиями. Медленно, осторожно она расстегнула его. Зеленый кристалл слабо мерцал, не тронутый временем, но отягощенный трагедией. — Это ожерелье, — тихо сказала она, её голос дрожал. — Это было ожерелье Первого Хокаге, но... Оно проклято. Все, кому я его дарила, погибли — мой брат, мой возлюбленный... — Она держала его в пальцах, свет камня отражался в её полных слез глазах. — Я клялась никогда больше не отдавать его. Но... Она наклонилась вперед, надевая его мне на шею; её ладони задержались на моих плечах. — ...ты не стремишься стать Хокаге. Ты просто хочешь помочь кому-то другому достичь этого. Возможно, поэтому... возможно, именно ты сможешь разрушить его проклятие. Тяжесть ожерелья легла мне на грудь. Я позволил своим пальцам коснуться камня, его холодная поверхность давала ощущение реальности. — ...Спасибо. Что ж, это было неожиданно. Слова были простыми, но их оказалось достаточно. Её чакра снова вспыхнула сильнее, и через несколько минут боль сменилась глухим эхом. Порезы закрылись, синяки разгладились, и только пятна крови остались на моей коже и одежде. Рядом с нами Шизуне лежала неподвижно. Я шевельнулся, задержав взгляд на её бледном лице. — ...С ней всё будет хорошо? Цунаде тут же переместилась к Шизуне, положив обе светящиеся ладони на её рану. Она долго работала в тишине, а затем медленно выдохнула. — Её состояние уже стабилизировалось, — сказала она. — Теперь ей просто нужен отдых. Нам повезло. — Хорошо, — промурлыкал я. Вместе мы поднялись. Мы прошли через поле боя: Цунаде осторожно несла Шизуне, а я переключился на обмякшее тело Сакуры. Она была легкой в моих руках, её розовые волосы были испачканы грязью, лицо казалось умиротворенным. Когда мы перегруппировались, Цунаде перевела взгляд на поверженное тело Гурен. — Живучая, — пробормотала Цунаде. — Нам нужно забрать её в деревню. Я кивнул, и вместе мы крепко связали Гурен, наложив печати на её тело. Её дыхание выровнялось, она была погружена в принудительный стазис. Мы двинулись дальше, неся раненых, пока поднимались по базе. На верхнем уровне мы нашли их. Камеры — с решетками из кристалла, в каждой из которых томилась группа изнуренных людей. Десятки человек. Их глаза расширились, когда они увидели нас; одни отпрянули, другие подползли к решеткам, полные отчаяния. — Пожалуйста... помогите нам... — прохрипел один из них. Кулаки Цунаде сжались. Я осторожно уложил Сакуру у стены и шагнул вперед. Один заключенный поднялся на ноги — высокий, но истощенный, его черты лица оставались резкими даже после долгого голода. Его голос звучал ровно, хотя и слабо. — Меня зовут Геньюмару, — сказал он. В его глазах горел контролируемый гнев. — Мой клан... мы были захвачены Орочимару. Использованы как подопытные. — Его взгляд скользнул по кристаллической тюрьме. — Те, кто остался — это всё, что осталось. Остальные... погибли. Казалось, он понял, что мы враги Орочимару, и решил просить нас о помощи. Чакра Цунаде снова вспыхнула, её лицо потемнело от ярости. — ...Мы освободим вас. Она достала новые печати, прикладывая чакру к кристаллическим замкам. Печати сопротивлялись, но пошли трещины. Кулак Цунаде довершил остальное — разбивая клетки вдребезги. Заключенные побрели вперед, цепляясь за свободу впервые за долгие годы. . . Местоположение: 51 километр от порта. В пятидесяти километрах от порта Шибаку, под бледным мерцанием полускрытой луны, две фигуры в плащах неподвижно стояли в самом сердце пустыни. Дюны вокруг тянулись бесконечно, смещаясь под сухим ночным ветром, и единственным звуком был свист песка, трущегося о песок. Их плащи были глубокого черного цвета, с капюшонами и тяжелые, скрывающие очертания тел. Ничего не было видно, кроме смутных контуров их ртов, когда они говорили. Первым тишину нарушил тот, что стоял на востоке; его голос был низким, расчетливым, размеренным. — Два барьера были пройдены несколько часов назад, — сказал он. — Он в порту. Вторая фигура ответила не сразу. Он слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то далекому, а затем снова опустил подбородок. Из-под его капюшона слабое синеватое свечение освещало нижнюю половину лица. Свет не был естественным — он слабо мерцал, придавая коже фосфоресцирующий оттенок, словно глубоко внутри него горело пламя. — Ясно, — промурлыкал он. Пустыня снова замерла, словно тоже ждала его следующих слов. Наконец, он спросил: — Почему ты привел нас именно к этому моменту? Ответ другого был спокойным, но в нем слышалось нечто мрачное. — Это момент, когда вмешательство Аянокоджи Киётаки нанесло непоправимый ущерб. Светящаяся фигура медленно повернула голову, слабый свет заставил его зубы блеснуть, когда он нахмурился. — Твоя способность обновилась? — Да, — немедленно ответил второй, его голос был ровным, почти механическим в своей уверенности. — В данный момент я вижу семьсот семьдесят две тысячи четыреста шестьдесят восемь возможных временных линий. Тишина повисла между ними. — Каковы наши шансы? — наконец спросил светящийся. Ответ последовал незамедлительно. — Ноль. Это слово упало как лезвие. Губы синеватой фигуры сжались, когда он обернулся; свет под его капюшоном на мгновение отбросил странный силуэт на песок. — Объясни. — Ты прекрасно знаешь: чем меньше ты знаешь, тем лучше, — сказал человек во втором плаще; его тон был тонким балансом между секретностью и предупреждением. — Однако одну вещь я могу сказать наверняка. — Он сделал паузу, позволяя пустынному ветру заполнить паузу. — Во всех семистах семидесяти двух тысячах четырехстах шестидесяти восьми возможных путях Аянокоджи Киётака побеждает в каждом из них, без единой ошибки. Свечение первого слабо дрогнуло, когда он сжал челюсти. — ...Ясно. Значит, другими словами, судьба человечества в наших руках. — Верно. Ветер усилился, дергая за края их плащей и гоня песчинки по их сапогам. — Сколько у нас времени? — Два года с сегодняшнего дня, — сказал второй человек, точно и непоколебимо. — Более чем в половине путей начнется Четвертая Великая Война Шиноби. Через несколько месяцев после этого произойдет то, что запомнится как самая легендарная и великая битва шиноби в истории. Учиха Мадара и Аянокоджи Киётака столкнутся в финальном сражении, которое продлится шестьдесят два дня и шестнадцать часов, прежде чем закончится в пользу Аянокоджи Киётаки. Светящийся напрягся, но промолчал. — ...Я не могу дать тебе точных деталей, — продолжил второй, — но могу сказать следующее: Учиха Мадара был близок к победе в первые часы боя. Однако Аянокоджи Киётака создал новую технику прямо посреди сражения, которая навсегда изменила исход. Этот факт повторяется на каждом пути, который я вижу. Свечение под капюшоном первого стало ярче, когда он медленно выдохнул; звук был полон сдерживаемого разочарования. — Иными словами, у нас есть два года до того, как он станет сильнее меня. — Я понимаю. — Нет, — отрезал второй, и первая нотка эмоций прорезалась сквозь его обычно ровный голос. — Ты не понимаешь. Вот почему мы не можем позволить себе ошибок. У нас есть только один шанс, и мы должны реализовать его идеально. Светящаяся фигура ничего не ответила, лишь слегка повернулась, так что жуткий свет под капюшоном засиял ярче на фоне бескрайних песков. Его молчание тянулось, напряженное, пока второй не заговорил снова. — Обещай мне, — потребовал провидец, — что ты не позволишь личным чувствам помешать нашей миссии. Светящийся повернулся спиной к пустынному ветру, его плащ слабо развевался, когда песок кружился вокруг него. Он ответил не сразу. Когда он наконец заговорил, слова были спокойными, контролируемыми, но тяжелыми от чего-то невысказанного. — Обещаю. Обратный отсчет начался.