Зависимость

Нил не первый раз задумывается о том, чтобы съехать. Попроситься обратно в комнату к Мэтту, лишь бы не чувствовать навязчивого присутствия, которое, как ему казалось, он в состоянии вытерпеть — не плаксивая девчонка, в конце-то концов. Но больше нет смысла отрицать, что тихое дыхание Эндрю не дает ему уснуть, что Нил старается улизнуть в тот момент, когда кому-то из них нужно переодеться, и не задерживается на кухне, чтобы лишний раз не завязывать диалог или не натыкаться на еще более неперевариваемое молчание. И если раньше это откликалось фоновым раздражением и неудовлетворенностью, то теперь, после пережитого, одна мысль о том, что с этим всем придется иметь дело снова и снова, кажется настоящей катастрофой. Нил почти не помнит, как они доехали обратно до Лисьей башни и какими событиями был наполнен вчерашний вечер — все перемешалось, осталось в воспоминаниях бессвязным распухшим месивом, приправленным ядовитыми мыслями и единственным отчетливым осознанием, словно наконец-то кто-то додумался написать для Нила черными буквами на большом белом холсте: этот путь ведет в никуда. Множество вариаций одного и того же вывода крутилось в его голове весь вечер, а затем и всю ночь, и усталость под утро вновь превратилась в намерение без вектора — новоприобретенное знание требовало выхода, требовало немедленных действий и начала какой-то пресловутой «новой жизни», о которой трубили из каждого угла, как о самом действенном способе избавиться от всех проблем. Нил хорош в том, чтобы бросать все и начинать сначала. Он умеет без сожаления избавляться от вещей и оставлять за плечами бесполезные воспоминания о городах, странах, людях и других мелочах вроде ежедневной рутины, которую каждый раз приходилось выстраивать заново. Сейчас все по-другому — он знает, он не готов бросить экси, Пальметто и Лисов, он ни за что бы этого не сделал даже под дулом пистолета, но знакомое чувство вновь подстегивает его бежать, обещая безопасность. И Нил бежит. Отправляется на пробежку, в очередной раз надеясь на то, что проблемы останутся в общежитии, внутри знакомых стен и среди пропитавших подушку ночных мыслей. Сейчас неважно, что потом к ним придется вернуться — сейчас в фокусе внимания мягкие ритмичные удары кроссовок об асфальт и контроль дыхания. Теплый ветер, клонящееся к горизонту солнце и знакомый маршрут, которого вскоре становится недостаточно. Нил не хочет обратно. Он садится на лавочку перевести дыхание и обнаруживает, что надел ветровку Эндрю. В кармане пачка сигарет и даже какая-то наличка. Становится хуже. Конечно, Нил не выкинет ветровку посреди города, да и по-детски это как-то. На мгновение он даже застывает от собственных неуместных мыслей, потому что каждую значимую вещь, связанную с Эндрю, следует сохранить, и это желание Нил даже не старается анализировать или как-либо для себя оправдать — просто ему так хочется. Он добирается пешком до автовокзала и садится на автобус до соседнего города. В дороге спокойнее, даже если за ним уже никто не гонится, и больше не придется искать себе ночлег под чужим именем. Вид мелькающих деревьев за окном успокаивает, помещает в знакомое ощущение мнимого контроля, и Нил спустя полчаса наконец-то может выдохнуть и собраться с мыслями: совсем без эмоций не получится, он понимает, но пора расставить приоритеты и перестать преследовать десятки призрачных «если бы», которые обещали им с Эндрю счастливое совместное будущее. Оказывается, что взаимность — еще не гарантия. Ответные чувства и желания могут быть равнозначными, но обстоятельства могут быть сильнее. Страхи могут быть сильнее. Много чего может быть сильнее, и Нил впервые чувствует, что по-настоящему готов сдаться. Чувство похоже на апатию, от которой медленно накрывает холодным опустошением — оцепенение от осознания неспешно пробирается в конечности, и даже взгляд больше не ловит проносящиеся за окном картинки. Как Эндрю справится с этим? Нилу придется выстраивать собственную стену из равнодушия, чтобы их обоюдные попытки вытрясти друг из друга душу прекратились. Придется ставить на первое место собственную жизнь и собственную боль, потому что желание помочь друг другу только замкнет круг заново. В понимании Нила фаталистичность заключена лишь в условиях и предназначении. Все остальное вариативно на твое усмотрение, иначе не было бы смысла и не было бы ценности выбора и жертв, принесенных в его угоду. В состоянии перманентного стресса важна каждая деталь: гипертрофированная внимательность и сотни действий, которые не получится выполнять на автомате, потому что каждое из них имеет слишком большое значение и любое может стать ошибкой. Если бы Нил был фаталистом, он был бы уже мертв. Недавний трип остался в воспоминаниях зажеванной пленкой: размытые бессвязные кадры перемешались с отчетливыми перенасыщенными картинками. Нил ни за что не смог бы восстановить их в хронологическом порядке, но несмотря на это он чувствовал — многое из пережитого было настоящим. Он был собой, и Эндрю был собой. Спящие инстинкты самосохранения позволили им не прятаться за броней из опасений и предосторожностей. И этот резкий контраст ударил по нему так больно, что переживать подобное больше не хотелось. Нила передергивает от своего первого импульсивного желания вернуться в то состояние, где Эндрю наконец-то был слишком близко. Кажется, что эйфорический приход связан именно с этим, а не с искусственным выплеском нужных гормонов, и Нил осаживает себя в тот же момент, как только ловит эту мысль за хвост: очевидное заблуждение стоит оставить на том этапе своей жизни, с которым он собирается попрощаться. Если раньше над словом «наркотики» настойчиво мигала тревожная табличка со словом «опасность», то сейчас ее тусклый свет едва можно рассмотреть — слишком легко обмануться незнанием первого опыта и сложно связать собственные впечатления с множеством поучительных историй, в которых люди оказывались заложниками добровольного саморазрушения. Глупости. Ники знал, о чем говорит, но этот путь — тоже путь в никуда. Нилу неинтересно получать ту желанную безусловную взаимность от человека под кайфом. Ему нужен тот Эндрю, который подпустил к себе несмотря на множество всяких «но» и позволил остаться рядом. Нил не готов вырвать из себя собственные системы защиты и уважает желание Эндрю не делать того же самого. Это — неотъемлемая их часть. Накачивать мозг химией, чтобы иметь возможность идти в обход — наитупейшее решение. К тому моменту, как автобус доезжает до конечной, солнце уже садится за горизонт. По ощущениям, в дороге прошло часа полтора. Нил оказывается совсем один на переполненном людьми вечернем автовокзале и лишь на секунду ловит тревожность — пока не вспоминает, что его лицо уже давно примелькалось на всех каналах со спортивными новостями. Он проходит всего полквартала и заглядывает в неприметный продуктовый магазинчик, только потому что нестерпимо хочется пить. Это все немного мерзко. Как и ноющее слабостью тело, и необходимость периодически шмыгать носом, потому что разъебаная слизистая доставляет определенный дискомфорт. Нил оплачивает бутылку воды деньгами Эндрю. Идти некуда. Серые сумерки наваливаются удушающей тяжестью, несмотря на то, что остывший осенний воздух беспрепятственно забирается в легкие, помогая остужать измученную болью голову. Нил усаживается прямо на бордюр, потому что вынужденная остановка влечет за собой неожиданный упадок сил, который в моменте застает его врасплох. Голос разума нашептывает, что все можно пережить. Что эмоции выгорают со временем, и несоизмеримо ставить их в один ряд с уже пережитыми проблемами, которые вообще-то имели прямое отношение к угрозе жизни и безопасности. Несмотря на это, невнятная паника вновь подбирается к самому горлу — Нил не представляет, каким образом еще просуществует рядом с Эндрю три года. Обманываться и убеждать себя, что станет легче, нет никакого смысла. Он знает, что будет только хуже. Он знает, и это осознание давит на плечи, на голову, заставляет склоняться еще ниже к земле, потому что задача практически невыполнимая — где-то на грани тех возможностей, на которые у Нила есть ресурсы. Их придется собрать в одну кучу, обратиться к своим самым темным резервам и еще взять откуда-то авансом, чтобы продержаться так долго. И даже этот период кажется милосердием по сравнению с тем, что ждет его после выпуска. После выпуска Эндрю, разумеется. Нил подкуривает сигарету. Обжигается знакомым никотином и обнаруживает внутри себя целое наслоение непрошенных ассоциаций — одна хуже другой, выбирай на здоровье. Потеря Эндрю ощущается как потеря якоря. Утрата перманентного чувства безопасности и опоры, хотя у Нила имеется свой собственный ориентир — остается надеяться на него, даже если сейчас не получается черпать оттуда достаточно уверенности для необходимого заземления. Не получается убеждать себя, что у Нила все еще есть дом, близкие люди и мечта — все это кажется пустым и неважным, это не так, это не правда, он получил больше, чем мог когда-либо мечтать, он не понимает, почему напоминание себе о самых больших обретенных ценностях сейчас похоже на жалкое утешение. Эндрю будет делать вид, что их никогда ничего не связывало. Будет делать это очень умело, и Нил должен постараться, чтобы не провалиться в тот момент, когда он больше не сможет не верить. Когда воспоминания начнут походить на бредовые фантазии, а все годы существования сведутся к мыслям о нескольких месяцах, наполненных смыслом. Перспектива до того откровенно хреновая, что Нил не справляется даже с тем, чтобы сделать нормальную затяжку — гипервентиляция преданно сопровождает внутреннюю истерику. Хочется бросить все, рассказать Эндрю, согласиться на что угодно, отказаться от себя, потому что Нил не переживет, если увидит кого-то другого рядом с ним — не сможет не думать о том, сколько позволено этому человеку и почему. Нил начнет искать причины в себе, не сможет спать в бесконечных и бесполезных попытках отыскать ошибку, будет изводиться от невозможности повернуть время вспять и исправить неуловимое что-то, которого, возможно, даже никогда не существовало. В груди неумолимо распухает от неспособности сделать нормальный вдох. Нил жмурится и тычется лбом в собственное колено, опирается на вытянутую руку о холодный асфальт и теряет всякую логику в рассуждениях — не остается ничего, кроме оголенных эмоций и вязкого страха задохнуться прямо на темной улице незнакомого города. Острое чувство одиночества — не то, с чем ожидал столкнуться Нил, когда бежал из привычной обстановки. Приходится цепляться за знакомые образы и медленный размеренный счет — уже отработанная схема. Голова кружится от временной дезориентации в пространстве, и Нил неподвижно сидит минуту-две, три, пять, до тех пор, пока сознание не перестает метаться в лихорадке. Первое слепое движение — нервно потянуться в карман за телефоном. Нил запоздало понимает, что никакого телефона у него с собой нет. Вторая мысль догоняет следом — наверняка кто-то уже пытался ему дозвониться за эти несколько часов. Приходится брать себя в руки, снова открывать бутылку с водой подрагивающими пальцами и переживать тошноту. По ощущениям еще даже не поздний вечер, так что Нил должен успеть добраться домой до того, как все начнут ложиться спать. Заставлять волноваться тренера из-за своего отсутствия — истинная нелепость, выслушивать нотации о собственной легкомысленности и забывчивости — и того хуже. Нил возвращается на автовокзал, сверяет время на информационном табло с расписанием и усаживается на лавочку ждать положенные двадцать минут до последнего рейса. Ногам в шортах прохладно. Мозг, вернувшийся к реальным проблемам, теперь подкидывает ядовитое чувство презрения к недавно пережитому приступу отчаяния. Нил будто наконец-то трезвеет, обретает возможность посмотреть на себя со стороны холодным взглядом, и то, что он видит — уже не влезает ни в какие рамки. Злость на самого себя накатывает в одно мгновение. Воспоминания за последние пару суток теперь приправлены совсем другой эмоцией — брезгливым отвращением к собственной слабости. Нил снимает с себя ветровку как только садится в автобус. С каждым оставленным позади километром хладнокровие вытесняет собой все остальное, что нагоняло липкую панику от собственного бессилия. Беспощадность к самому себе нарастает в груди крепкой ледяной коркой: если в моменты уязвимости и отчаяния Нил полезет на стенку и попутно начнет рвать на себе волосы — этого никто не увидит. Злость и на себя, и на Эндрю больше не расплескивается отравленной желчью — на этот раз она приобретает форму мрачной решимости, выстраивается в глухую защиту, готовую обороняться и принимать даже самые тяжелые удары. Нил и не думает медлить с решением некоторых проблем — шмоток у него по прежнему немного, так что переезд не займет более получаса. Соседство с Джеком теперь видится проблематичной перспективой исключительно для самого Джека. До Лисьей башни Нил добирается так же пешком, несмотря на то, что это занимает еще не меньше часа. Перед Ваймаком за возможно созданные поводы для переживаний он извинится завтра утром. Настроение совсем не располагает к тому, чтобы оправдываться и пускаться в искренние извинения. Дверь в их комнату не заперта. Сидящий на диване Ники слишком явно округляет глаза и облегченно расслабляет плечи. Во взгляде Кевина — осуждение. Ветровка небрежным движением летит на вешалку. — Нил!.. — Я ходил прогуляться, — обрывает Нил взволнованного Ники и бесится из-за их недоверия. Кевин бросает выразительный взгляд на часы, что раздражает еще больше. Нил не ребенок и не нуждается в их опеке. — Надо сказать, что ты вернулся, — подрывается Ники с дивана, но рука Кевина поспешно его останавливает. — Нет, лучше я. Кевин скрывается в коридоре, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Нилу откровенно плевать на чужое беспокойство — наутро он немного остынет и тогда, возможно, будет готов признать свою вину, но сейчас ему хочется только свалить из этой комнаты как можно быстрее и избежать ненужных расспросов. — Где твой телефон? Мы все обзвонились. Нил наливает себе стакан воды и осушает его тут же, залпом. Это сходит за достаточную причину для того, чтобы оставить вопрос Ники без ответа. Телефон обнаруживается лежащим рядом с телевизором, где Нил его не оставлял, — с темным экраном и севшей батарейкой. Нил засовывает его в карман и быстро оглядывает комнату на наличие своих вещей: университетская спортивная кофта на вешалке, кружка, подаренная Элисон, что-то еще наверняка придется забрать из стирки в ванной… Шум из коридора едва ли останавливает Нила от того, чтобы пойти в комнату за сумкой, но Ники настороженно поднимается со своего места в тот момент, когда дверь громко бьется о стену. Нил едва успевает обернуться. Скулу обжигает внезапным ударом. Голова безотчетно дергается набок, ноги отступают на пару шагов назад, но следом прилетает еще — левая половина лица взрывается болью, а перед глазами мелькает белыми вспышками. Эндрю даже не дает ему оклематься — от следующего удара Нил заваливается назад, прямо на журнальный столик, который под тяжелым весом разлетается вдребезги. Под затылком звонко хрустит. Бесконечная секунда уходит на то, чтобы продраться сквозь писк в ушах и острую резь по всей задней части головы. Раскаленный в крови адреналин подстегивает реагировать мгновенно — Нил шипит озлобленное «отъебись от меня» и успевает приложить лицо навалившегося следом Эндрю о собственное колено. Эндрю выбирается из захвата без каких-либо усилий — его сжатый кулак снова бьет беспощадно, прицельно и резко, раз за разом обрушиваясь всей своей бесконтрольной яростью. Нил пытается цепляться за его шею — не жалеет сил и ненавидит так искренне, что свирепое желание сделать больно в ответ перекрывает даже инстинкт самосохранения, которому становится не до шуток. Ники кричит, что они друг друга поубивают, кто-то еще забегает в комнату, Кевин оттягивает Эндрю назад, обхватив поперек корпуса, и это позволяет Нилу от всей души прописать тому ногой в живот. Эндрю выглядит по-настоящему дико: — Сука, — голова вновь откидывается на хрустящие осколки стекла. В глазах темно. Под правой ладонью липко. Кто-то подбегает ближе, и Нил, пользуясь передышкой, едва поднимается обратно на локтях, чтобы надломленно повернуться на бок и сплюнуть кровь на пол. Череп нестерпимо звенит от боли. Перед глазами плывет черными пятнами, Нил с трудом фокусирует перед собой взгляд и думает о том, что если сейчас ему прилетит еще раз, то щека впечатается прямиком в стеклянную крошку. Удара не случается. Эндрю дергается в чьих-то руках под настойчивые требования успокоиться. — Предупреждаю по-хорошему, — хрипит он сквозь тяжелое дыхание, но секундой позже Ники все равно сгибается пополам, не успев отреагировать на угрозу. Вмешивать в разборки остальных не хочется. Левая сторона лица медленно немеет, а голова кружится так сильно, что тянет за собой противное чувство тошноты. Нил на пробу трогает языком внутреннюю сторону щеки и обнаруживает разорванное в кашу мясо. — Отпустите его, — он откидывается ноющим затылком на пол и прижимает к носу костяшки пальцев. — Нормально все. — Ничего не нормально, посмотри на себя… — Свалите все, — не выдерживает Эндрю и вырывается из захвата резким движением. Весь он — натянутый нерв и открытая угроза. Нил надеется, что у остальных хватит благоразумия прислушаться, потому что Ники выглядит взволнованным, и даже Кевин сомневается. Стоящий чуть поодаль Аарон смотрит настороженно, в глазах Рене — искренняя горечь. — Мы разберемся, — обещает Нил. — Все в порядке. Судя по недоверчивым взглядам, вид у него не очень, и чувствует он себя ничуть не лучше — на более убедительное сопротивление нет никаких сил. Но комната неуверенно приходит в движение, и после тихого щелчка двери наконец-то наступает тишина. Звон в ушах мешается с нестройным стуком сердцебиения. — Ты думал, что я сбежал, — понимает Нил, выдавливая из себя слова сквозь стиснутые легкие. Он не дурак, он знает, что такое страх потери, и как сильно тот может ослепить в бесконечном ожидании. Но Эндрю полный идиот, если действительно посчитал, что Нил способен бросить все из-за импульсивной истерики. Теперь на другой чаше весов стоит не только экси. — Ты придурок, — раздраженно выдыхает Эндрю и через какое-то время опускается рядом на корточки. — Мне все равно. — Я тебя ненавижу, — взгляд светло-карих глаз прямой и серьезный, а грудь все еще поднимается в нестройном тяжелом дыхании. — Придумай что-нибудь новое, — безучастно советует Нил. Напоминание не задевает его хоть сколько-нибудь — не задевало никогда. — Заткнись и иди промой свою руку. Эндрю помогает ему встать, не особенно осторожничая в своих действиях, даже когда Нил сдавленно шипит от боли в плече. Окровавленная ладонь горит под напором воды из под крана, но выбора нет — приходится стискивать зубы и методично промывать израненную кожу от острых осколков. Нил неуместно собран и отказывается анализировать то, что произошло: думает о завтрашней тренировке и о своей способности держать клюшку как полагается, которая теперь под вопросом. О том, что ребята потребуют объяснений, и лучше бы им их дождаться, прежде чем докладывать обо всем Ваймаку и Эбби. О том, как непрофессионально тянуть личные проблемы в команду — в голову некстати лезут воспоминания о правилах Воронов, которые наконец-то обретают смысл… — Я говорил с Би. Глухой голос Эндрю, оперевшегося о столешницу со сложенными на груди руками, не вяжется с его отведенным в сторону взглядом. — О чем? Вода, стекающая с ладони наконец-то теряет свой розовый оттенок. — О том, что я бегаю от самого себя. Нил не сразу улавливает смысл фразы и медленно закрывает кран, запрещая себе делать какие-либо выводы раньше времени. — Когда? — Сегодня, — слишком легко говорит Эндрю и едва слышно невесело хмыкает. — Иронично получилось. — Что именно? — не понимает Нил. — Что как только я решил признаться в этом самому себе, ты пропал. Нил отрешенно ловит мысль, в которой успел разувериться за последние сутки — у Эндрю тоже есть уязвимости. И даже не удивительно, что первой реакцией после их обнаружения и демонстрации была мгновенная и неприступная защита. Однако Нил чувствовал себя слишком израненным, чтобы думать о чьих-либо переживаниях, кроме своих собственных, и не собирается мучиться чувством вины по этому поводу. — Подумал, что нет смысла издеваться друг над другом. Я ушел, чтобы пережить это решение, — говорит он прямо, даже не стараясь приукрасить то откровенно хреновое состояние, которое заставило его это сделать. Боль от прижатого к ладони полотенца заставляет сдерживать злость и шумно выдыхать через нос. Нил откидывает его в сторону и заставляет себя успокоиться. — Кстати, я там тебе наличку задолжал. Эндрю никак не реагирует на очевидный предлог слиться с разговора. Нил не выдерживает его долгий взгляд, наполненный безрадостным ожиданием неизвестно чего. Устало поворачивает голову и безропотно позволяет смотреть себе в глаза, потому что прятать больше нечего — он уже вывернулся наизнанку, уже сказал и сделал больше, чем когда-либо мог себе позволить. Это все еще готовность отдать все до последнего, но не готовность унижаться. — Я не врал, — говорит Эндрю. Нил качает головой, потому что он бы и не посмел так думать. — Я знаю, — это нисколько не упрощает ситуацию в их случае. — Что изменится, Эндрю? Внутри ноет больше, чем снаружи, потому что рефлексы Нила выдрессированы: надежда влечет за собой боль, и неизвестно, как долго еще ему придется ломать себе шею в слепом нежелании принимать эту действительность. Как он может верить себе и своим обещаниям? Почему их снова оказывается недостаточно? — Я не знаю, — честно отвечает Эндрю. — Без понятия. Не надейся, что я начну оставлять по утрам записки и водить тебя на свидания. Нил не может удержаться от нервного смешка. — Думаешь, я хочу, чтобы ты водил меня на свидания? — Чего ты от меня хочешь, Нил? — взгляд Эндрю прямой и серьезный, но Нил и не думает прятаться. Ему не нужны общепринятые ритуалы, он не собирается вешать ярлык на эти отношения и не стал бы загонять Эндрю в какие-либо рамки, которые самому Нилу не знакомы. — Тебя. Не сбегай от меня и не делай вид, что все это для тебя ничего не значит. Голова Эндрю бессильно падает назад и упирается в кухонный шкафчик. Нилу плевать, если это не то, что он хотел услышать — ему больше нечего потребовать, даже если и это слишком многое. — Свяжем друг друга бесполезными обещаниями? — бесстрастно интересуется Эндрю. Нил начинает злиться на этот пренебрежительный контекст, потому что его обещания не бесполезные, и обещания Эндрю — тоже. Они имеют силу, они дают больше, чем отбирают. Почему Эндрю готов требовать выполнения условий сделок, но не готов принимать чувства, заключенные в слова? Неужели из двух зол ему кажется меньшим то, при котором им двоим еще неизвестно сколько придется мучить друг друга отсутствием определенности? — Чего ты от меня хочешь, Эндрю? — настойчиво спрашивает Нил, возвращая вопрос. — Почему тебя перестало устраивать то, что есть? — Я знал, что ты больше не выдержишь, — после затянувшейся паузы медленно проговаривает Эндрю. — Так это твой компромисс? — неверяще выдыхает Нил. — Не утруждай себя одолжениями. Ему неинтересны уступки и добровольное мученичество. Он знает, что дело в другом, но проблема заключается еще и в том, как Эндрю решит объяснить это все для себя — какое название даст и какие роли отведет им самим. Либо они оба открывают глаза прямо сейчас, либо нет смысла разговаривать дальше. Нил старается убедить в этом самого себя, потому что слишком болит голова и слишком мало сил на протест. Он не собирается вновь обнаруживать себя на грани отчаяния, но Эндрю хочет от него чего-то, и так велико желание ткнуть его носом в собственные слабости и провалы — все и так очевидно. Нил тоже умеет бить безжалостно, даже если не кулаками, а словами, и он больше не чувствует в себе терпения, чтобы продолжать идти с осторожно вытянутыми руками на одичалого хищника. — Это не компромисс, — не соглашается Эндрю. — Лишь в какой-то степени, потому что я не могу требовать от тебя гарантий. — Так потребуй, — предлагает Нил, не сдерживаясь в интонациях. Эндрю переводит на него взгляд, полный глухого отрицания. — Нет. — Потребуй, Эндрю, — настаивает Нил и отрывается от раковины, чтобы подойти ближе и не дать возможности сбежать. Плечи Эндрю напрягаются, в глазах — неприкрытая опаска. — Нил, не надо, — предупреждает он, и в его голосе отчего-то больше отчаяния, чем угрозы. Как назло, Нилу откровенно плевать на осторожность и на собственные чувства, которые рискуют быть отвергнутыми. Он стоит тут на ногах на самому неизвестных пределах, так что хуже уже не станет. — Эндрю Джозеф Миньярд, — Нил смотрит ему в глаза и проговаривает каждое слово, — я буду с тобой до тех пор, пока ты сам не откажешься от меня. В наступившей тишине слышно только взволнованное дыхание, и Нил даже не пытается разобраться, кому оно принадлежит. Эндрю продолжает ровно смотреть в ответ, словно никак не может поверить в то, что Нил все-таки сказал это. А потом выходит из кухни и хлопает дверью так сильно, что даже отсюда слышно, как на пол прихожей сыпется пыльная крошка. Нил даже не вздрагивает. Ощущает, как наконец-то схлынуло, может пощупать внутри себя пустоту и безэмоциональное ничто, но чует нутром, что это — капитуляция. Знает, что раненому зверю Эндрю нужно время на то, чтобы прийти в себя, пусть и в одиночестве. Теперь затылок, щека и бровь горят почти нестерпимо, и Нил на какое-то время съезжает на пол, позволяя себе просто переждать навалившуюся заново боль. Перетерпеть и привыкнуть к ней настолько, чтобы сгрести мысли в кучу и вспомнить, где можно найти пачку сигарет. Он распахивает окно и усаживается на подоконник — никотин вперемешку с ночным воздухом необъяснимым образом заставляет расслабляться все ноющие мышцы. Нил чувствует себя вымотанным и обессиленным настолько, что едва может держать глаза открытыми. В какой-то момент фильтр обжигает пальцы. Нил выкидывает бычок и достает из пачки последнюю сигарету. Нет никаких гарантий, что у них получится. Что они не выйдут из этих отношений еще более сломленными, даже если тот опыт, который уже есть, позволяет им чувствовать друг друга острее. Нил уже увяз по самое не хочу, и Эндрю тоже, потому что позволил этому случиться. Дальше — сложнее, но сложнее не обязательно хуже, привычное чувство преодоления подсказывает Нилу, что они на правильном пути, потому что все самое ценное достается именно так. Смиренное ожидание заставляет его бросать взгляд на часы всего пару раз. Эндрю возвращается спустя тринадцать минут. Подходит молча, тянется к шее и вынуждает наклонить голову вниз. Нил дергается, когда на затылке жжется и стекает мокрым за ворот футболки. В нос безошибочно ударяет запах медикаментов. — Эбби знает? — спрашивает Нил, потому что находит странным, что она еще не здесь. — Нет, в тачке взял. На лице зреет немеющая опухоль, левый глаз уже заплывает. Эндрю не возится долго — швыряет бутылек в сторону, когда Нил дергается в очередной раз, и изнеможденно отступает назад. Нил перехватывает его прежде, чем успевает обдумать это решение — сейчас он слишком устал, чтобы взвешивать каждый шаг. Эндрю не сопротивляется. Позволяет притянуть к себе, застывает на какое-то время, а затем расслабляется в плечах и тихо выдыхает куда-то в шею. Все собственные системы защиты скоропостижно рушатся — Нил готов пережить последние сутки еще сотню раз ради этого момента. Он может пересчитать по пальцам случаи, в которых ему было позволено находиться настолько близко без какого-либо сексуального подтекста. Пальцы непроизвольно сжимаются на футболке Эндрю сильнее, игнорируя боль в изрезанной руке. — На этот раз, — тихо говорит Эндрю под самым ухом. — Если ты попробуешь сбежать, я убью тебя. Это — тоже обещание, Нил знает и не стал бы принимать его за пустые угрозы, но едва ли в нем можно найти смысл. — Я не сбегу, — растерянно заверяет он. — Я не смогу просто, я же… У меня больше ничего нет. Эндрю не отвечает. Поверил или нет — непонятно. Теперь Нил тоже не знает, что ему делать, куда девать то, что так настойчиво просит выхода и трепыхается в груди загнанной птицей в страхе испортить все одним неосторожным действием. — Я хочу встречное обещание, — просит он. — Пообещай, что не станешь отбирать у меня возможность понять тебя. — Ты и так меня понимаешь. — Я боюсь ошибиться. — Не беси меня, — отстраняется Эндрю. — Это не разрешение. Это такое же равнозначное решение, как и твое. Нил смотрит в его глаза и почти задерживает дыхание. Отчего-то не знает, что сказать, и не знает, хватит ли всех его усилий для того, чтобы оправдать внезапно врученное доверие. — Тебе страшно, — понимает Эндрю. «Мне тоже» — безошибочно считывает Нил в его взгляде. Очень хочется больше не думать и не сомневаться, потому что все самое страшное позади, а демоны больше не бессмертные — Нил только что в этом убедился, хотя все еще боится праздновать свою победу. Рука Эндрю тянется, чтобы закрыть окно, не позволяя упасть еще глубже в противоречивые ощущения. — Все будет нормально. Пойдем, надо позвонить Эбби. Эбби открывает перед ними свой кабинет через полчаса. Досадливо поджимает губы и молча работает пинцетом, выковыривая из затылка Нила стекло. Нил жмурится, но терпит, потому что вид у Эбби и без того обеспокоенный. Она не задает лишних вопросов, но просит объяснить все Ваймаку хотя бы по телефону. Эндрю звонит сам и без всякого стеснения берет всю вину на себя, мимоходом упоминая о том, что Нил «заслужил». Разговор выходит коротким, и Нил надеется, что назавтра к нему не пристанут с тактичными вопросами или, еще того хуже, не отстранят от тренировки. К тому моменту, как Эбби заканчивает и выходит из кабинета, у него перемотана голова и залеплена повязкой добрая часть щеки. Эндрю подходит ближе и на оценку подхватывает Нила за подбородок. Нил выдерживает не больше трех секунд внимательного взгляда, а потом утыкается лбом в черную футболку на животе Эндрю. — Все в порядке. — Я больше не буду жалеть Джека, — предупреждает Эндрю, дошедший до каких-то своих непонятных выводов. Если таким способом он проявляет свою территориальность, то Нил не против. — Оставь ему способность бегать по полю. Эндрю не спорит, но Нил не дает ему отстраниться, потому что не желает больше наблюдать тщательно скрываемую горечь, выбивающуюся из под маски раздражения. — За тебя стоит бороться, Эндрю, — он знает, что Эндрю будет сложно принять эту правду, но им пора разобраться с этим. — Я ни о чем не жалею. — Не говори так, — глухо просит Эндрю, но Нил мотает головой, потому что должен поделиться еще кое-чем. — Я хотел сказать тебе еще вчера, — порывисто выдыхает он. — Что многое понял. Что Ники оказался прав: есть вещи гораздо важнее побед и экси, и… — Я знаю, Нил. Ладонь Эндрю привычным движением сжимается на шее, и все наконец-то встает на свои места. Больше нет необходимости говорить, потому что даже невысказанное становится очевидным, и Нил в облегчении прикрывает глаза, цепляясь обессиленным сознанием за единственные слова Эндрю, имеющие сейчас значение: Все будет нормально.