Идеальный шиноби

Я стоял неподвижно, и камень под моими ногами все еще излучал дневное тепло, хотя ночь уже начала свое восхождение. С самой вершины головы Четвертого Хокаге деревня расстилалась подо мной, словно тканый ковер. — И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое, ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли. Слова разносились по ветру, пустые, почти поглощенные бездонным небом. Подо мной, едва заметно выгравированные на камне — спрятанные так искусно, что большинство шиноби никогда бы их не заметили, если бы не искали специально — тянулись чернильные следы, похожие на вены в скале. Формула печати мягко пульсировала в моем зрении, живая вопреки десятилетиям эрозии. Работа Минато Намикадзе — одна из его знаменитых телепортационных печатей. Символы были высечены с предельной точностью: 忍愛之剣. 忍 — выносливость, сокрытие. Шиноби. 愛 — любовь, преданность. 之 — связующая частица. 剣 — меч. Меч Любви Шиноби. Или, если быть честнее, Меч Выносливости и Любви. Как поэтично. Как показательно. Минато, при всем своем блеске, был человеком сентиментальным; его гений коренился не только в холодном расчете, но и в привязанности, в вере в то, что деревня достойна его преданности. Эта вера заставила его пожертвовать своей жизнью, женой, будущим — ради этого места. Я слегка наклонил голову; полы моего пальто лениво шевелились на вечернем ветру — мягкое трепетание краев, то поднимающихся, то опускающихся, словно в такт дыханию. Деревня внизу, с ее огнями и людьми, была жива. Однако жизнь сама по себе не является благородной. Рой тоже жив, как жива и гниль. Существование Конохи — это вечный цикл верности и предательства, конструкт идеалов, сталкивающихся под знаменем выносливости. Полумеритократическая монархия, маскирующаяся под демократию силы. Хокаге решает, старейшины манипулируют, кланы маневрируют. А остальные — пешки — маршируют, сражаются и умирают. Воля Огня — не более чем эвфемизм. Сказка, рассказанная детям, чтобы они шли на войну, не спрашивая, кто зажигает огонь, кто его питает и кто в нем сгорает. Я закрыл глаза. На мгновение воцарилась тишина. Затем в чертогах моего разума слабо зазвучала музыка — Симфония №40 соль минор Моцарта. Мелодия, в которой переплелись элегантность и отчаяние, мрачная, но упорядоченная, почти высмеивающая сцену передо мной. Это было неуместно, да, но в этой неуместности и заключалось совершенство. Исполнять такое произведение на фоне так называемой Воли Огня было противоречием, которым я наслаждался. Воздух здесь был чуть прохладнее, резче, тоньше. Я чувствовал, как легкое изменение давления касается моей кожи. Каждый вдох наполнял легкие ясностью; каждый выдох уносил лишний вес. Коноха. Шахматная доска, выставленная напоказ. В шахматах вы никогда не двигаетесь свободно. Каждая фигура ограничена своим предназначением, своими лимитами и траекторией. Первые ходы — это всегда переговоры: пешки смещаются вперед, робкие, осторожные или жертвенные. Только после их хода пробуждаются настоящие фигуры: слоны, кони, ладьи. Одна пешка — и доска меняется. Слон, вырвавшись на свободу, становится хищником — режет диагонали, приковывает внимание, заставляя следить за своими размашистыми дугами. Он может доминировать, да, но только если остальные фигуры поддерживают его. Ставить всё на одного слона — безумие; он никогда не был предназначен для единоличного правления. Вместо этого настоящая игра всегда происходит в другом месте. Гамбит. Я всегда восхищался гамбитом — не потому, что он красив, а потому, что он первобытен. Вы приносите жертву не из щедрости, а из расчета. Вы выставляете пешку, возможно, коня, искушая противника верой, уверенностью, жадностью. Гамбит — это искусство потери, превращенное в театр неизбежности. Он не элегантен по умолчанию. Он может рухнуть, раствориться в хаосе, в слепом обмене фигурами, где ни одна из сторон не получает преимущества. И все же в умелых руках он позволяет полностью миновать утомительный миттельшпиль, перетаскивая доску в ранний эндшпиль, где короли оказываются под ударом, а исход проясняется гораздо раньше, чем ожидалось. Мои пешки находятся в движении уже давно. У них даже есть база в Стране Травы, небольшие перемещения в Стране Волн. Обмены в Стране Рисовых Полей. Иными словами — игра по углам доски. Незначительные движения, отвлекающие маневры, нити в гобелене, который кажется хаотичным, но имеет лишь один мотив. Ладьи. Вот что всегда было целью. Освободить их. Поставить их в центр, где они смогут высвободить свою неумолимую силу — вертикальную, горизонтальную, бескомпромиссную. Ладьи не плетут узоров и не танцуют; они покоряют. Они заставляют доску раскрыться. И когда ладьи выходят на поле, королю больше не спрятаться за пешками. И здесь, на краю деревни, я должен спросить: где сейчас наша партия? Что ж, пойдем по порядку. Прежде всего, посмотрим на результаты моей личной стороны доски. После возвращения с Цунаде, неся на себе тела Шизне и Сакуры, все еще пребывавших без сознания, а также нашего пленника, я был вынужден пройти быстрый медицинский осмотр. Как только мои сломанные ребра были подлечены, меня отпустили отдыхать, в то время как двух других раненых членов команды поместили в госпиталь до их пробуждения. Цунаде же потащила пленницу — Гурен — в кабинет Хокаге, откуда ту, скорее всего, передадут в очень уютное место, известное как Отдел Допросов и Пыток. --- Тускло освещенная комната находилась глубоко в недрах Отдела Пыток и Допросов Конохи. Скудно обставленная лишь простым металлическим столом и стульями, она была спроектирована так, чтобы дезориентировать и оказывать психологическое давление. Железная дверь со скрипом открылась на ржавых петлях, и двое оперативников АНБУ втолкнули пленницу внутрь. Гурен держалась прямо, несмотря на путы на запястьях — наручники, подавляющие чакру, приглушали естественное сияние ее Стихии Кристалла. Ее длинные светло-голубые волосы острыми прядями спадали на плечи, обрамляя лицо, в котором читались и элегантность, и высокомерие. Красные глаза горели холодным презрением — взглядом человека, абсолютно уверенного в величии своего господина. Даже в этом враждебном месте ее осанка оставалась прямой, а подбородок — слегка приподнятым, словно сам факт того, что ее приволокли сюда, был ниже ее достоинства. За столом сидел Ибики Морино, один из самых грозных дознавателей Конохи. Он не шелохнулся, когда она вошла, и не оторвал взгляда от тонкой папки, лежавшей перед ним. Его присутствие было подавляющим даже в неподвижности — гора мышц в темной стандартной одежде. Протектор, туго повязанный на голове, частично скрывал длинные зазубренные шрамы, пересекающие его череп — трофеи жизни, полной битв и пережитых пыток. Его лицо было словно высечено из камня: глубоко посаженные глаза скрыты под тяжелыми бровями, выражение лица застыло в дисциплине, говорящей о непоколебимом терпении. Тишина между ними была преднамеренной и тяжелой. АНБУ усадили Гурен на стул напротив него и ушли без единого слова; лязг закрывшейся за ними двери отсек их от внешнего мира. Несколько мгновений Ибики ничего не делал — он просто перевернул еще одну страницу в папке, и шорох бумаги был единственным звуком в комнате. Гурен ответила на его молчание ухмылкой, сузив алые глаза. Едва заметный изгиб ее губ нес четкое послание: он ее не сломит. Ибики наконец поднял взгляд. Его холодные, немигающие глаза впились в ее. Он смотрел на нее несколько долгих секунд, словно взвешивая само ее существование на безмолвных весах значимости. Затем, плоским, гравийным тоном, лишенным интонаций, он заговорил. — Имя. Происхождение. Принадлежность. Слова были рутинными. Ему не нужны были ответы; он хотел увидеть, как именно она решит отказать. Когда человек отдает что-то малое — даже имя — это приоткрывает дверь для того, чтобы отдать большее. Базовый трюк: если кто-то может сказать это, он сможет сказать и то. Гурен вздернула подбородок, в ее алых глазах все еще горел огонек презрения. Ее ухмылка была резкой, пренебрежительной. — Как мило. Ты думаешь, я стану тратить время господина Орочимару, сообщая тебе даже это? Она отказала не потому, что верила, будто им неизвестно ее имя, а потому, что была слишком горда, чтобы дать Конохе хоть что-то, даже самую малость. Ее высокомерие заставляло ее относиться к этой просьбе как к чему-то недостойному ее внимания. Ибики мгновенно это зафиксировал, но даже не моргнул. Его изуродованное лицо оставалось каменным, а тишина давила на нее, как тиски. Она откинулась на спинку стула, наручники негромко звякнули; ее поза оставалась царственной, несмотря на оковы. — Ты не заслуживаешь знать мое имя. Ибики сделал пометку в папке, не поднимая глаз. Его тон оставался ровным, безучастным. — Любопытно. Пауза. — Твое маленькое убежище в Стране Ветра, — начал он спокойным, размеренным голосом. — Порт на краю пустыни, замаскированный достаточно хорошо, чтобы обмануть торговцев. Внутри... — Он растягивал слова, его тон был почти клиническим. — Десятки камер. Пленники со шрамами — следами экспериментов. Ожоги от чакры. Уродливые наросты. Половина из них едва живы. Он наблюдал за ней немигающим взглядом, оценивая малейшие изменения, то, как ее ноздри раздулись всего один раз, прежде чем она их усмирила. — Подземные туннели, расходящиеся во всех направлениях, — продолжал Ибики, — ветвящиеся под пустыней. Пути снабжения вдоль границ, скрытые, эффективные. И дворянин — лорд Кенса. — Его рот скривился в чем-то, что не было улыбкой. — Уважаемая фигура при дворе Ветра, торгующий сиротами, как скотом, скармливая их играм твоего господина. Гурен оставалась неподвижной, ее алые глаза были прикованы к его глазам, губы изогнулись в едва заметной ухмылке. Но ее рука почти неощутимо дернулась в наручниках. Ибики наклонился ближе, его изуродованная голова отбрасывала тень на стол. — Конечно, это лишь одна из его операций. Есть еще объект в Стране Волн... Впервые ее маска треснула. Не полностью. Лишь на долю секунды. Ее челюсть сжалась, ухмылка застыла по краям. В глазах промелькнуло замешательство, прежде чем она его прогнала. Ибики не подал виду. Он просто закрыл папку с размеренным спокойствием, как будто дело уже было решено. В голове Гурен мысли закручивались от раздражения: «Страна Волн? О чем говорит этот человек? Я никогда не слышала, чтобы господин Орочимару упоминал о такой базе». Ибики успешно выяснил, что второй пленник из Страны Волн не имел отношения к Орочимару. — Гэнюмару, — продолжил он. Глаза Гурен сузились при звуке незнакомого имени, но она сохранила маску. — Один из пленников, которых оставил твой господин, — продолжал Ибики. — Он заговорил. Это привлекло ее внимание, хотя она и не подала виду. Она вздернула подбородок, пытаясь изобразить пренебрежение. — Пленники слабы. Они скажут что угодно, лишь бы прекратить свои страдания. Он скрестил руки на столе. Его покрытые шрамами костяшки пальцев были бледными под светом лампы. — Не было никаких страданий, которые нужно было прекращать. Не для них. По словам Гэнюмару, его и его клан держали в камерах месяцами. Никаких экспериментов. Никаких увечий. Никаких убийств. Гурен уставилась на него. — Странно, не так ли? — настаивал он, его голос все еще был спокоен. — Что Орочимару, который прокладывает свой путь сквозь плоть и кровь без колебаний, держал людей живыми и нетронутыми. Целый клан. Ее челюсть сжалась, но она заставила лицо оставаться нейтральным. — Ты просто закидываешь удочку. Я не клюну. Ибики подался вперед, тени углубили морщины на его изуродованном лице . — Портовая база. Подземные туннели. Десятки нетронутых камер. Никаких трупов. Никаких улик торговли органами, хотя условия для этого были идеальными. Что оставляет только один вывод. Он позволил словам упасть, как камни. — Орочимару был нужен запас живых людей. Для чего-то. Воздух между ними сгустился. Гурен не отрывала от него алого взгляда, но внутри у нее все сжалось. Пленники. Освобождены. Все. Осколок осознания прорезал ее гордость. Планы господина Орочимару, какими бы они ни были, были сорваны из-за того, что она не смогла удержать базу. Ногти впились в ладони, но наручники удерживали ее руки. Ибики наблюдал. Он видел вспышку разочарования в ее глазах, едва заметное дрожание губы, когда она стиснула зубы. Он медленно поднялся со стула, возвышаясь над ней весом целой горы. Его присутствие заполнило комнату — не громкое или агрессивное, но удушающее в своей спокойной уверенности. — Обычно, — сказал он голосом, охрипшим от возраста и опыта, — я предпочитаю не торопиться. Играть. Снимать один слой за другим. Он сделал паузу; жара в комнате ощущалась острее, лампа над ними тихо гудела. — Но ты, — продолжил он, сузив глаза, — ты служишь Орочимару. А это значит, что боль не сработает. Ты уже отдала себя ему, телом и душой. Я мог бы содрать с тебя кожу заживо, и ты бы захлебнулась собственной кровью прежде, чем выдавила бы хоть слово. Он намеренно похвалил ее верность, тем самым подпитывая ее эго, которое он определил как ее главную слабость. Затем Гурен снова ухмыльнулась, ее гордость разгорелась, как пламя, не желающее гаснуть. Ее голос был резким, издевательским. — Чертовски верно, болваны. Можете пытать меня сколько влезет — я ничего не скажу. Ибики изучал ее еще одну долгую секунду, затем повернулся к тяжелой стальной двери. Его слова, когда они прозвучали, были тихими и окончательными. — Вот почему мы перейдем на следующий уровень. Петли простонали, когда дверь распахнулась. Жар из коридора хлынул внутрь вместе с тихим звуком шагов по камню. В камеру вошел человек. Он был высок, его поза была спокойной, но источала авторитет. Длинные светлые волосы доходили до поясницы, слегка топорщась на макушке и переходя в хвост. Его глаза были светло-зелеными, пронзительными, но собранными, вправленными в волевые, красивые черты лица. Линия челюсти была резкой, осанка — безупречной; он был утончен в той мере, в какой Ибики с его шрамами и массой — нет. — Она вся твоя, Иноичи, — сказал Ибики, и его глубокий голос был ровным. Светловолосый мужчина перевел взгляд на связанную куноичи. — Хм, — просто ответил глава клана Яманака. --------------------------------------------- ( -> Перспектива Аянокоджи) Ее плачевное положение можно считать моей виной. Примерно два года назад, после первого предательства Забузы, я отправил его в Страну Волн, чтобы основать небольшую вспомогательную базу, в основном для наемнической деятельности с целью увеличения фондов и доходов Скрытой Травы. Я также использовал его местоположение и наемничью репутацию, чтобы успешно распространить в Стране Волн слух об их существовании. После этого я использовал этот слух как основу для отправки анонимных сообщений Джирайе. Даже если бы он попытался проверить источник, он легко обнаружил бы — с помощью своих обычных методов сбора информации — что анонимная группа, связавшаяся с ним, действительно существует. Он увидел бы, что они в основном занимаются наемничеством вдали от Страны Огня, и в силу специфики своего ремесла вполне могут обладать той информацией, которую прислали. Они также вполне могли знать его самого, поскольку он — заядлый путешественник, часто посещавший Страну Волн для «исследования» местных «социальных пороков». В конечном итоге это привело Джирайю к обнаружению присутствия Акацуки в Стране Ветра, а также лорда Кенсы, дворянина-марионетки, которого Орочимару использовал в качестве прикрытия. Естественно, обнаружив причастность Орочимару, Джирайя обратился бы к единственному другому человеку, достаточно сильному и влиятельному, помимо Хокаге — к Цунаде. Разумеется, я не мог знать, кто именно будет защищать порт, и не предполагал, что это будет обладатель улучшенного генома. Я слегка раздосадован тем, что ее потенциалу позволили пропасть впустую. Но возвращаясь к нашей доске — мой искусственный инструмент, скорее всего, тоже вовлечен в интересную дискуссию. --- Снаружи камеры, тремя комнатами левее, проходил другой допрос, однако он был совершенно иным по тону и сути. В камере сидел мальчик лет двенадцати с длинными прямыми черными волосами, одетый в деловую форму — белую рубашку с опаленным рукавом, испачканную после последнего боя, и туго завязанный черный галстук. Его мягкое лицо делало его больше похожим на девочку, чем на мальчика. Несмотря на свое шаткое положение, Хаку сидел расслабленно, на его лице играла спокойная, нейтральная улыбка. С противоположной стороны стола на него смотрел мужчина с седыми волосами, в маске, закрывающей рот, и протектором Скрытого Листа, скрывающим левый глаз. Его взгляд был нейтральным, но суровым. Какаши Хатаке лично взял на себя роль дознавателя для этого мальчика. Несмотря на его нынешнюю должность наставника генинов, он был бывшим капитаном АНБУ — более чем квалифицированным для этой задачи. После нескольких секунд молчания Какаши заговорил своим обычным небрежным тоном. — Я Хатаке Какаши, джонин Конохи. Я буду задавать вопросы. В отличие от Ибики, который пытался заставить Гурен назвать имя, чтобы открыть путь к извлечению информации, Какаши выбрал другой подход. Он первым назвал свое имя, пытаясь превратить допрос в равноправный обмен сведениями. Губы Хаку изогнулись в мягкой, вежливой улыбке. — Можете звать меня Хаку. Для меня большая честь познакомиться со знаменитым Какаши Шарингана, хотя... — Он оглядел комнату. — Должен признаться, эстетическое оформление этого пространства не в моем вкусе. Какаши с удовлетворением отметил, что Хаку назвал свое имя; похоже, он был открыт к диалогу. — Ты не особо многословен был во время пути в деревню. Почему стал таким разговорчивым сейчас? — Я просто чувствовал, что атмосфера между вами и вашим учеником не оставляла места для светских бесед. Какаши вздохнул. — Ты знаешь, почему ты здесь? — Честно говоря, я немного в замешательстве. У меня была небольшая стычка с вашим учеником, но неужели это действительно требует моего пленения? Лично я не сделал ничего против Скрытого Листа. Какаши кивнул. — Это правда. Твой захват — не исполнение долга перед деревней. Это личный выбор. Это была уникальная возможность. После стольких лет отсутствия зацепок у него наконец появилось что-то реальное. Что-то, что могло прояснить все необъяснимые события последних лет. — О? В таком случае, спрашивайте. Я отвечу вам в меру своих способностей, Хатаке-сан. Какаши был слегка удивлен его открытостью, но жаловаться не приходилось. — Я ценю это. Он впился взглядом в глаза Хаку. — Почему ты сражался с Саске? Хаку ответил плавно: — Он напал на мою базу. — Ты заявляешь о самообороне? — Нет, — мгновенно ответил Хаку. — Намерения были взаимными. — Не хочу переступать границы как допрашиваемый, но почему вы не спрашиваете обо всем этом его самого? — Я просто проверяю подлинность твоих слов, — сказал Какаши. Хаку слабо улыбнулся. — Вот как? На самом деле Какаши действительно не знал, почему Саске сражался с Хаку. Единственное, что Саске сказал ему — это что он преследовал Забузу, чтобы узнать больше об Итачи, наткнулся на этого мальчика с силой льда и начал с ним бой. На данном этапе Какаши не доверял самому себе, не говоря уже о словах Саске. Какаши продолжил: — Ты встречал Саске раньше? — Нет. Это была наша первая встреча. Какаши кивнул. — Каковы твои отношения с Забузой Момочи? Хаку улыбнулся и уверенно ответил: — Он мой семпай. — Семпай? Не пояснишь? Хаку слегка откинулся назад и посмотрел в сторону, подбирая слова. — Посмотрим... он напоминает суррогатного отца, чьи расспросы часто бьют мимо цели, но искренность его намерений перевешивает несовершенство внешних проявлений привязанности. Какаши на мгновение потерял дар речи. — Ты не из знати? Твои обороты речи кажутся необычайно изысканными для наемника. — Благодарю. — Это был вопрос, а не комплимент. — И я ответил на него не из вежливости, а... Можно сказать, у меня был контакт с благородными сословиями. Какаши кивнул. — Где сейчас Забуза? — Я не знаю. — А что насчет пользователя костей? — Кого? — С Забузой был пользователь костей. — Понятно... но я не имею представления о такой личности. Какаши не знал, верить ему или нет, но его это не особо заботило. Его истинная цель была только впереди. — В таком случае... я перейду к главному. — Каковы твои отношения с Епископом? — Так вот оно что... — Губы Хаку изогнулись в слабой, понимающей улыбке. — Думаю, я точно понимаю, какая у вас проблема, Хатаке-сан. Видимый глаз Какаши сузился. Он не ответил, ожидая продолжения. — Ваша проблема — не человек, — мягко сказал Хаку, почти с благоговением. — Я бы сказал... она скорее теологическая. Какаши моргнул. Теологическая? Он никогда раньше не слышал этого слова. Неужели этот мальчик пытается сменить тему? Но Хаку заметил сомнение в его молчании и сменил тон. — Позвольте мне показать вам, Хатаке-сан. Он выдохнул. На мгновение Какаши показалось, что сам воздух стал холоднее, словно в комнату просочилась зима. Его глаз расширился от шока. «Наручники, подавляющие чакру... они на него не действуют?» Какаши мгновенно напрягся. Если мальчик все еще может использовать чакру, почему он не сопротивляется? Нет... всё не может быть так просто. Наручники подавляют почти всё. Но... возможно, его контроль настолько отточен, что даже крошечных фрагментов чакры, которые он может извлечь, достаточно, чтобы проявить улучшенный геном... Его мысли были прерваны. Прямо из дыхания Хаку в воздухе материализовалась идеальная снежинка — крупная, кристаллическая, сияющая, как драгоценный камень, выточенный самой зимой. Она парила над столом для допросов, невозможным образом зависнув в пространстве. — ...Монстр, — пробормотал Какаши себе под нос. — Посмотрите внимательнее, Хатаке-сан. — Тон Хаку был спокойным, почти как у учителя, объясняющего простую истину. — До того как я создал снежинку, стол был пуст — бессмысленен. Если хотите, назовите это пустотой. Снежинка медленно начала таять, по краям образовались капли. — Но после появления снежинки... родилась чистая, высшая форма материи. Что-то более сложное, чем окружающая ее пустота. И всё же пустота немедленно пытается развратить ее, затащить обратно в нейтральность, в небытие. Какаши нахмурился. Мальчик говорил загадками. Последний фрагмент льда растворился в воде, блестевшей на поверхности стола. — Теперь снежинка — это ничто, — продолжал Хаку. — Бессмыслица. Потому что она осмелилась стать чем-то большим, чем ничто, в мире, построенном на бессмысленности. Однако... Он прижал палец к воде. Капли снова кристаллизовались, снежинка восстановилась на глазах у Какаши — еще более прекрасная, более сложная, чем прежде. — ...Если снежинка ищет свой смысл за пределами пустоты, за пределами стола... если она соединяется с высшим бытием... — Хаку указал на свой палец, источник возрождения. — ...тогда она может стать чем-то большим. Какаши молчал. Он совершенно запутался в этой странной логике, но не мог отвести глаз. — Вы можете подумать, Хатаке-сан, что на этом столе есть три различных состояния: тепло, которое плавит, нейтральность пустоты и холод, который поддерживает снежинку. Глаза Хаку расширились, их ясность почти пугала. — Но это иллюзия. На этом столе есть только два истинных состояния: сила, которая поддерживает снежинку... и всё остальное. Ни больше. Ни меньше. Снежинка мерцала в последний раз — и исчезла в небытии. — И ваша проблема, Хатаке-сан... — Голос Хаку опустился до шепота, в котором слышались и доброта, и неизбежность. — ...заключается в том, что вы уже видели снежинку и не понимаете, почему она до сих пор не растаяла. Он откинулся назад с мягкой улыбкой. — Но не волнуйтесь. Это всего лишь вопрос времени. Вам нужно лишь набраться терпения. Какаши сузил глаз. — Ты встречал Епископа? — Я позволю себе ответить еще на три вопроса, — ровным голосом произнес Хаку. — Да, дважды. — Когда? — Три года назад. Значит, они встречались. Какаши подался вперед, на мгновение замолчав и просчитывая варианты. — Опиши мне его. Взгляд Хаку стал отсутствующим, словно он воскрешал в памяти воспоминание. — Бледное лицо, прямые черные волосы, черные глаза... улыбающаяся маска с крестом над левым глазом. — Это был третий, — пробормотал Какаши про себя, хмурясь. — Где ты его встретил? Хаку издал долгий тихий вздох. — Простите, Хатаке-сан... но вы исчерпали свои попытки. Терпение Какаши подходило к концу. — Хватит игр. В Листе есть отдел по чтению памяти. Если ты что-то знаешь — я это выясню. Выражение лица Хаку осталось спокойным, почти сожалеющим, но решительным. — Жаль... но на этом я заканчиваю разговор. ---